– Хочешь, завтра встретимся и вместе отправимся на ланч? – спросила я. – Я могу попросить Марту приготовить для нас что-нибудь, чтобы взять с собой в Гайд-парк. Мы даже можем прогуляться вокруг Серпантина.

нять образ кича 1990-х годов и дешевых лент. В первые годы мы с Марком пытались упросить его изменить старый сайт 1998 года. Он сказал, что нам даже не нужен сайт – что успех компания передается из уст в уста. «В каком веке ты живешь? – гадала я. – Или, скорее, на какой планете ты живешь?» Чтобы считать все это нормальным, Кит Раньер должен был жить в другом мире.

Но за пониманием правды о NXIVM последовали переживания о себе. О боже мой, я в культе. СМИ. Мачеха… Все эти годы люди говорили, что это культ, и были правы. Я была не права. Я вспомнила, как мой агент дразнил меня, говоря, что я еду в Олбани, чтобы обрить голову и пить козью кровь. Я вспомнила, как одна из близких подруг просила поговорить с ее мужем Пепе, который «провел исследование деятельности NXIVM» и не обрадовался результатам.

Натаниэль улыбнулся с легкой грустью.

– Я готова ответить на все его вопросы, – сказала я подруге.

– Может быть, мы сможем устроить запоздалую прогулку в честь твоего дня рождения вокруг пруда на следующей неделе? Мне, конечно, хотелось бы знать, что вы с дядюшкой Кадавром затеваете в том мини-домике ужасов, – в его глазах вспыхнула искорка беспокойства. – Меня тревожит, что ты видишь всю эту кровь. Это не может быть полезным для слабых женских нервов.

В кафе Пепе сел со мной, показывал все негативные статьи о NXIVM и попросил меня объяснить их. Я спокойно рассказала о компании очернения: как Кит сделал столько хорошего в мире и как общество отказывается от прогресса. Недавно один из наших учеников в Нью-Йорке начал ходить на занятия ПУР. Он страдал от синдрома Туретта, тика и выкрикивал оскорбления во время интенсива. «Побочный эффект»

– Вот как? Где в медицинском словаре сказано, что женщина не может справиться с подобными вещами? Или душа мужчины состоит из другого материала, которого нет в душе женщины? – пошутила я. – Я и не представляла себе, что мои внутренние органы состоят из ваты и котят, а твои – из стали и деталей парового двигателя.

его работы на «Полосатом Пути» проявился в снижении числа приступов и проявлений тика. Нэнси и Кит пытались повторить то же самое с другими пациентами с синдромом Туретта и получили поразительные результаты. Они словно бы нашли лекарство от этого синдрома и даже сняли красивый фильм, документируя процесс с пятью участниками, которые так же быстро показали положительные результаты. Именно такой вид доказательств удерживал меня в компании до конца NXIVM. Я открыла ноутбук, чтобы показать Пепе трейлер фильма про синдром Туретта, но он закрыл его.

Его голос смягчился, когда он заговорил о том, что его действительно тревожило.

– Отец с ума сойдет, если обнаружит, чем ты в действительности занимаешься. Боюсь, его представление о реальности сейчас сильно пострадало. Его иллюзии начинают… внушать тревогу.

– Я верю, что в этом есть и что-то хорошее. Но я спрашиваю о плохом.

– Почему это?

Этот тяжелый разговор с Пепе посадил семя сомнения во мне. Он призвал меня подумать – должна же быть доля правды во всех статьях, накопившихся за все эти годы. Действительно ли Кит терял миллионы Бронфман на рынке акций? Кем были эти несовершеннолетние девушки, в отношениях с которыми его обвиняли? Что насчет исков? Впервые я осознала, что не знаю ответов.

– Недавно утром я… я застал его, когда он точил ножи и разговаривал сам с собой, когда думал, что все еще спят, – он потер виски, его улыбка угасла. – Возможно, он думает, что сможет заколоть микробов до того, как они проникнут в наш дом.

Нас учили не задавать вопросы, хотя было о чем задуматься. Наше с Марком открытие подтверждало, что я не безумна… Но с каждым новым фактом о NXIVM приходили и новые вопросы о себе. Я тупая? Я действительно купилась на все это? Почему я оставалась в компании так долго?

Это была действительно тревожная новость. В последний раз, когда на отца нашло такое, он заставлял меня надевать на лицо маску каждый раз, когда я выхожу из дома, чтобы избежать заражения через дыхание. Хоть я и любила считать себя выше таких вещей, как тщеславие, мне очень не понравились взгляды, которыми меня награждали, когда я рисковала выйти из дома. Снова пройти через это было бы мучительно.

До этого момента я боялась, что они опубликуют мои материалы для DOS, но, поговорив с Марком, поняла, что это бред. Наш договор о конфиденциальности защищал только Марка, но почему-то и мне так было спокойнее. Впервые за долгое время мы общались свободно словно двое друзей.

Я постаралась изобразить широкую улыбку.

– Ты слишком волнуешься, – я поцеловала его в щеку, а потом пошла к двери, легкомысленным тоном сказав напоследок: – Если не станешь осторожнее, ты в конце концов лишишься всех своих роскошных волос.

– Помнишь, как ты говорил о той группе женщин? – спросила я его. – Марк, я часть ее. Меня позвала Лорен, и все хуже, чем ты думаешь. Они клеймят нас.

Натаниэль в ответ рассмеялся.

– Они делают… что?! – Марк был в ярости. Это он привел меня в эту организацию, а я привела многих других. Он чувствовал свою ответственность, как и я. – Нужно выбираться, к черту гарантии. К черту их! Все это очень опасно, Сара. Я думаю, это секс-торговля.

– Я это учту. С днем рождения, Одри Роуз. Очень надеюсь, что ты прекрасно проведешь время, что бы ты там ни задумала. Но будь осторожна. Ты же знаешь, дядя бывает немного… сумасшедшим.

Моя голова уже кружилась. Казалось, что пол уходит из-под ног и мир вокруг меня двигается. Это глюк в матрице. Складывалось впечатление, что голова сейчас взорвется.



Мы четыре часа обсуждали все подробности по телефону и соединяли воедино элементы пазла, чтобы понять всю картину. Марк признался, что многие годы он призывал меня больше вкладывать в компанию, инвестировать, развивать отношения с Китом, потому что так ему велели руководители. Это словно вирус. Я полностью этого не понимала, потому что Кит хорошо умел держать нас в отдельных «камерах», подальше

Двадцать минут спустя я стояла в подвале, в лаборатории дяди, привыкая к ужасному запаху чужого кошмара.

друг от друга. Он и внутренний круг использовали благородные идеи о мире и превратили нас двоих в главных спикеров, которые приводили тысячи людей, чтобы Кит мог выбирать того, кого хотел. Они взывали к нашей внутренней морали, а эта тактика, как я позже узнала, была характерна для культов.

Мертвая плоть издает тошнотворный, сладковатый запах, и, чтобы привыкнуть к нему, требуется некоторое время. Свежие, неповрежденные трупы источают запах, напоминающий запах тушки цыпленка. Запах тел людей, умерших несколько дней назад, игнорировать несколько сложнее, каким бы опытом общения с ними ты ни обладал.

Мэри Энн убили меньше чем сутки назад, и сильный запах дохлой крысы свидетельствовал о том, что ее смерть была жестокой. Я помолилась про себя за ее неупокоенную душу и истерзанное тело перед тем, как переступить порог помещения.

А в это время я думала: «Вау, вот система, которая действительно говорит о том, чем нужно заняться в мире, а не просто ведет пустые разговоры». Но это были и не просто пустые разговоры, они разрушали жизни людей и их тела.

Газовая лампа под потолком бросала мрачные тени на обои с рисунком под парчу; две знакомые фигуры склонились над трупом, лежащим на столе для вскрытия. Не надо было быть гением, чтобы прийти к выводу, что это труп, который мы обсуждали во время нашего утреннего урока, а второй человек в комнате – это мой возмутительный соученик.

Как только мы с Марком положили трубки, я стала лихорадочно названивать Сюзанне и попросила ее сразу же прийти ко мне. Мне нужен был союзник. «Но я веду интенсив!» – запротестовала она. «Просто скажи, что у тебя срочное дело по семейным обстоятельствам и приходи сюда». До этого момента все кусочки пазла парили в моей голове, пока я пыталась понять частью чего я стала, но переломный момент наступил, когда я попросила Сюзанну взглянуть на клеймо внизу моего живота.

Я по опыту знала, что нельзя мешать дяде во время исследования улик, и была особенно благодарна ему за это правило, когда он снова начал описывать Томасу изувеченную шею жертвы – еще более детально. Эта женщина показалась мне чем-то знакомой, и я невольно стала воображать себе ее жизнь до наступления такого печального конца.

– Во-первых, – сказала я ей, – тебе такое не поставят.

Возможно, были люди, которые ее любили, муж или дети, и в этот момент они оплакивают ее гибель, и им теперь все равно, что ей выпала тяжелая судьба.

Мы вышли на свет… И там она внимательно рассмотрела метку и поняла, что это не символ, олицетворяющий элементы природы.

– Видишь? – спросила я ее. – Это «Э» и «М». Как думаешь, это значит «Эллисон Мэк»?

У смерти нет таких предрассудков, как положение в обществе или пол, как у живущих людей. Она является одинаково за королями, королевами и проститутками, часто оставляя сожаления живым. Что бы мы могли сделать иначе, если бы знали о столь близком конце? Я прогнала от себя эти мысли. Слишком близко я подошла к той опасной двери чувств, которую уже заперла на замок.

Сюзанна внимательно изучила буквы. Но потом она резко повернула голову, и выражение ее лица изменилось. Она взглянула прямо на меня.

Мне необходимо было отвлечься, и, слава богу, это место идеально подходило именно для этой цели. Полки из красного дерева тянулись вдоль стен всей комнаты, уставленные сотнями стеклянных банок с образцами. Их тщательно занесли в каталог и выставили в алфавитном порядке: дядя поручил мне эту работу прошлой осенью, и я только недавно ее закончила.

– Сара, – сказала она, – тут есть «К» и «Р».

Всего я насчитала почти семьсот разных образцов – великолепная коллекция даже для музея, не говоря уже о частном доме.

КитРаньер.

О.

Я провела пальцем по ближайшему ко мне законсервированному образцу: бирка на нем, подписанная моим мелким почерком, гласила, что это поперечный срез лягушки. Слабый аммиачный запах формалина пропитывал все в этой подземной берлоге, заглушая даже сладковатый запах тления, но он, как ни странно, успокаивал. Я тихо взяла печень, которую вчера сама извлекла, и поставила на полку. Это мое первое собственное добавление к коллекции.


Боже.


Мое внимание привлекло то, что я приняла за одежду мисс Николс. Пятна крови с трудом можно было различить на темной материи, однако, учитывая особенности нападения, я понимала, что они там есть. Маленькие ботиночки на шнуровке покрыты грязью; грязь испачкала стол, на котором они лежали. Ботинки были сильно поношены, что свидетельствовало о ее бедности.


Мой.


По моей спине пробежала дрожь, никак не связанная с мрачной процедурой, которая происходила в противоположном конце комнаты. Поддерживать низкую температуру в этой части дома было необходимо, иначе образцы слишком быстро разлагались.

Сюзанна взяла меня за руку, чтобы поддержать, и помогла сесть. Нет. Нет. Нет. Я посмотрела на Сюзанну – мою подругу, не мою рабыню, – и в ее глазах было столько грусти. Глядя на ее милое лицо, я поняла большую разницу между нами. У меня есть клеймо. У нее – нет. Тело Сюзанны осталось нетронутым только по счастливому стечению обстоятельств. Так и будет, если я смогу на это повлиять.

Не стесняющее движений платье из муслина, которое я теперь надела, служило плохой защитой от холодного воздуха, но я предпочитала работать в нем, а не в более нарядном платье с корсетом, хотя руки покрылись гусиной кожей.

Сюзанна присела рядом со мной. В моей голове пронеслись воспоминания о десятках, сотнях вещей, на которые я соглашалась за все эти годы. Ничто не было тем, чем казалось.

Я обвела взглядом противоположную от меня стену, где лежали медицинские журналы и инструменты, которые постороннего человека могли немного испугать. Изогнутое, похожее на серп лезвие ножа для ампутации, пилы для костей, внушительные стеклянные и металлические шприцы были бы вполне уместны в том готическом романе, которым так увлекались в детстве и я, и Натаниэль, – он назывался «Франкенштейн». Их легко можно было принять за дьявольские приспособления, если человек имел склонность к таким предрассудкам… как отец.

На тот момент меня уже нельзя было разубедить в том, что Кит управляет DOS. Они годами готовили нас к этому, учили, что женщины должны уважать мужчин и слушаться их. Они проповедовали, что наш лидер самый этичный гуманный человек в мире, но в одно мгновение я ясно увидела, кто же такой Кит Раньер. Мне понадобилось двенадцать лет, чтобы наконец

Потустороннюю тишину помещения нарушил голос дяди, который перечислял основные факты, такие как рост, пол, цвет волос и глаз, одновременно осматривая тело в поисках других травм, полученных жертвой в момент убийства. Эти факты я уже помнила по записям в моем журнале.

обрести свое мнение. И помогла мне несмываемая метка на теле.

Я смотрела, как Томас делает заметки в медицинской анкете с механической точностью; на его пальцах появилось еще больше чернильных пятен, чем вчера в классе. Делать записи входило в мои обязанности во время подобных процедур. Я терпеливо стояла, вдыхала химический воздух и слушала тихие звуки, издаваемые разрезаемой плотью, пытаясь не обращать внимания на тошноту, поднимающуюся в желудке. Мне всегда требовалось несколько минут, чтобы привести в порядок нервы.

Как только мы увидели инициалы Кита, я сразу же позвонила Марку, и у нас сложилась почти вся картина происходящего. Ниппи был раздражен, потому что Марк недавно ушел из нового курса ОЗ III, который они должны были вести вместе. Моего мужа даже не было в городе, и я не могла с ним поделиться тем, что узнала. Он улетел на восток на встречу выпускников колледжа, и я почему-то решила, что все пройдет лучше, если он все услышит от Марка. Почему-то казалось, что это более безопасный вариант, словно я не нарушала свою клятву ничего не говорить. Я спросила друга: «Ты сможешь рассказать об этом Ниппи? Пожалуйста?»

Через несколько мгновений дядя заметил, что я стою в углу, и подал мне знак надеть фартук и присоединиться к ним.

Когда я подошла ближе к трупу, словно закрылась какая-то дверь между моим сердцем и головой, оставив все эмоции по другую сторону. Когда я стояла над трупом, я больше не видела ту женщину, какой мертвая была при жизни. Я видела лишь покинутую оболочку, и мною овладело сильнейшее любопытство.

И, снова составив отдельный договор о неразглашении, они согласовали время звонка. И тогда Марк рассказал моему мужу, что меня заклеймили. Марк был в Лос-Анджелесе, а Ниппи – в Нью-Йорке. Я же в Ванкувере. Если бы только мы все находились в одном городе… Так сложно оставаться в одиночестве теперь, когда все раскрылось.

Эта женщина превратилась из приятной на вид женщины в еще одно безликое тело; этим летом я достаточно часто имела с ними дело. Обрывки ткани прикрывали некоторые части ее тела, чтобы соблюсти пристойность, хотя в ее состоянии не было ничего пристойного.

Но я также испытывала облегчение, зная, что теперь не только я буду устраивать долгие прогулки и пытаться понять, что теперь делать. Двое людей, которым я доверяла больше всего, поддержат меня. Наши звонки между тремя городами длились часами: мы пытались понять, что делать, чтобы вернуть свою жизнь.

Ее кожа имела более бледный цвет, чем тончайшая посуда ручной работы, которую мама унаследовала от своей бабушки из Индии, за исключением подбородка, где виднелся темный синяк. Тяжелая жизнь уничтожила ту нежность, которая прежде была свойственна ее облику, по моим представлениям, и смерть не была доброй к ней, когда заключила ее в свои беспощадные объятия.

Все вместе мы решили вести себя как обычно. Нам предстояла обязательная ежегодная встреча на саммите коучей на следующей неделе в Олбани. Ниппи, Марк и я согласились, что мое отсутствие привлечет слишком много внимания. «Жду не дождусь встречи с Тобой!» – написала я Лорен. Мы запланировали провести время вместе на следующей неделе.

По крайней мере, глаза у нее были закрыты. Больше ничего мирного в ее облике не было. По словам дяди, у нее не хватало пяти зубов и на языке также имелся разрез: он свидетельствовал о том, что ее, вероятно, ударили или сбили с ног, и она потеряла сознание перед тем, как ей перерезали горло. Это были самые щадящие повреждения.

29 мая я полетела в Нью-Йорк, чтобы отпраздновать день рождения Ниппи. Я не виделась с ним лично с моего решения уйти и тряслась от нервов и нехватки сна, когда он встретил меня у двери дома родителей в Манхэттене. Бессонные ночи и полет с маленьким ребенком оставили меня почти без сил. Мой муж обнимал меня и растирал спину, пока я отдыхала, насаждаясь силой и теплом его тела, вдыхая его запах. Я так боялась, что он не поймет, но теперь через четыре месяца после того, как Лорен заставила меня принести клятву верности и посвятить себя DOS, мы с мужем оказались на одной стороне.

Мой взгляд переместился на низ живота, в левой части которого зияла огромная рана. Дядя Джонатан на занятии не преувеличил: эта рана была неровной и очень глубокой. Несколько меньших ран тянулись вдоль правой стороны торса, но они были не такими глубокими, насколько я могла судить.

Убедившись, что наш сын чем-то занят в другой комнате, я показала клеймо Ниппи. Сначала внешне он оставался спокоен, но вдруг начал ходить взад-вперед по комнате, решая, что он будет с этим делать – на теле его жены инициалы другого мужчины. Но одно мы знали точно: с нас хватит. Я объяснила, как Лорен обманула меня, и он ни разу не сказал: «Как ты могла позволить

Я видела, почему дядя считал, что преступник пользовался обеими руками. Синяк на челюсти указывал, что кто-то обхватил ее лицо левой рукой, а разрез на левой стороне тела, вероятнее всего, сделал человек, действующий правой рукой. Разве только убийца был не один…

им клеймить тебя?!» Он знал их и все понимал. На следующий день 30 мая я должны была присутствовать на собрании зеленых в Олбани перед саммитом. Я написала команде, что застряла в пробке по дороге на встречу, но в действительности Марк созвонился с другом, агентом Управления по борьбе с наркотиками, которому мы могли довериться. У него были связи с ФБР. Марк устроил нам встречу. Я только собиралась зайти, показать ему клеймо, чтобы объяснить все нюансы DOS.

Я покачала головой и снова сосредоточилась на верхней части тела. Раны от ножа на шее говорили о жестоком нападении. Тем не менее мне было на удивление легко смотреть на них в моем новом, эмоционально отстраненном состоянии, и у меня промелькнула мысль: тетя Амелия, возможно, сказала бы, что это еще один удар, нанесенный моему моральному облику.

– Девушки должны думать о нарядах и украшениях, а не о прегрешениях, – говаривала она.

Ожидание этой встречи с ФБР – один из самых страшных моментов в моей жизни. Я прекрасно понимала, что будет дальше. И это было очень страшно. Я завербовала в программу нескольких женщин, и я буквально собиралась прийти и сказать: «Я часть этой организации». Я занималась этим, хотя и не понимала, что это такое. И все же я волновалась, не сдаю ли себя. У меня забрали мои электронные устройства и попросили подождать час. Может, и меньше, но казалось, что я сижу там вечность. Без телефона, мне пришлось остаться наедине со своими чувствами. Нет, я скорее рылась в сумке и использовала все найденные предметы, которые смогла найти: бальзам для губ, санитайзер для рук, глазные капли, спрей от насморка, крем для рук, ароматерапию от стресса. Как я здесь оказалась? Нужно ли мне найти адвоката? Меня упекут за решетку? Они поверят мне?

Я мечтала о том времени, когда девушки смогут носить наряды и пользоваться косметикой – или не пользоваться косметикой и наряжаться в джутовые мешки, если им этого хочется, – при этом заниматься выбранной ими профессией, и их выбор не будут считать «прегрешением».

Я подняла глаза в тот момент, когда в зал ожидания зашла еще одна женщина из ПУР вместе с агентом ФБР. Марк предупредил, что я могу увидеть знакомое лицо. «О боже мой, – подумала я. – Она выглядит так хорошо». Эта женщина из низших уровней коучей, хотя и пробыла в сообществе очень долго. После смерти Пам ей тоже поставили диагноз смертельного заболевания.

Дядя внезапно отпрянул назад и чихнул. В моей голове тут же возникли мысли о заражении болезнями, передающимися по воздуху. Целую минуту я старалась взять себя в руки. Страхи отца не станут моими страхами и не помешают мне делать то, что необходимо.

Дядя щелкнул пальцами и указал на один из четырех хирургических ножей, лежащих на металлическом подносе. Я хватала и подавала ему эти инструменты, а потом брала их у него и погружала в спирт после того, как он мне их возвращал. Когда настал момент удалять органы, я подготовила отдельные подносы и банки для образцов еще до того, как дядя их потребовал.

Увидев ее, я испытала облегчение по нескольким причинам. У нее был шанс на жизнь. И мы обе знали, что происходит. «У меня есть союзница, – подумала я, – я больше не одна». Эту женщину я не видела уже несколько месяцев, может, год. Она выглядела лучше, возможно, потому, что больше не следовала методике лечения Кита. Учитывая ее присутствие здесь, мне не нужно было хранить токсичную боль этой тайны. Я могла отпустить все и рискнуть всем, чтобы помочь моим друзьям. Освободить рабов.

Я хорошо знала свое дело.

Меня позвали поговорить с агентом, и мы просидели там час, хотя я так и не убедилась, что он понял мою историю. Я пыталась изо всех сил все ему, этому бедному следователю, объяснить. Но как уместить двенадцать лет в один час?

Он что-то проворчал, выражая одобрение, затем взвесил по очереди обе почки.

Выйдя из здания ФБР, я вернулась в квартиру, которую мы три года снимали в Олбани. Наша няня присматривала за ребенком, пока я всю ночь в нашей квартире паковала ценные для меня вещи. Нам нужно будет быстро уехать.

– Левая почка весит примерно сто тридцать семь граммов, – Томас записал эти сведения и быстро сосредоточился на дальнейших высказываниях дяди. Он молчал, когда был поглощен работой, и совершенно не замечал моего присутствия, словно я была предметом мебели, пока во мне не нуждались. – Правая несколько маловата, она весит около ста девятнадцати граммов.

У меня была законная причина покинуть Олбани: моему дедушке в Торонто поставили диагноз рак желудка, и я собиралась попрощаться с ним. Поездка займет десять часов, но я сказала руководству, что постараюсь вернуться в Олбани к саммиту. А вместо этого, пока сына защищали наушники и iPad, я позвонила всем, кого знала, и сказала им не идти на саммит. Пейдж вернулась в Ванкувер и собиралась сесть на самолет. Я боялась, что ее верность NXIVM сильнее верности мне. Мне пришлось предупредить ее и напугать, чтобы она поняла, насколько все серьезно.

Дядя отделил маленькую частицу каждого органа и положил в чашки Петри для дальнейшего изучения. То же он проделал с сердцем, печенью, кишками и мозгом. Чистый белый фартук дяди постепенно покрывался пятнами крови, но он методично мыл руки после каждого среза, чтобы не загрязнить улики.

– Знаю, ты должна встретиться с Ники и получить татуировку, – сказала я. – Но это не татуировка. Позвони мне по Facetime. – Перед камерой я приспустила край штанов и показала ей метку.

Нет доказательств того, что такое загрязнение может произойти, но у дяди на этот счет свои собственные теории.

– Что это? – спросила Пейдж.

– Будь проклято это консервативное общество! – орал он. – Я знаю то, что я знаю.

– Это клеймо, которое тебе поставит без анестезии, и оно не очень-то красивое. Это инициалы Кита и Эллисон. Не садись в самолет.

По внешнему виду он не сильно отличался от мясника. Полагаю, даже умершие люди были для него всего лишь животными, которых разделывают во имя науки, а не ради пропитания.

Пейдж была шокирована и дрожала, пока я рассказывала ей правду. Она сразу же отменила поездку. Ники была недовольна, ведь я помешала клеймению Пейдж и ее сестер.

Все выглядит одинаково, если снять верхние слои.

В поезде из Олбани в Торонто, пока мой сын спал, прислонившись в моей руке, я описывала то, что пережила. «Десять часов из Олбани в Торонто с трехлетним мальчиком, iPad и сум-

Я чуть не рассмеялась вслух своим абсурдным мыслям. Два раза в год тетушка Амелия и кузина Лиза гостили у нас. Целью их визита – отчасти – было ввести меня в общество девушек моего возраста, для чего они устраивали пышные чаепития. Тетушка Амелия надеялась, что потом я буду продолжать посещать их уже без нее, но я положила этому конец. Девушки, которые приходили на чай, не понимали моих мыслей, и именно поэтому я отклоняла их приглашения в последние несколько месяцев. Я ненавидела жалость в их глазах и не представляла себе, как объяснить им мои вечерние занятия.

кой полной еды. Как я здесь оказалась? Одна и испуганная, – писала я, – но все-таки сильная и уверенная».

Некоторые из них считали непристойным погружать нож от масла в лимонный крем. Как бы они ужаснулись, если бы увидели, как мой скальпель исчезает в окровавленной ткани!

Помню эти долгие часы в поезде, в ожидании, когда же он увезет нас подальше. В животе свернулся комок тревоги: что, если они узнают? Пока я садилась на поезд в Олбани, дорогой друг Джек сходил с того же поезда в Нью-Йорке. Я знала, что больше его не увижу. Я крепко обнимала Джека, отчаянно желая прокричать всю правду, чтобы он тоже сбежал. Но понимала, что он не поверит. Предупредит остальных. Выдаст меня с добрыми намерениями, и мое прикрытие будет испорчено. Поэтому я просто плакала, рассказывая об ухудшившемся состоянии дедушки. Он обнял меня с искренним беспокойством.

Что-то холодное и мокрое просочилось сквозь мои подошвы. Я не заметила лужу крови, в которой стояла. Я быстро принесла мешок опилок и рассыпала их по полу; они напоминали тонкий слой желто-коричневого снега. Мне надо будет избавиться от своих туфель до того, как я вернусь домой – незачем пугать мою совсем недавно появившуюся камеристку больше, чем обычно, когда я прихожу домой после дневной работы в брызгах крови.

Дядя щелкнул пальцами, возвращая меня к насущным задачам.

Всю поездку на поезде я провела за работой и к времени приезда в Торонто вымоталась. Я собиралась остановиться у подруги, но не смогла найти Uber, а со мной был сын, и мы везли багаж. В смятении и в слезах, находясь на грани, я позвонила Ниппи.

После того как я продезинфицировала пилу для костей, которой дядя вскрывал череп, и положила ее обратно на полку, вскрытие было закончено. Дядя Джонатан сшил тело, как ловкий портной, только он работал с плотью вместо ткани. Я наблюдала, как V-образный разрез, который он сделал, превращается из темно-красной линии в черный шов.

– Малышка, – сказал он. – Я знаю, где это. Посмотри на другую сторону улицы. – Я взглянула туда и увидела отель «Шангри-Ла». – Иди туда. Я заплачу. Это цена выхода.

Краем глаза я увидела, как Томас поспешно рисует труп в его окончательном виде. Его карандаш сновал по бумаге то быстрее, то медленнее. Мне пришлось нехотя признать, что его рисунок действительно очень хорош. Те подробности, которые он уловил, помогут нам в расследовании, когда тело увезут обратно в морг.

Держа сына за руку, я перешла через улицу и зашла в отель. Сотрудник за стойкой регистрации был вежлив и нашел нам номер.

Как только мы устроились, я оставила ребенка смотреть фильм и первым делом позвонила адвокату в Ванкувере, чтобы изменить мое завещание. Я назначила Лорен законным опекуном моего сына, и это нужно было немедленно изменить. Пока я говорила с ней по телефону, я увидела сообщения от моего агента, который спрашивал, смогу ли я на следующей неделе сыграть второстепенную роль в телевизионном фильме, на который должна была пройти прослушивание. «Но я же пропустила прослушивание», – сказала я ему. Он ответил, что директору по кастингу все равно, они в любом случае предлагали роль мне. Я приняла предложение. Почти в тот же момент через голосовую почту пришло сообщение, информирующее меня, что национальная рекламная компания, в которой я работала на большой американский бренд, открывала новые места, так что у них была для меня работа. И тогда я поняла, что вселенная поддерживает мой выход из NXIVM. Все эти карьерные возможности предоставят финансовую защиту, чтобы деньги не были источником стресса во время моего побега от двенадцати лет жизни и всего построенного мной.

В номере отеля, чувствуя себя в убежище, я осознала, что они связались не с той женщиной. Позже, когда DOS разоблачат и рабы из разных линий начнут общаться и делиться своими ужасными историями, одна из рабынь назовет

меня «первым аболиционистом», освободителем рабов. Возможно, прозвучало бы оскорбительно, вне контекста, для кого-то другого, но не для меня. Однако все блекло в сравнении с абсурдностью DOS – женщины решали стать рабами, чтобы получить силу и развиваться. Я приняла это прозвище, как и женщины, использующие его вместе с другими сестрами, которым я помогла освободиться. Та поездка в поезде стала началом моего пути к свободе, правде и новой главе моей жизни.

Валландер понял, что в этом и заключается его шанс. Ларстам вряд ли понимает, что Валландер разгадал его намерения. Он ждет появления Валландера именно на дороге. Именно там для него не составило бы труда, скрываясь за кустами, подобраться к нему совсем близко и выстрелить наверняка.

Глава 14. Бланк нарушения

Валландер уже знал, что делать. Он должен зайти с другой стороны холма.

2017

Что будет дальше, он даже думать не хотел.

Мне нужно было принять важное решение: уйти тихо или разоблачить всех. Ответ стал мне ясен через несколько дней, когда я начала понимать масштабы DOS. Я хотела защитить других женщин, но нужно было быть осторожной, чтобы избежать иска о защите чести и достоинства. Мы поговорили с экспертами по культам, психологами и знакомыми из СМИ, чтобы понять, как подойти к вопросу. Нужно было разработать план, чтобы обойти обманщиков.

Он разделил свой маневр на три части. Сначала вернулся к дороге и прошел несколько шагов. Потом скрылся за кустами и начал подыматься на холм в наиболее удаленной от дерева точке, невероятно медленно, чтобы не выдать себя. Потом двинулся по склону параллельно дороге, постепенно приближаясь к тому месту, где должно было быть дерево. Луна пропала за тучами. Он остановился. В полной темноте ориентироваться было невозможно. Он ждал. Посмотрел на светящийся циферблат своих часов – шесть минут третьего.

Прибыв в Торонто, я позвонила ассистентке и попросила ее стереть все о NXIVM с моей странички на LinkedIn и других соцсетей, сайта, отовсюду. На тот момент Марк рассказал актрисе Кэтрин Оксенберг о клеймении и тайнах DOS. Мы выяснили, что дочь Кэтрин Индия состояла

Когда луна снова выглянула из-за туч, было уже почти половина третьего. Он подобрался совсем близко, но есть ли там кто-то под деревом, он не видел. Расстояние все еще было слишком большим, к тому же склон порос густым кустарником. Он постарался запомнить – пологий подъем, потом кусты, потом еще двадцать-тридцать метров до дерева.

в DOS и была рабой Эллисон Мэк. Кэтрин вошла в состояние «мамы медведицы» и собиралась вытащить дочь оттуда.

Луна снова исчезла. Опять закричала птица, на этот раз далеко в лесу. Валландер попытался урезонить самого себя. Ларстам сейчас начеку. Может быть, он и не ожидает, что Валландер подберется к нему сзади, но его готовность к любому развитию событий нельзя недооценивать. Откуда бы Валландер к нему ни приблизился, в эффекте неожиданности на сто процентов уверенным быть нельзя.

Кэтрин попросила меня рассказать свою историю репортеру по имени Фрэнк Парлато, который вступал в судебные тяжбы с сестрами Бронфман. Они однажды наняли его, чтобы попиариться, но в результате подали на него иск. С тех пор целью его жизни стало раскрытие данных о работе NXIVM, чтобы все в мире узнали о махинациях Кита Раньера. При условии, что он не станет разглашать мое имя, я рассказала Фрэнку о клеймении, чтобы он успел разоблачить DOS до новой церемонии. Сидя в номере в Торонто, я рассказала репортеру все. Избавление от этой тайны принесло мне невероятное облегчение.

И все же он начал медленно подходить. Невыносимо медленно, вслепую нащупывая каждый шаг. По телу бежали ручьи пота. Ему казалось, что удары его сердца слышны за триста шагов. Он посмотрел на небо – теперь почти весь небосвод затянули густые облака, и только далеко, у горизонта, в просвете маячила одинокая звезда. В третий раз крикнула неизвестная Валландеру ночная птица, и он почему-то решил, что это та же самая. Он осторожно раздвинул кусты – непроглядная, пульсирующая темнота. Надо было ждать.

Мы добились успеха. Новости о блоге Фрэнка распространились в сообществе, и из-за этого новую церемонию клеймения отложили. С того момента все наши действия должны были стать выверенными и скоординованными.

Прошло больше двадцати минут, когда в плывущих тесным строем плотных облаках снова наметился просвет. Он напрягся, думая, как ему поступить, если он увидит Ларстама именно там, где и предполагал – за деревом. Он побаивался своей импульсивности.

А в то время, как мы с сыном ехали из Олбани в Торонто, Ниппи прибыл туда на саммит коучей NXIVM. Когда муж добрался до парковки «Апропоса», ресторана, превращённого в клуб, в котором и проводили встречу, он отследил Лорен Зальцман. Она разговаривала с одним из давних менторов Ниппи – Джимом. Муж понаблюдал за сценой, убедился, что собралась

Наконец, снова выглянула луна. И тут он увидел Ларстама. Тот стоял прижавшись к стволу. Все его внимание, похоже, было поглощено тем, что происходит на дороге. Валландер видел его руки – пистолет, должно быть, в кармане. Вытащить его из кармана, снять с предохранителя и повернуться – две-три секунды. Две-три секунды– вот и все, на что он может рассчитывать. Он постарался определить поточнее расстояние до дерева, посмотрел, нет ли на его пути каких-либо препятствий. Если он споткнется, все кончено. Как будто бы ничего – ни камней, ни древесных корней. Он глянул на небо – скоро луна скроется опять. Если он хочет добраться до Ларстама, он должен совершить свой отчаянный бросок именно в тот момент, когда снова упадет тьма. Он переложил доску поудобнее.

толпа, и заорал: «Ты, черт возьми, ты заклеймила мою жену!» Лорен пыталась его успокоить и использовать свои навыки ПУР, чтобы начать разговор, но Ниппи не стал ее слушать. Он предупредил Лорен, что она участвовала в незаконном предприятии, и объявил всем о своем уходе из всех компаний. Это так Ниппи «ставил точку». Он стал единственным человеком, который когда-либо бросил вызов Лорен или другим руководителям на публике, заговорив о DOS.

Я сошел с ума, подумал он. Я делаю то, что не следует делать ни в коем случае. Я делаю это потому, что мне кажется, что это мой долг. Но это не верность долгу, а самоубийство.

Некоторые люди, стоявшие поблизости, услышали обвинение и стали взволнованно оглядываться, Ниппи направился к машине, зная, что выполнил часть нашего плана. Мы оба уходили из NXIVM. Мы хотели, чтобы все они знали, что это связано с тем, что случилось со мной, и Ниппи не станет это терпеть. Если они считали, что моя верность сообществу сильнее моей веры в способность мужа защитить меня… Ну тогда, как Марк сказал: «Да пошли они!»

Лунный свет понемногу слабел, наползали тучи. Валландер медленно поднялся и приготовился к броску. Ларстам не шевелился. Валландер выпрямился, приготовился. У него даже возникло желание издать боевой клич. Так можно выгадать пару секунд. Но только если Ларстам испугается. А если не испугается, то он только предупредит его. Никто не знал, как среагирует этот человек у дерева. Никто.

Годами руководители сосредотачивались на том, что называли моими проблемами с зависимостью, чтобы не повышать меня до зеленой ленты. Теперь мы использовали эту «привязанность к моим отношениям», как повод безопасно уйти. Ниппи разозлился и устроил сцену, что соответствовало их взглядам на его личность. «Видите, – думали они. – Ниппи «реагирует», а Сара покупается на это. Она такая

Стало темно. Валландер бросился вперед, подняв доску над головой. Он почти добежал до Ларстама, тот только начал поворачиваться в его сторону, как Валландер споткнулся о какой-то не замеченный им корень и полетел ничком. В последнюю секунду он успел вцепиться в ногу Ларстама. Тот, застонав, упал и вырвал ногу. Но прежде чем он успел вскочить и достать пистолет, Валландер вновь бросился на него. Первый удар доской в темноте пришелся на ствол дерева, и она раскололась пополам. Было уже совершенно темно. Валландер швырнул в Ларстама остатками доски и вслепую ударил кулаком. Он даже не знал, откуда у него взялась такая сила. Ему просто повезло – удар пришелся в челюсть. Что-то хрустнуло, и Ларстам беззвучно повалился на землю. Валландер навалился на него, ударил еще раз, потом еще и еще, пока не понял, что Ларстам без сознания. Тогда он вынул из его кармана пистолет, тот самый, которым Ларстам лишил жизни стольких людей.

слабая!» Но этого мы оба и хотели. Мы выберемся вместе.

У него возникло сильное желание приставить пистолет к виску Ларстама и спустить курок. Он с трудом удержался.

Мы использовали эту стратегию, потому что это единственный реальный способ уйти без вреда для себя. Это был лучший совет, который нам дал человек, покинувший компанию несколько месяцев назад: нельзя просто уйти из культа, особенно NXIVM. Любого, кто напрямую бросит вызов Киту, как Барбара Буше, годами будут таскать по всем судебным инстанциям. Кит эффективно воспользовался Барбарой как козлом отпущения и примером для других. Но если уйти из-за «проблем», высшему руководству легче сказать: «Сара так и не разобралась со своими проблемами… А жаль». Людей, уходивших тихо, оставляли в покое, но их всегда представляли теми, кто провалил личностное развитие.

Потом он дотащил Ларстама до дороги и поволок к машине. Только когда Валландер открывал дверцу, тот начал тихо стонать. Валландер нашел в багажнике буксировочный трос и связал ему руки. Потом посадил на пассажирское сиденье и крепко прикрутил, не жалея сил.

Как ни иронично, это, скорее всего, первый раз, когда мой характер прошел проверку. Я была травмирована, но мыслила ясно. Нужно быть осторожной. Я записала звонок с Лорен Зальцман из Торонто сразу после спланированной сцены Ниппи. Хотела узнать, продолжит ли она врать мне. Я сказала ей, что Ниппи требует развод (это было не так) и эта причина, по которой мне пришлось уйти.

Он сел за руль, поглядел на Ларстама и на какую-то секунду увидел перед собой Луизу.

– Кит стоял за DOS? – спросила я, уже зная ответ.

Без четверти четыре он подъехал к полиции. Начался дождь. Он вылез из машины и подставил лицо прохладным струйкам. Потом нашел дежурного – к его удивлению, это был Эдмундссон. Эдмундссон жевал бутерброд и запивал его кофе из бумажной кружечки. Заметив Валландера с окровавленным лицом, в грязной и порванной куртке, он вздрогнул и побледнел.

– Мы такое не обсуждали, Сара, – сказала она, явно раздражаясь.

– Что произошло? – шепотом спросил он.

– Но Кит одобрил затею?

– Никаких вопросов, – решительно сказал Валландер. – У меня в машине сидит связанный человек. Возьми с собой кого-нибудь и наденьте на него наручники.

Секунду она колебалась.

– Он дал согласие на использование гарантий и наказаний.

– Кто это?

– Ладно, так он не знал о клеймении?

– Оке Ларстам.

– Он знал об этом, но эта идея не его. Это придумали девочки. – Она пыталась дать мне понять, что Кит не виновен, что, как я знала, было враньем.

Эдмундссон вскочил с бутербродом в руке. С печеночным паштетом, пронеслось в голове Валландера, и он не раздумывая выхватил бутерброд из руки Эдмундсона и откусил большой кусок, но тут же охнул – так заболела щека.

– Я на это не подписывалась, Лорен. Прости. Я больше не хочу в этом участвовать.

– Ты хочешь сказать, что у тебя в машине сидит этот убийца?

– Мы же хотели сделать что-то хорошее для мира! – продолжила она. – Это не должно было стать чем-то ужасным.

– Ты слышал, что я сказал. Наручники. Посади его в какую-нибудь комнату и запри дверь. Какой, кстати, номер у Турнберга?

– Мне нужно держаться от тебя подальше.

Когда я спросила ее, получали ли женщины

Эдмундссон открыл в компьютере список внутренних телефонов и ушел. Валландер медленно, очень медленно, все время кривясь от боли, доел бутерброд. Торопиться было уже некуда. Потом набрал номер Турнберга. Долго никто не подходил, потом трубку взяла женщина. Валландер назвался. Через минуту подошел Турнберг.

задание «соблазнить Кита» или заняться с ним сексом, Лорен все отрицала.

– Я думаю, вам стоит приехать, – сказал Валландер.

– Я не была частью этого! – пыталась заверить она меня. – Я только недавно вступила в группу!

– А что такое? Сколько сейчас времени?

Но она все знала. И ее участие также заключалось в наборе новых рекрутов – она вела его. Наши звонки также подтверждали то, о чем я подозревала с момента моего разговора с Марком: Кит знал о DOS и участвовал в нем. Я испытывала отвращение к пособничеству Лорен и ее готовности лгать.

– Не знаю, сколько времени, и знать не хочу. Вам нужно приехать, чтобы подписать приказ о содержании под стражей Оке Ларстама.

Пришло время официально оборвать все связи. Я написала заявление об уходе и отдала его

Он услышал, как Турнберг с шумом вдохнул и долго не выдыхал.

исполнительному комитету в Олбани, чтобы оно существовало в письменном виде.

– Повторите.

На тот момент вернуться спокойно к обычной жизни было невозможно. Я была намерена довести начатое до конца. Сказала Лорен, что она может взять на себя ванкуверский центр, но в это время мы с Ниппи советовали другим уходить из сообщества, и слухи распространялись быстро. Я сразу же сказала трем женщинам, которых называла рабами, что все отменяется и что я объясню все подробнее при личной встрече. Я ненавидела себя за то, что обманула их. Знала, что они будут злиться на меня, как я злилась на Лорен, но надеялась, что они поймут: я им никогда не врала. Лорен врала мне, а я делала то, о чем она просила, чтобы порадовать ее, чтобы она учила меня, и чтобы продолжать продвигаться по «Полосатому Пути». Я испытывала стыд за то, что отмахивалась от красных флажков в пользу обещания сестринства.

– Я взял Оке Ларстама.

И чувствовала свою ответственность. Знала, что не сделала им ничего плохого, но заставила пройти через этот кошмар. Я принимала эту ответственность и теперь должна была помешать всему зайти еще дальше.

– Да как же ты его поймал, мать твою! – неожиданно перейдя на «ты», завопил Турнберг. К тому же Валландер первый раз слышал, чтобы Турнберг ругался.

Я продолжила связываться со всеми женщинами, которых, по моему мнению, могли пригласить в DOS. Когда молва разошлась о том, что происходит на самом деле, – а это произошло быстро, – запись новых членов в ванкуверском

– В лесу нашел.

центре резко снизилась. Я отправилась на страницу в Facebook ПУР-сообщества в Ванкувере, потому что там мы все общались. Будучи администратором, я удалила Ники, Эллисон и Клэр и всех, все еще сохраняющих верность различным программам NXIVM, из подписчиков. Моя бывшая ассистентка Энжи уже воспользовалась своим старым логином и отменила будущие платежи наших членов. Одинокий храбрый жест, за который Клэр позже постарается привлечь Энжи к ответственности за мошенничество.

Только сейчас Турнберг понял, что Валландер не шутит.

После столкновения Ниппи с Лорен на саммите, люди начали покидать программу еще до того, как мы оба вернулись в Ванкувер в начале июня. Почти все члены ванкуверского центра уже ушли. Большинство не знали о клеймении или в чем вообще проблема, но они почувствовали, «что если Ниппи и Сара ухолят, то и мы не доверяем NXIVM».

– Еду немедленно, – сказал он.

Но все еще было очень далеко от завершения. Я знала, что будут последствия. Они потащат меня в суд, разорят и начнут говорить обо мне ужасные вещи, очернять мою личность в сообществе, в котором более десятилетия состояли мои лучшие друзья. Я вспомнила кампанию по очернению Барбары Буше и Девятки NXIVM, так что понимала, нужно действовать осторожно. Я старалась действовать быстрее их.

Эдмундссон с напарником ввели Ларстама. Валландер встретился с ним взглядом, но ничего не сказал.

Я не рассказывала о своем клейме. Все читали блог Фрэнка, так что в сочетании со словами

Он прошел в комнату для совещаний и выложил на стол пистолет Ларстама.

Ниппи, сказанными Лорен на парковке «Апропос», другим пурианцам было легче собрать воедино все происходящее. Я перенаправляла телефонные звонки Ариелле, одной из прокторов в Ванкувере, которая также была и моей хорошей подругой. Ариелла никогда не была главным вербовщиком в NXIVM, но теперь, испытывая отвращение из-за клеймения, она отлично справлялась с уменьшением количества членов сообщества. Она не давала никаких гарантийных материалов и с радостью рассказывала им обо всем происходящем. Ариелла стала моим рупором.

Турнберг явился очень быстро. Вздрогнул при виде Валландера, который так и не успел посмотреться в зеркало. Зато успел зайти к себе в кабинет, где нашел несколько болеутоляющих таблеток. Его мобильный телефон, как он и предполагал, лежал на столе.

Она написала мне: «Можешь, пожалуйста, поговорить с Бет? Она должна переехать в Олбани и верить статье Фрэнка» – имелся в виду блог Фрэнка Парлато.

Он с усталой злостью опустил его в мусорную корзину – все равно уборщица потом вынет.

«Конечно», – написала я в ответ. Я как раз отвозила ребенка в ясли, но хотела убедиться, что Бет, интроверт и очень умный юный ученый, не переедет в Олбани.

Он коротко рассказал Турнбергу, что было ночью. Показал на пистолет.

– Я на работе, – сказала она, когда я позвонила. – Когда освобожусь, сразу тебе перезвоню.

Турнберг вдруг стал очень торжественным, даже вытащил из кармана галстук и начал его завязывать.

Так она и сделала, и у неё было много вопросов. Я пыталась отправить ее читать блог Фрэнка.

– Значит, вы его взяли. Вот это да!

– Но это же не может быть правдой, да? – спрашивала Бет. – То есть клеймение? Я же собираюсь переехать в Олбани, и это, черт возьми, страшно.

– Очень точно замечено, – сказал Валландер. – Вот это да. Но мы поговорим об этом в другой раз.

Ее вопрос просто взбесил меня:

– Может быть, стоит обзвонить остальных, – сказал Турнберг.

– Черт возьми, Бет, тебе что, нужно увидеть мое клеймо?!

– Зачем? Наконец-то у них появилась возможность хоть несколько часов поспать. Зачем будить людей?

Она замолчала.

Турнберг согласился и вышел из комнаты заниматься оформлением задержания Оке Ларстама.

– Не переезжай в Олбани. Доверься мне. – Я положила трубку, дрожа, считая, что спасла еще одну женщину из ловушки, из которой только что сама сбежала.

Валландер тяжело встал, пошел в туалет и посмотрел в зеркало. Рана на щеке была довольно глубокой, наверное, придется накладывать швы. Но мысль о том, чтобы сейчас же поехать в больницу, показалась ему невыносимой. Все это подождет.

Несколько часов спустя я узнала от Мелани, еще одной рабыни DOS, которая пришла ко мне за помощью, прочитав блог Фрэнка, что Бет не только в DOS, но она Госпожа Мелани и ее уже клеймили. Бет заставили записать, как я нарушаю клятву держать все в тайне. Вот почему она сказала, что нужно выйти с работы, чтобы перезвонить, – она хотела записать звонок с помощью приложения. Именно так и я поступила со звонком Лорен на прошлой неделе. Вот почему у Бет было столько вопросов: она подставила меня. После этого телефонного разговора все сразу же оборвали со мной связь. Госпожа Бет – одна из рабов первой линии DOS была напрямую связана с Китом и находилась на том же уровне, что и Лорен. Теперь Кит мог узнать, что я предательница. Он также понял бы, что я не собиралась уходить тихо. Мое прикрытие было разоблачено.

Было уже половина пятого.

Когда красная тревога, вызванная моими действиями, разошлась по всему сообществу NXIVM, я приготовилась выйти вперед. Я знала,

Он пошел к себе в кабинет и закрыл за собой дверь.

как они меня назовут: подавляющей, деструктивной, слабой женщиной, устраивающей сцены. Но мне нужно было продолжать предупреждать людей. Услышав, что Мелани завербовали, я разозлилась еще сильнее. Она была моим младшим тренером в Ванкувере и рассказала мне, что по приказу ее Госпожи отдала в качестве гарантии очень интимную фотографию. Я была уверена, что фотография прямиком отправилась к Киту, и пришла в ярость. Мелани была частью моей команды, и я готова была ее защищать. Тот факт, что мои слова записали, лишь усилил мое желание предупредить таких людей, как мой друг Оскар, который бросил высокооплачиваемую работу в Нью-Йорке, чтобы присоединиться к NXIVM в Олбани. Когда он прислал мне сообщение, спрашивая можем ли мы поговорить, я показала ему фотографию клейма, и он заплакал. И два дня спустя покинул Олбани.

Первым на работу пришел Мартинссон. Он плохо спал, к тому же его точила тревога. Он просто не мог усидеть дома. Турнберг еще не ушел. Он и сообщил Мартинссону новость. Мартинссон немедленно позвонил Анн-Бритт Хёглунд, Нюбергу и Ханссону. Вскоре подошла и Лиза Хольгерссон.

Не всегда ответы знакомых и людей, которых я привела в компанию, были положительными. Росс, мой друг и правая рука в ванкуверском центре, расстроился из-за моего ухода. Но потом поговорил об этом с Лорен, и я получила от него следующее письмо: «Я не куплюсь на фэнтази-драму про жертву, которую ты всем впихиваешь». Я так разозлилась, что написала Лорен: «Пришло время тебе заполнить Бланк Нарушения».

И только когда все уже собрались, кто-то спросил, куда подевался Валландер. Турнберг сказал, что он все время был здесь, а потом исчез. Скорее всего, поехал в больницу обработать рану.

Кстати, об этических нарушениях: я узнала, что Кит настоящий паразит и жулик. Он никогда не оплачивал счета, не обеспечивал этих женщин, даже не готовил для себя. Они все делали за него, даже подвозили на машине. И теперь, зная эту правду о нем, я была готова сражаться.

В девять часов Мартинссон позвонил Валландеру домой – никто не ответил. Кажется, это Анн-Бритт предложила заглянуть к нему в кабинет. Они пошли туда. Дверь была закрыта. Мартинссон осторожно постучал, но ответа не дождался.

К несчастью, изначально мы получили слабую поддержку со стороны закона, так что следующим шагом на пути к разоблачению стали СМИ. Друзья предоставили нам контакты, в том числе Барри Майера, в то время репортера New York Times. Если мы собирались разоблачить компанию и оповестить об этом весь мир, нужно было сотрудничать с достоверными изданиями. Мы решили переговорить с ним.

Тогда они осторожно открыли дверь.

В середине июня я рассказала Барри о произошедшем «не под запись». Тогда же Марк, его жена Бонни, Кэтрин Оксенбридж, Ниппи и я согласились дать интервью.

Валландер лежал на полу и спал, подложив под голову завернутый в куртку телефонный справочник.

Нам понадобились недели, чтобы согласовать время, но мы знали, что, если хотим поставить крест на том, что происходит с этими женщинами, нужно держаться вместе. Бонни ушла из компании за много месяцев до нас и начала собирать информацию о культах: как понять, что ты попал в культ, как выйти из него, а также различные ссылки на программы и документалки, которые помогут нам «распрограммироваться». Полученная информация о таких лю-

Он даже храпел.

Анн– Бритт Хёглунд и Мартинссон переглянулись и тихонько закрыли за собой дверь.

дях, как Лия Ремини[11], и просмотр документалок о других культах, например Holly Hell или Going Clear, вдохновили меня, и я решила не останавливаться на блоге Фрэнка. Мы знали, что без боя не сдадимся. Эксперты по культам дали нам советы и сказали, что чем больше хаоса мы создадим, чем больше пожаров зажжем, тем сложнее будет Киту и его внутреннему кругу защищаться от наших обвинений. Чтобы позаботиться о собственной безопасности, нам нужно нанести сильный удар.

Прошли недели. Я получила письмо-предупреждение от адвокатов из Мехико, советующих мне «прекратить всякие действия, воздержаться и отказаться от любого вида запугивания, нарушений общественного порядка или вмешательства». Барри Майер взял интервью у двух других женщин из DOS, которые согласились поговорить с ним только при условии анонимности, а журналисты в Times проверили достоверность фактов. Одна из женщин отказалась и заявила, что не хочет, чтобы ее историю рассказывали, но потом передумала, как раз когда вторая женщина испугалась и прекратила сотрудничество. В деле было столько деталей, и нам нужно было сделать так, чтобы все это соединилось воедино. Еще чуть-чуть, и бомба рванет.

Мы ждали и ждали… и ждали. Июль уступил место августу, а август – сентябрю. Пока мы ждали, наступила «Неделя А», которая для меня стала бы тринадцатой. Мы даже позвонили в Силвер-Бей и сообщили им о происходящем, но мы понимали, что они потеряют прибыль, если не проведут празднество. Мероприятие не отменили.

Это было страшное время. «Чего они ждут?» – гадали мы. Что, если Кит каким-то образом узнал, что мы говорили с прессой и готовил свой ответ? Или, того хуже, что, если Times не посчитали нашу историю актуальной и убрали ее? Барри пытался убедить нас, что его редакторы ждали перерыва в новостном цикле, который был переполнен репортажами о первом годе президентства Трампа. Мы знали, что никак не сможем их убедить действовать быстрее.

А потом в октябре раскрыли скандальное поведение Харви Вайнштейна, и началась кампания #MeToo. Редакторы в Times наконец нашли окно для публикации нашей истории, и в среду 18 октября она попала на первую страницу New York Times. Заголовок гласил «Ритуал клеймения покрытых шрамами женщин из Тайного Круга». Пробежавшись глазами по статье, я поняла, что ее сократили. Они опустили отчет анонимной женщины из DOS? Видите? Я знала, что Кит и старшее руководство найдут этому объяснение. Это Сара устраивает сцены. Это никак

Эпилог

не повлияет на сообщество NXIVM, и я была уверена, что они смогут воспользоваться этим, чтобы продать программу «СМИ Кинжала» и «обучить» студентов мнению Кита, согласно которому СМИ всегда искажает данные. Я храбрилась. Женщины, присоединяющиеся к движению #MeToo, демонстрировали мне, что настоящая сила – это ваш голос.

В пятницу двадцать пятого октября в Сконе зарядил холодный осенний дождь.

Я была испугана, но собиралась защитить и спасти тех, кого могла. Благодаря эксперту по культам Джанья Лалия я узнала, что такая реакция называется «комплекс спасителя» и она естественна для человека, покинувшего культ. Мой следующий шаг – закрыть центр, прежде чем успеют вмешаться люди из Олбани. Я отправила сообщение пятнадцати пурианцам, которые встретились со мной в центре. Мы разделились на команды, чтобы все упаковать, вычистить и сдать помещение. Несколько человек держали огромный постер, который раньше висел у нас на стене и на котором были изображены руководители компании (в том числе и я), а я и другие пурианцы рвали его, изображая движения карате и крича: «Пошел ты, Авангард!». Слезы и первобытные крики не только очищали нас, но и впервые за многие годы мы больше не подавляли наши чувства. А потом, чтобы поблагодарить всех за помощь, я позвонила и заказала пиццу… с мясом.

К тому же дул порывистый юго-восточный ветер, и когда Валландер в начале девятого вышел из двери своего подъезда на Мариагатан, термометр показывал всего семь градусов. Несмотря на данное самому себе слово ходить на работу пешком, он поежился и пошел к машине. Две недели он был на больничном, а накануне доктор Йоранссон продлил его еще на неделю. Ему удалось наконец снизить уровень сахара в крови до нормы, но давление по-прежнему было высоким. Несмотря на то что он по просьбе врача, перед тем как измерять давление, провел пятнадцать минут в полном покое, давление все равно было 160/120. Йоранссон настоятельно потребовал, чтобы он провел на больничном еще неделю, и Валландер чувствовал, что этим не ограничится.

Я подумывала записать закрытие центра на видео, но не стала, потому что боялась Клэр и ее юридических стратегий, которые она использовала в качестве оружия. Оказалось, я была права и вскоре столкнусь с самым страшным моментом моей жизни.

И сейчас он ехал в полицию не потому, что уже приступил к работе. Он ехал на важную встречу, встречу, запланированную еще в те безумные дни в августе, когда они еще ничего не знали – ни имени убийцы, ни его мотивов, ни намерений.

В июле 2017 года Энжи сказала мне, что видела, как Клэр Бронфман гуляла вдоль дамбы в Стэнли-Парке, расположенном практически в центре Ванкувера. Месяц спустя в августе мне позвонила полиция и сообщила, что Клэр обвинила меня в преступном мошенничестве, обмане и краже. Я уже передала записи, iPad, старые ленты и все материалы по тренингам другим коучам в Ванкувере, которые оставались верны NXIVM, но отказалась отдавать двенадцать коробок с документами учеников, личными данными членов и финансовыми записями. Я не верила, что руководство сохранит конфиденциальность информации, которую можно использовать, чтобы и дальше шантажировать построенное мной сообщество. Эти люди и их безопасность были важны для меня.

Валландер прекрасно помнил этот момент. Мартинссон зашел к нему в кабинет и рассказал о своем одиннадцатилетнем сынишке, который ни с того ни с сего заявил, что хочет стать полицейским. Мартинссон тогда сокрушался, что просто не знает, что на это сказать, и Валландер пообещал, когда закончится следствие, поговорить с мальчиком. И теперь собирался выполнить свое обещание. К тому же он обещал дать Давиду – так звали сына Мартинссона – померить свою форменную пилотку. Накануне он целый вечер копался в шкафу и наконец обнаружил пилотку в одном из бесчисленных пластиковых пакетов на самом дне. Вспомнил, что уже искал ее, когда хоронили Сведберга, но так и не нашел.

Пепе, недавно заставивший меня сесть с ним и прочитать старые заголовки о NXIVM, помог найти лучшего адвоката в Ванкувере. Тот способствовал решению всех вопросов с отделением полиции в Ванкувере и убедил меня, что я не сделала ничего противозаконного, удержав фай-

Теперь он нахлобучил ее на себя и посмотрел в зеркало в ванной. У него возникло чувство, что он смотрит на свою собственную давно забытую фотографию, с которой связано много воспоминаний.

лы клиентов. Клэр также сказала полиции, что мой IP-адрес связан с совершенными финансовыми преступлениями, но следователи обнаружили, что меня даже не было в городе в указанные Клэр даты. И наконец после долгого расследования полиция сняла с меня обвинения. Мошенничества не было, деньги я не крала. Энжи просто отменила платежи, а когда полиция связалась с моими учениками из предоставленного списка, все подтвердили, что больше не хотят продолжать участвовать в ПУР в Ванкувере.

Он поставил машину и, пригибаясь под ледяным ветром, поспешил к подъезду. Эбба была простужена. Она помахала ему рукой и сделал знак не подходить, чтобы не заразиться. Валландер подумал, что через год Эббы уже здесь не будет. Она вот-вот уйдет на пенсию. Сама Эбба и хотела этого, и боялась.

Все это было настолько смехотворно: Клэр пыталась сделать из меня преступницу. К этому времени в New York Times уже опубликовали нашу статью. Официальным лицам было ясно, кто тут информатор и кто агрессор. Примерно в это же время со мной связалась Барбара Буше. Мы с Ниппи много часов проговорили с ней по телефону, рассказывая о событиях прошлых лет и извиняясь за то, что сторонились ее. Она связала меня с Нилом Глейзером, исполненным энтузиазма адвокатом, выступающим за справедливость и права женщин, который согласился взять меня в качестве клиента.

Давиду он велел прийти без четверти девять. В ожидании Валландер привел в порядок свой письменный стол. Через несколько часов он покинет Истад. Он все еще сомневался, разумное решение он принял или не особенно разумное, но искушение сесть за руль, поставить кассету с «Тоской» и любоваться мелькающим в окнах осенним пейзажем было слишком велико.

Мне было очевидно, что Кит пытается избавиться от всех потенциальных угроз. Уверена, это он отправил Клэр в Ванкувер, чтобы заставить меня замолкнуть. Ниппи помогал мне придумывать решение каждой проблемы, и мы знали, что нужно опередить Кита и остальных в их

Давид оказался пунктуальным ребенком. Эбба проводила его до кабинета Валландера.

играх в закон. Частично наш план заключался в том, чтобы предать делу более широкую огласку и разоблачить Кита Раньера и всю его схему DOS. Но мы также осознавали последствия: если будем выступать открыто, подвергнемся критике. Однако я больше всего хотела позаботиться о женщинах, которые случайно отдали свои гарантии социопату

– У тебя посетитель, – сказала она, улыбаясь.

– Важный посетитель, – поправил ее Валландер.

Мальчик был очень похож на отца. Та же застенчивость, что время от времени проглядывала и у Мартинссона.

Валландер положил свою пилотку на стол.

Глава 15. Свобода

2017-2019

– С чего начнем? – спросил он. – С пилотки или с вопросов?

Ванкувер

– С вопросов.

На неделе Благодарения 2017 года я провела в ФБР почти три тяжелых дня, пока они планировали официальное расследование в NXIVM. Первое, что мне сказала Мойра Пенса, помощник адвоката США: «Спасибо, что дали делу огласку. Именно ваша история инициировала расследование». А потом добавила: «Пожалуйста, больше ничего не говорите. Если будете обращаться к прессе, дискредитируете себя как надежного свидетеля».

Давид достал из кармана сложенный лист бумаги. Он, очевидно, хорошо подготовился.

Я согласилась, немного переживая из-за уже начатых проектов: работа для A&E про культы, подкаст «Разоблачение: Побег из NXIVM», который друг детства продюсировал для CBC, главного канала Канады и документалки, в которой

– Почему вы стали полицейским? – спросил он.

описывается мой уход из группы. Теперь расследование находилось в руках ФБР. Я все им отдала: многочисленные коробки с банковскими документами, все материалы на компьютере и телефоне. Мне было нечего скрывать. Нил поддерживал меня, и я знала, что Мойра с командой департамента юстиции поможет мне. И все же я столкнулась с последствиями выхода из культа. Моими действиями управлял чистый гнев. Втайне я все еще не могла отойти от потрясения. Ниппи помог мне рассказать о пережитом в интервью и поддерживал меня в те дни, когда я просто не могла работать. Справиться со всем этим мне помогало ведение дневника.

Этот простой вопрос озадачил Валландера. Он для себя решил, что будет говорить с Давидом очень серьезно, поэтому ответил не сразу:



– Думаю, потому, что мне казалось, что я смогу быть хорошим полицейским.


Мне хочется очиститься. Найти эту мудрую женщину в себе и провести ритуал экзорцизма. Вытащить цепи, вырвать крюки гнева, которые протянулись от самой Олбани, чтобы удерживать меня. Я начала ненавидеть этих людей, друзей, которым когда-то доверяла свою жизнь, тайны и мечты. Они превратились в тени, бездушные и злые. Троллей, готовых наказывать, сплетничать и лгать, пустые оболочки людей, которыми они раньше были.


– А разве не все полицейские хорошие?


И я застряла здесь, лихорадочно пытаясь собрать кусочки своей жизни воедино. Я возвращаюсь к нормальному миру. Безопасности, защите. Теплу. Доброте. Связи. Я контролирую их. Встаю и громко заявляю: Вот чего я хочу!


Этого вопроса на листке не было.


Вот кто я такая.