— Так ведь и больные люди способны спланировать свои преступления?

— Я не это имею в виду. Просто, по моему ощущению, слишком уж все безумно, чтобы быть правдой. На их месте я бы подумал о том, не постарался ли преступник замаскировать случившееся, выдать все за деяние безумца.

— И что же?

— Не знаю. Не ты ли собираешься позвонить и представиться как родственница?

— Спасибо за помощь. Вообще-то я, наверно, поеду на юг. Ты бывал на Тенерифе?

— Нет, ни разу. Удачи тебе.

Биргитта Руслин немедля набрала записанный номер. Автоответчик попросил оставить сообщение. Ее охватило нетерпение. Она снова взяла пылесос, но так и не подвигла себя на уборку. Вернулась к компьютеру и примерно часом позже решила, что через два дня вылетит из Копенгагена на Тенерифе. Полистала старый школьный атлас и начала мечтать о теплом море и испанских винах.

Пожалуй, именно это мне и нужно, думала она, неделька без Стаффана, без судебных слушаний, без будней. Маловато у меня опыта в искусстве разбираться в собственных чувствах и представлениях о себе и своей жизни. Хотя в мои годы не мешало бы видеть себя достаточно четко, чтобы замечать изъяны и при необходимости маневрировать. В юности я мечтала стать первой женщиной, в одиночку обогнувшей под парусом весь земной шар. Но так и не стала. Хотя до сих пор помню навигационную терминологию и знаю, как ходят по узким фарватерам. Не повредит мне день-другой бесконечных поездок через Эресунн или прогулок по тенерифским пляжам, чтобы поразмыслить, не старость ли подступает или я все ж таки сумею выбраться из депрессии. С переходным возрастом я справилась. Но что происходит со мной сейчас, ума не приложу. Вот и попробую разобраться. Прежде всего надо понять, связаны ли давление и панический страх со Стаффаном. Невозможно хорошо себя чувствовать, если мы не в состоянии выйти из уныния, в каком сейчас пребываем.

Она принялась планировать поездку. Из-за какой-то ошибки ей не удалось забронировать путевку через интернет, поэтому она отправила в турфирму мейл, где указала свое имя, номер телефона и о какой поездке идет речь. Сразу же пришел ответ: с ней свяжутся в течение часа.

Час почти истек, когда зазвонил телефон. Однако звонили не из турфирмы.

— Меня зовут Виви Сундберг. Можно попросить Биргитту Руслин?

— Это я.

— Мне сообщили, кто вы. Но я не очень-то поняла, чего вы хотите. Думаю, вам ясно, что у нас тут жуткая запарка. Если не ошибаюсь, вы судья?

— Да. Но дело не в этом. Моя мать, которой давно нет в живых, выросла в приемной семье по фамилии Андрен. Я видела фотографии, и, судя по всему, она жила в одном из этих домов.

— Информацией для родных занимаюсь не я. Предлагаю поговорить с Эриком Худденом.

— Но ведь там были люди по фамилии Андрен?

— Если хотите знать, то Андренов в деревне было больше всех.

— И никого в живых не осталось?

— На этот вопрос я ответить не могу. Вам известны имена приемных родителей вашей матери?

Папка лежала рядом на столе, Биргитта развязала ленточку, перелистала бумаги.

— Я не могу ждать, — сказала Виви Сундберг. — Перезвоните, когда отыщете имена.

— Уже нашла. Брита и Август Андрен. Им должно быть за девяносто, может, лет девяносто пять.

Виви Сундберг ответила не сразу. Биргитта слышала, как она перелистывает бумаги. Наконец Виви заговорила снова:

— Они есть в списке. К сожалению, оба мертвы, старшей было девяносто шесть. Могу я просить вас не сообщать эти сведения в газеты?

— Господи, да зачем мне это делать?

— Вы судья. И наверняка знаете, как иной раз все оборачивается и почему я должна так говорить.

Биргитта Руслин прекрасно знала, что Виви Сундберг имеет в виду. Временами они с коллегами говорили о том, что журналисты атакуют их крайне редко, поскольку не рассчитывают, что судьи выдадут информацию, которую надо держать в секрете.

— Мне, безусловно, интересно узнать, как продвигается расследование.

— Ни у меня, ни у моих коллег нет времени давать справки. Нас тут и так осаждают СМИ. Многих из них даже ограждения не останавливают. Вчера отловили человека с фотоаппаратом в одном из домов. Обратитесь к Худдену, в Худиксвалль.

Голос Виви Сундберг звучал нетерпеливо и раздраженно. Биргитта Руслин вполне ее понимала. Не зря ведь Хуго Мальмберг сказал, что, слава богу, не оказался в центре этого расследования.

— Спасибо за звонок. Не смею вас больше задерживать.

Разговор закончился. Биргитта Руслин размышляла об услышанном. Теперь она, по крайней мере, точно знает, что приемные родители матери тоже среди убитых. Теперь и ей, и всем остальным придется ждать, пока полицейская работа не даст результатов.

Может, все-таки позвонить в полицейское управление Худиксвалля, поговорить с полицейским Худденом? Но что он, собственно, может добавить? Биргитта Руслин решила не звонить. Открыла папку и принялась внимательно читать бумаги, оставшиеся после родителей. Последний раз она читала их много лет назад, причем не все. Некоторые так и остались непрочитанными.

Она разделила содержимое папки на три стопки. В первую попало все относящееся к истории отца, который упокоился на дне бухты Евле. В не слишком соленой воде Балтики скелеты распадаются не очень быстро. Где-то в донных дюнах лежат его череп и кости. Вторая стопка — бумаги, касающиеся их с матерью совместной жизни, где она, Биргитта, фигурировала как нерожденный, а потом рожденный ребенок. Третья стопка, самая большая, относилась к Герде Лёф, которая стала одной из Андренов. Она медленно читала эти бумаги, одну за другой. И дойдя до документов того времени, когда мать была в семье Андрен сначала на воспитании, а потом удочерена, стала читать особенно внимательно. Многие документы поблекли, и разбирать их было трудно, хоть она и воспользовалась лупой.

Биргитта придвинула к себе блокнот, стала помечать имена и возраст. Она сама родилась весной 1949-го. Матери было тогда восемнадцать, она с 1931-го. Нашла она и даты рождения Августа и Бриты. Брита родилась в августе 1909-го, Август — в декабре 1910-го. Значит, им было двадцать два и двадцать один, когда Герда родилась, и меньше тридцати, когда она попала к ним в Хешёваллен.

Никаких письменных сведений о том, что жили они именно в Хешёваллене, она не нашла. Однако фотография, которую она еще раз тщательно сравнила с газетным снимком, убедила ее. Ошибки нет.

Она начала изучать людей на старой фотографии, неуклюжих, застывших. Двое помоложе, мужчина и женщина, стоят чуть в стороне от пожилой пары в центре снимка. Может, это Брита и Август? Год не указан, никаких надписей на обороте нет. Биргитта попробовала прикинуть, когда сделана фотография. О чем говорит одежда? Люди на снимке принарядились, но ведь это деревня, где один костюм носят десятилетиями.

Отложив снимки, она стала читать дальше — документы и письма. В 1942-м у Бриты было что-то с желудком, и ее положили в Худиксвалльскую больницу. Герда пишет ей письма, желает скорого выздоровления. В ту пору Герде одиннадцать, пишет она угловатым почерком. Орфография местами хромает, на полях листка нарисован цветок с неровными лепестками.

Биргитта Руслин растрогалась, найдя это письмо, и удивилась, что не видела его раньше. Оно лежало внутри другого письма. Но почему она и то письмо не разворачивала? От боли после смерти Герды, когда ей долгое время не хотелось прикасаться ни к чему, что напоминало о ней?

Она откинулась на спинку кресла, зажмурила глаза. Она всем обязана своей матери. Герда, которая даже аттестата неполной средней школы не имела, постоянно твердила дочери, что надо учиться дальше. Настал наш черед, говорила она. Теперь дочери рабочего класса получат образование. Биргитта Руслин вняла ее увещеваниям. В 1960-х в университет уже шли не только дети буржуазии. И присоединение к радикальным левым группировкам разумелось само собой. Жизнь надо не просто понять, надо ее изменить.

Она открыла глаза. Все вышло не так, как я думала, сказала она себе. Я выучилась, стала юристом. Но отказалась от радикальных взглядов, сама не знаю почему. Даже сейчас, когда мне вот-вот стукнет шестьдесят, я опасаюсь касаться великого вопроса о том, что сталось с моей жизнью.

Она продолжала методично разбирать бумаги. Вот еще письмо. Голубоватый конверт с американским штемпелем. Тонкая почтовая бумага исписана бисерным почерком. Она направила настольную лампу на листок, попыталась с лупой разобрать написанное. Текст шведский, но с частым вкраплением английских слов. Некто по имени Густав пишет о своей работе на свиноферме. Только что умер ребенок, Эмили, и в доме «большое sorrow».[1] Он спрашивает, как дела дома, в Хельсингланде, как родные, как урожай и скот. Датировано 19 июня 1896 года. Адресат: Август Андрен, Хешёваллен, Швеция. Но дед тогда еще не родился, подумала Биргитта. Наверно, письмо прислали его отцу, раз оно хранилось в семье Герды. Но как оно попало к ней?

В самом конце, ниже подписи, адрес: Mr Gustav Andren, Minneapolis Post Office, Minnesota, United States of America.

Она опять открыла старый атлас. Миннесота — сельскохозяйственный штат. Значит, больше ста лет назад туда эмигрировал один из Андренов.

Нашлось, однако, и второе письмо, свидетельствующее, что еще один член семьи Андрен оказался в другом районе США. Звали его Ян Август, судя по всему, работал он на железной дороге, которая связывала Восточное и Западное побережье огромной страны. В письме он расспрашивал о родственниках, живых и умерших. Но большие пассажи письма прочитать было невозможно. Буквы стерлись.

Адрес Яна Августа: Reno Post Office, Nevada, United States of America.

Листая бумаги дальше, она не нашла больше ничего, касающегося связи ее матери с семьей Андрен.

Биргитта Руслин отодвинула в сторону стопки документов, зашла в интернет и без особых надежд начала искать почтовый адрес в Миннеаполисе, указанный Густавом Андреном. Тупик, как она и ожидала. И тогда стала искать по почтовому адресу в Неваде. Отсыл к газете под названием «Рино газетт джорнал». Тут-то и зазвонил телефон — турфирма. Любезный молодой человек, говоривший с датским акцентом, изложил условия поездки, описал гостиницу, и Биргитта решилась окончательно. Сказала «да», сделала предварительный заказ и обещала подтвердить его самое позднее завтра утром.

Затем все же кликнула «Рино газетт джорнал». Справа высветились рубрики и статьи. Она уже хотела закрыть сайт, но вспомнила, что искала не только адрес, но и фамилию Андрен. Видимо, как раз имя и вывело ее на «Рино газетт джорнал». Она стала читать, страницу за страницей, переходя от одной рубрики к другой.

И вздрогнула, когда на мониторе возник этот текст. Прочитала, не вполне понимая, потом еще раз, медленно, думая, что все это просто не может быть правдой. Встала с кресла, отошла подальше от компьютера. Но текст и фотографии не исчезли.

Сделав распечатку, Биргитта Руслин забрала ее на кухню. Медленно прочитала все сначала.




Четвертого января в городке Анкерсвилль, что к северо-востоку от Рино, произошло жестокое убийство. Утром сосед, обеспокоенный, что автомастерская не открылась в обычное время, обнаружил владельца и всю его семью убитыми. Полиция до сих пор не нашла никаких следов. Ясно только, что вся семья Андрен — Джек, его жена Конни и двое детей, Стивен и Лора, — убиты каким-то холодным оружием. Ничто не говорит ни о взломе, ни о грабеже. Мотив отсутствует. Врагов семья Андрен не имела, все ее любили. Полиция ищет психически больного или, возможно, отчаявшегося наркомана, совершившего это чудовищное злодеяние.




Биргитта сидела не шевелясь. В окно долетал шум мусороуборочной машины.

Это не псих, думала она, полиция в Хельсингланде заблуждается, как и полиция в Неваде. Это один или несколько изощренных мерзавцев, которые знают, что делают.

Впервые она ощутила ползучий страх. Словно кто-то исподтишка следил за нею.

Она вышла в переднюю, проверила, заперта ли входная дверь. Потом опять села за компьютер, вернулась к страницам «Рино газетт джорнал».

Мусоровоз уехал. На улице темнело.

7

Много времени спустя, когда память обо всех событиях начала стираться, она порой думала, что бы произошло, если бы она, несмотря ни на что, поехала на Тенерифе, а потом вернулась домой и вышла на работу, подправив уровень железа в организме, нормализовав давление и ликвидировав усталость. Но сделанного не воротишь. Рано утром Биргитта Руслин позвонила в турфирму и аннулировала заказ. А поскольку не забыла подписать страховку, потеряла лишь несколько сотен.

Стаффан вернулся домой поздно, так как его поезд застрял на линии из-за поломки тепловоза. Целых два часа ему пришлось успокаивать недовольных пассажиров, в том числе расхворавшуюся пожилую даму. Домой он пришел усталый и раздраженный. Пока он ужинал, Биргитта не приставала с разговорами. Но потом рассказала, что нашла сообщение о трагедии в далекой Неваде, которая с большой вероятностью имеет касательство к массовому убийству в Хельсингланде. Она заметила, что Стаффан настроен скептически, но не поняла почему — то ли устал, то ли сомневается в ее словах. Когда муж лег спать, она опять села за компьютер и стала просматривать поочередно невадские и хельсингландские сайты. Около полуночи кое-что записала в блокноте, точно так же, как поступала, подготавливая решение суда. Трудно поверить, но логика подсказывала один-единственный вывод: между этими двумя событиями действительно есть связь. А еще ей подумалось, что в известном смысле она тоже из Андренов, хотя и носит фамилию Руслин.

Тогда, может статься, опасность грозит и ей? Она долго сидела в тишине над блокнотом, не находя ответа. Потом вышла в ясную январскую ночь, посмотрела на звезды. Когда-то мать рассказывала, что ее отец был страстным звездочетом. Изредка мать получала от него письма, где он описывал, как ночами стоял на палубе в далеких широтах, изучая звезды и созвездия. Он прямо-таки фанатично верил, что умершие превращались в материю, из которой возникали новые звезды, порой настолько отдаленные, что их не видно простым глазом. Интересно, о чем он думал, когда «Руншер» шел ко дну в бухте Евле? Тяжело груженное судно в сильный шторм потеряло устойчивость и затонуло буквально за одну минуту. Радио умолкло, послав единственный сигнал SOS. Успел ли он осознать, что умрет? Или смерть в ледяной воде настигла его так скоро, что он вообще не успел ни о чем подумать? Внезапный ужас, холод и смерть.

Небо словно бы совсем близко, звезды сегодня ночью яркие. Я вижу поверхность, думала она. Связь есть, тонкие нити, переплетенные друг с другом. Но что в глубине? Каков мотив, чтобы убить девятнадцать человек в крохотной северной деревушке и предать смерти целую семью в невадской пустыне? Едва ли что-нибудь иное, нежели обычная месть, алчность, зависть. Но какая обида жаждет такой страшной мести? Кто может извлечь экономическую выгоду из убийства пенсионеров в северной деревушке, которые и без того вот-вот умрут? И кто им позавидует?

Замерзнув, она вернулась в дом. Обычно она ложилась рано, к вечеру уставала и терпеть не могла идти на работу невыспавшейся, особенно когда в суде шли слушания. Теперь об этом думать незачем. Она устроилась на диване, включила музыку, тихонько, чтобы не потревожить Стаффана. Современные шведские баллады. У Биргитты Руслин был секрет, которым она не делилась ни с кем. Она мечтала сочинить шлягер, такой замечательный, что он возьмет первую премию на европейском фестивале популярной музыки. Порой она стеснялась своей мечты, но не отказывалась от нее. Много лет назад купила словарь рифм, и сейчас в запертом ящике стола накопилась целая куча набросков. Наверно, действующему судье не пристало сочинять шлягеры. Но как известно, нет и закона, запрещающего ей этим заниматься.

Больше всего ей хотелось написать о жаворонке. Песню о птице, о любви, с припевом, который никто не забудет. Если ее отец был страстным звездочетом, то себя самое можно назвать страстной охотницей до припевов. Оба они люди страстные, увлеченные, но лишь один из них смотрел в небо.

В три часа ночи она легла в постель, толкнув разок-другой храпящего Стаффана. Когда он повернулся и затих, она уснула.

Утром Биргитта Руслин вспомнила ночной сон. Ей приснилась мать. И что-то говорила, только она ничего не поняла. Будто находилась за стеклом. Тянулось это бесконечно, мать все больше возмущалась, что дочь ее не понимает, а она гадала, что же отделяет их друг от друга.

Память сродни стеклу, подумалось ей. Ушедший все еще зрим, совсем близко. Но мы не можем подойти друг к другу. Смерть безмолвна, она воспрещает беседы, позволительно лишь молчание.

Биргитта встала. Некая мысль начала складываться в голове. Откуда она взялась, непонятно. Просто возникла, четкая и ясная. Странно даже, что она никогда раньше об этом не думала. Правда, ее мать решительно рассталась со своим прошлым и ни разу не заикнулась о том, что ее единственной дочери не худо бы проявить интерес к прошлому матери.

Биргитта Руслин достала атлас шведских автомобильных дорог. Когда дети были маленькие, летом они всегда снимали где-нибудь дачу и ехали туда на машине. А несколько раз, в том числе в те два лета, что провели на Готланде, летали самолетом. Но никогда не ездили на поезде, и Стаффану тогда в голову не приходило, что он бросит адвокатскую карьеру и станет поездным кондуктором.

Она открыла обзорную карту. Хельсингланд располагался значительно дальше на север, чем ей казалось. Хешёваллен на карте вообще не значился. Слишком крошечная, незначительная деревушка.

Отложив карту, она уже все решила. Сядет в машину и поедет в Худиксвалль. В первую очередь затем, чтобы увидеть не место преступления, а деревню, где выросла ее мать.

Когда была помоложе, она подумывала о большом путешествии по Швеции. «Поездка по родине» — так она ее называла, собираясь добраться аж до пограничного знака трех стран, а потом вернуться к сконскому побережью, к Континенту, когда вся страна лежит за спиной. Сперва на север вдоль побережья, а на обратном пути проехать через внутренние районы. Однако из этого замысла так ничего и не вышло. Раз-другой она говорила Стаффану о своей мечте, но он интереса не выказал. С маленькими детьми такое попросту невозможно.

Теперь наконец-то есть шанс осуществить хотя бы часть некогда задуманного.

Когда Стаффан позавтракал и собрался в дневной рейс на Альвесту, последний перед несколькими выходными, она рассказала про свой план. Он редко возражал против ее идей, вот и сейчас спросил только, разрешит ли врач эту дальнюю поездку, ведь, что ни говори, она потребует немалого напряжения сил.

Он уже стоял в передней, взявшись за ручку входной двери, и тут она вдруг возмутилась. Они попрощались на кухне, но она выбежала следом и сердито бросила в него утреннюю газету.

— Ты что делаешь?

— Тебе вообще интересно, почему я туда еду?

— Ты же объяснила.

— Неужели непонятно, может, вдобавок мне нужно обдумать наши с тобой отношения?

— Сейчас не время это обсуждать. Я опоздаю на работу.

— Всегда не время! Вечером не время, утром не время! У тебя вообще нет потребности поговорить со мной о нашей жизни?

— Ты же знаешь, я не такой экзальтированный, как ты.

— Экзальтированный? Так у тебя называется моя реакция на то, что мы целый год не занимались любовью?

— Сейчас правда не время. Я опоздаю.

— Придется тебе найти время, и поскорей.

— Что ты имеешь в виду?

— Пожалуй, мое терпение на исходе.

— Это угроза?

— Я просто говорю, что так не может продолжаться. А теперь иди на свой окаянный поезд.

Биргитта вернулась на кухню, услышала, как хлопнула дверь. Ей полегчало, поскольку она наконец-то высказала, что чувствует, но, с другой стороны, ее охватило беспокойство: что он скажет?

Вечером Стаффан позвонил. Никто из них словом не обмолвился об утреннем инциденте в передней. Но по голосу чувствовалось, что он здорово нервничает. Возможно, в конце концов удастся поговорить о том, что уже не скроешь?



Следующим утром она пораньше села в машину, чтобы отправиться из Хельсингборга на север. Перед отъездом еще раз поговорила с детьми, а после подумала, что они целиком заняты собственной жизнью и затея матери им неинтересна. Она так и не сообщила, что связывает ее со случившимся в Хешёваллене.

Стаффан, ночью вернувшийся из рейса, отнес в машину дорожную сумку, поставил на заднее сиденье.

— Где остановишься?

— Заночую в Линдесберге, там есть маленькая гостиница. Позвоню оттуда, обещаю. Потом, скорей всего, устроюсь в Худиксвалле.

Он быстро погладил ее по щеке и помахал вслед машине. Биргитта ехала не торопясь, часто останавливалась и до Линдесберга добралась уже под вечер. Только в последний час оказалась на заснеженных дорогах. Остановилась в гостинице, поела в безлюдном ресторанчике и рано легла спать. В вечерней газете, где по-прежнему первую полосу занимали сообщения об ужасной трагедии, она прочла, что к утру похолодает, но осадков не ожидается.

Спала Биргитта Руслин крепко, а проснувшись, не помнила, что видела во сне, и продолжила путь к побережью, в Хельсингланд. Радио она не включала, наслаждалась тишиной, бесконечными лесами и размышляла о том, каково это — вырасти в таких местах. Сама она привыкла к волнующимся полям и открытым пространствам. В душе я кочевник, думала она. А кочевника тянет не в леса, а на простор равнин.

Мысленно она принялась искать рифмы к слову «кочевник». Вариантов набралось много. Может, написать песню о себе самой? О судье, ищущей кочевника в собственной душе.

Около десяти утра она остановилась выпить кофе в придорожном ресторане чуть южнее Ньютонгера. Других посетителей не было. На одном из столиков лежал экземпляр газеты «Худиксвалльс тиднинг». Сплошь заметки о массовом убийстве, но ничего нового для себя она не нашла. Начальник полиции Тобиас Людвиг сказал, что завтра они обнародуют имена остальных жертв. На нечеткой фотографии он выглядел слишком молодо для той большой ответственности, что лежала на его плечах.

Пожилая женщина ходила по залу, поливала цветы на окнах. Биргитта Руслин кивнула ей:

— Безлюдно у вас. Я думала, после случившегося всю округу заполонили журналисты и полиция.

— Они в Худике, — ответила женщина на местном диалекте. — Я слыхала, в тамошних гостиницах все номера расхватали.

— А что народ-то в округе говорит?

Женщина остановилась подле Биргитты Руслин, выжидательно посмотрела на нее:

— Вы тоже из газеты?

— Вовсе нет. Просто проезжающая.

— Что думают другие, не знаю. Но я лично думаю, что теперь и в деревне спасу нет от городской жестокости.

Звучит заученно, подумала Биргитта Руслин. Либо в газете вычитала, либо слыхала по телевизору и присвоила.

Расплатившись, она снова села в машину, развернула карту. До Худиксвалля осталось несколько десятков километров. Если свернуть прочь от побережья, на север, можно проехать через Хешёваллен. Секунду она колебалась, чувствуя себя этакой гиеной, но отбросила эту мысль: в конце концов, у нее есть повод поехать туда.

Дважды она свернула налево — в Иггесунде и на развилке в Эльсунде. Навстречу попался полицейский автомобиль, следом за ним второй. Лес вдруг расступился, открывая вид на озеро. У дороги несколько домов, все обнесенные длинной бело-красной лентой полицейского ограждения. По дороге расхаживали полицейские.

На опушке палатка, в ближайшем дворе еще одна. Биргитта Руслин захватила с собой бинокль. Что спрятано в этих палатках? В газетах об этом не было ни слова. Может, именно там найдены одна или несколько жертв? Или полиция зафиксировала какие-то следы?

Она поднесла к глазам бинокль, медленно обвела взглядом окрестности. Люди в комбинезонах или в форме двигались среди домов, стояли, дымя сигаретами, у калиток, поодиночке и группами. Она бывала на местах преступлений, час-другой наблюдала, как работает полиция. Знала, что прокурора и других судебных чиновников там не больно-то жаловали. Полиция всегда держалась настороже, стараясь не попадать под огонь критики. Однако Биргитта научилась различать методичные и небрежные следственные действия. И то, что видела сейчас, оставляло впечатление спокойной, а тем самым, вероятно, хорошо организованной работы.

Одновременно она понимала, что в глубине души все спешат. Время — враг. Надо доискаться правды как можно скорее, пока, чего доброго, не случилась новая трагедия:

Полицейский в форме постучал по стеклу, вывел ее из задумчивости.

— Что вы здесь делаете?

— Разве я заехала за ограждение?

— Нет. Но мы следим, кто здесь появляется. Особенно с биноклями. Чтоб вы знали: пресс-конференции проводятся в городе.

— Я не журналистка.

Молодой полицейский смерил ее недоверчивым взглядом:

— А кто же? Туристка? Любительница мест преступления?

— Вообще-то родственница.

Полицейский достал блокнот.

— Чья?

— Бриты и Августа Андрен. Я еду в Худиксвалль. Но не помню, с кем должна там поговорить.

— Наверняка с Эриком Худденом. Он отвечает за связь с родственниками. Примите соболезнования.

— Спасибо.

Полицейский взял под козырек, а она, чувствуя себя полной дурой, поехала прочь. В Худиксвалле, как выяснилось, мест в гостиницах не было не только из-за наплыва журналистов. Любезный портье в «Фёрст хотель статт» сообщил, что вдобавок здесь проходит конференция, на которую съехались участники со всех концов Швеции, — обсуждаются «проблемы лесов». Оставив машину на парковке, Биргитта наобум обошла городок. Толкнулась в еще две гостиницы и в пансион — везде полно.

Некоторое время Биргитта высматривала, где бы пообедать, и в конце концов зашла в китайский ресторан. Народу там было много, но она отыскала свободный столик у окна. Зал выглядел точь-в-точь как во всех китайских ресторанах, где ей довелось бывать. Такие же вазы, фарфоровые львы, фонари, украшенные красными и синими ленточками. Порой ее одолевало искушение поверить, что все китайские рестораны на свете — а их, наверно, миллионы — образуют единую сеть, может, у них даже один владелец.

Подошла китаянка, подала меню. Делая заказ, Биргитта Руслин сообразила, что молодая женщина почти не говорит по-шведски.

Быстро покончив с обедом, она взялась за телефон и в итоге получила положительный ответ. Гостиница «Андбаккен» в Дельсбу могла предложить ей комнату. Там тоже проходила конференция, только по рекламе. Швеция, подумалось ей, превратилась в страну, где народ большей частью разъезжал по гостиницам и конференц-залам, чтобы поговорить друг с другом. Сама она крайне редко участвовала в курсах повышения квалификации, назначаемых судебным ведомством.

«Андбаккен» оказался большой белой постройкой у заснеженного озера. Ожидая своей очереди у стойки портье, она прочитала, что у рекламщиков на вторую половину дня предусмотрена групповая работа. А вечером состоится банкет с вручением премий. Только бы ночью не шастали по коридорам пьяные и не хлопали то и дело дверьми, подумала она. Впрочем, я ничего о рекламщиках не знаю. Почему я решила, что они любители шумных празднеств?

Номер, который достался Биргитте Руслин, выходил на покрытое льдом озеро и лесистые холмы. Она легла на кровать, закрыла глаза. Сегодня я бы сидела в суде, подумала она, и слушала бы утомительную монотонную речь обвинителя. А вместо этого лежу на кровати в гостинице, окруженной снегами, далеко от Хельсингборга.

Она встала, надела куртку и поехала в Худиксвалль. В вестибюле полицейского управления сновал народ. Многие из них, как она поняла, журналисты. Она даже узнала одного, который часто выступал по телевизору, особенно в связи с драматическими событиями вроде ограблений банков или взятия заложников. С этаким самоуверенным высокомерием он прошел к началу очереди, и никто не рискнул протестовать. В конце концов Биргитта очутилась перед молодой усталой дежурной и сказала, кто ей нужен.

— У Виви Сундберг нет времени.

Недоброжелательный ответ озадачил Биргитту Руслин.

— Может быть, вы хотя бы спросите, по какому я делу?

— Вопросы хотите задавать, как и все? Ждите следующей пресс-конференции.

— Я не журналист. Я родственница одного из хешёвалленских семейств.

Дежурная за стойкой тотчас сменила тон:

— Соболезную. Вам надо поговорить с Эриком Худденом.

Она набрала номер, сообщила, что к нему посетитель. Видимо, уточнять не было нужды. «Посетитель» — кодовое обозначение родственника.

— Он сейчас спустится за вами. Подождите вон там, у стеклянной двери.

Внезапно рядом вырос молодой парень:

— Вы, кажется, сказали, что вы родственница кого-то из жертв. Можно задать вам несколько вопросов?

Биргитта Руслин обычно не выпускала коготки из мягких лапок. Но сейчас сделала исключение:

— С какой стати? Я не знаю, кто вы такой.

— Я пишу.

— Для кого?

— Для всех, кому интересно.

Она покачала головой:

— Нам не о чем разговаривать.

— Я, конечно, вам соболезную.

— Бросьте. Вовсе вы не соболезнуете. А говорите так тихо, чтобы окружающие не услышали, что вы зацапали добычу, которую другие не учуяли.

Стеклянная дверь открылась, в вестибюль вышел мужчина с бейджиком «Эрик Худден». Они обменялись рукопожатием. Фотовспышка отразилась в стекле, когда двери вновь открылись и закрылись.

Коридор кишел народом. И темп совершенно другой, не как в Хешёваллене. Худден провел ее в одну из комнат. Стол завален папками и списками. На каждой папке — имя и фамилия. Здесь собраны покойники, подумала Биргитта Руслин. Эрик Худден предложил ей сесть и сам сел напротив. Она рассказала ему все с самого начала — о своей матери, о двух фамилиях, о том, как обнаружила родство. И заметила, что Худден испытал разочарование, поняв, что расследованию она ничем не поможет.

— Я понимаю, вам нужна другая информация, — сказала она. — Я судья, и мне знакомо, каково искать преступников, совершивших столь тяжкие злодеяния.

— Спасибо, что приехали. — Худден отложил ручку и, прищурясь, посмотрел на нее. — Вы проделали долгий путь из Сконе, только чтобы сообщить все это? Можно было позвонить.

— Я имею кое-что сообщить касательно самого преступления. И хотела бы поговорить с Виви Сундберг.

— Почему бы не поговорить со мной? Она очень занята.

— Я уже говорила с ней и хочу продолжить.

Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Биргитта Руслин придвинула к себе папку с надписью «Брита и Август Андрен». Первое, что она увидела, повергло ее в ужас. Фотографии, сделанные в доме. Только теперь до нее дошел масштаб резни. Она смотрела на снимки изрезанных, распоротых тел. Женщину практически невозможно опознать — лицо раскроено почти надвое. У мужчины чуть не напрочь отсечена рука.

Биргитта Руслин захлопнула папку, оттолкнула от себя. Но увиденное осталось в памяти, от него не избавишься. Хотя за долгие годы работы в суде она не раз видела фотографии садистского насилия, ни с чем подобным тому, что находилось в папках Эрика Худдена, ей сталкиваться не доводилось.

Он вернулся, кивком предложил ей пройти с ним.

Виви Сундберг сидела за письменным столом, загроможденным бумагами. Табельное оружие и мобильник лежали поверх битком набитого регистратора. Она указала на посетительское кресло.

— Вы хотели поговорить со мной. Если я правильно поняла, не поленились приехать сюда аж из Хельсингборга. Видимо, полагаете свою информацию действительно важной, раз проделали такой долгий путь.

Зазвонил телефон. Виви Сундберг отключила его и вопросительно посмотрела на посетительницу.

Биргитта Руслин рассказала, не вдаваясь в детали. Много раз она, сидя в кресле судьи, размышляла о том, как прокурору или защитнику, обвиняемому или свидетелю следует формулировать свои высказывания. Сама она вполне владела этим искусством.

— Наверно, про Неваду вам уже известно, — закончила она.

— Среди полученной нами информации об этом не упоминалось. А мы прорабатываем сводки дважды в день.

— Что вы думаете о моем рассказе?

— Пока ничего.

— Ведь в таком случае речь, вероятно, не о душевнобольном преступнике.

— Я рассмотрю вашу информацию, как и всю прочую. Мы просто завалены сообщениями. Может статься, в том, что сообщают по телефону, в письмах и по электронной почте, найдется крохотная деталь, которая впоследствии сыграет в расследовании важную роль. Но пока это неизвестно.

Виви Сундберг придвинула к себе блокнот и попросила Биргитту Руслин повторить рассказ. Записав, она встала проводить посетительницу.

У стеклянных дверей внизу Виви остановилась:

— Хотите увидеть дом, где выросла ваша мать? И потому приехали?

— А можно?

— Тела увезли. Я могу позволить вам зайти туда, если хотите. Через полчаса поеду в Хешёваллен. Только обещайте ничего там не брать. Некоторые люди готовы отрезать кусок линолеума, где лежал убитый.

— Я не из таких.

— Тогда подождите в машине, поедете следом за мной.

Виви Сундберг нажала на кнопку, двери раздвинулись. Биргитта Руслин поспешила на улицу, прежде чем репортеры, по-прежнему толпившиеся в вестибюле, успели ее задержать.

В машине, положив руку на ключ зажигания, она подумала, что ее постигла неудача. Виви Сундберг ей не поверила. Хотя рано или поздно кто-нибудь из дознавателей займется информацией о Неваде. Но без энтузиазма.

Впрочем, едва ли можно осуждать Виви Сундберг. От Хешёваллена до городка в Неваде очень уж далеко.

Черная машина без полицейских знаков остановилась рядом. Виви Сундберг махнула ей рукой.

В Хешёваллене Виви Сундберг подвела ее к дому и сказала:

— Я оставлю вас здесь, чтобы вы могли побыть наедине со своими мыслями.

Биргитта Руслин глубоко вздохнула и вошла в дом, где горели все лампы.

Она словно шагнула из-за кулис на ярко освещенную сцену. И была в этой драме совершенно одна.

8

Биргитта Руслин старалась отбросить мысли о мертвецах, окружавших ее, и хотя бы смутно представить себе в этом доме свою мать. Молодую девушку, которую тянет прочь отсюда, но она не может никому об этом заикнуться, даже себе самой признаться не смеет без угрызений совести по отношению к кротким приемным родителям со всеми их добрыми намерениями.

Она стояла в прихожей, прислушивалась. В пустых домах тишина ни о чем не напоминает, думала она. Кто-то ушел отсюда, забрав с собой все звуки. Даже часы не тикают.

Она вошла в гостиную. В лицо пахнуло старыми запахами — от мебели, от рамок с библейскими изречениями, от поблекших фарфоровых ваз, теснившихся на полках и среди цветочных горшков. Потрогав пальцем землю в одном из горшков, она сходила на кухню, отыскала лейку, полила все цветы, какие попались на глаза. Услуга умершим. Потом села на стул, огляделась по сторонам. Много ли вещей в этой комнате были здесь при маме? Наверное, большинство. Все такое старое, вещи стареют вместе с хозяевами.

Пол, где лежали тела, все еще застлан пластиком. Она поднялась по лестнице на второй этаж. В спальне попросторнее — неубранная постель. Из-под кровати торчит тапка. Второй не видно. На этаже еще две комнаты. В той, что выходит на запад, на обоях зверушки — детский узор. Она смутно припомнила, что мать как-то рассказывала про эти обои. Кровать, комод, кресло и стопка тряпичных ковриков у стены. Она открыла стенной шкаф, оклеенный внутри газетами. Выпуски 1969 года. Уже тогда мать не жила здесь более двух десятков лет.

Она села в кресло у окна. На улице стемнело, лесистых холмов за озером не разглядеть. У опушки ходит полицейский, освещенный фонариком коллеги. Временами останавливается, наклоняется к земле, будто ищет что-то.

Биргитту Руслин охватило отчетливое ощущение, что мать совсем близко. Где-то здесь она сидела задолго до ее рождения. Здесь, в комнате, в другом времени. Кто-то сделал зарубки на белом крашеном подоконнике. Может, мама? Может, каждая зарубка — стремление прочь и новый день?

Она встала, спустилась вниз. Возле кухни — комната с кроватью, костыли у стены, старое инвалидное кресло. На полу у ночного столика — эмалированный горшок. Судя по всему, этим помещением давно не пользовались.

Она вернулась в гостиную, тихонько прошлась по комнате, словно опасаясь кого-то потревожить. Ящики секретера наполовину выдвинуты. В одном — скатерти и салфетки, в другом — клубки темной шерсти. В третьем, самом нижнем, — пачки писем и записные книжки в коричневых переплетах. Она взяла одну, открыла. Имени нет. Страницы плотно исписаны бисерным почерком. Достала очки, попробовала разобрать мелкие буквы. Книжка старая, слова написаны в старой орфографии. Чей-то дневник. Речь в записках шла о паровозах, вагонах, железнодорожных рельсах.

Потом вдруг в глаза бросилось слово, заставившее ее вздрогнуть: Невада. Она замерла, затаив дыхание. Что-то вдруг изменилось, пустой и безмолвный дом передал ей сообщение. Она попробовала читать дальше, но тут во входную дверь постучали. Биргитта Руслин положила книжку на место, задвинула ящик. В комнату вошла Виви Сундберг.

— Вы, конечно, видели, где лежали тела. Показывать не надо.

Биргитта Руслин кивнула.

— На ночь мы запираем дома. Так что пора уходить.

— Вы нашли других родственников здешних обитателей?

— Как раз хотела вам сказать. Похоже, Брита и Август не имели ни своих детей, ни других родственников, кроме тех, что жили здесь, в деревне, и тоже убиты. Завтра мы внесем их имена в открытый список жертв.

— А что потом?

— Пожалуй, над этим не мешает подумать вам, вы ведь их родня.

— Роднёй меня не назовешь. Но мне, во всяком случае, не все равно.

Они вышли на крыльцо. Виви Сундберг заперла дверь, повесила ключ на гвоздик.

— Вряд ли кто сюда полезет, — сказала она. — Деревню сейчас охраняют не хуже, чем королевский дворец.

На дороге они попрощались. Яркие прожектора освещали некоторые из домов. У Биргитты Руслин снова возникло ощущение, будто она на сцене театра.

— Завтра поедете домой? — спросила Виви Сундберг.

— Вероятно. Вы успели обдумать мое сообщение?

— Завтра на утреннем совещании доложу сотрудникам, и оно будет обработано так же, как и вся прочая информация.

— Однако вы согласитесь, что вполне правдоподобно, даже вероятно, что тут существует связь?

— Об этом говорить преждевременно. И по-моему, вам лучше всего не ввязываться в эту историю.

Биргитта Руслин проводила взглядом Виви Сундберг, та села в машину и уехала.

— Не верит она мне, — вслух сказала она в темноту. — Не верит, и в общем-то я ее понимаю.

Но вместе с тем это ее возмутило. Будь она полицейским, непременно заинтересовалась бы сообщением, указывающим на связь со сходным преступлением, пусть и совершенным на другом континенте.

Она решила поговорить с прокурором, возглавляющим расследование. Он наверняка оценит важность информации.

Изрядно превышая скорость, Биргитта Руслин поехала в Дельсбу и все еще не успокоилась, когда затормозила возле гостиницы. В ресторане у рекламщиков шел банкет, и она поела в безлюдном баре. Заказала бокал вина. Австралийского «Шираза» с богатым букетом, только никак не могла решить, отдает ли вино шоколадом, или лакрицей, или тем и другим сразу.

Поев, она поднялась в номер. Возмущение улеглось. Она приняла таблетку железа, вспомнила о дневнике, который перелистывала. Надо было рассказать Виви Сундберг о находке. Но почему-то она не рассказала. Ведь и дневник рискует стать незначительной деталью в обширных материалах расследования.

Как судья она приучила себя ценить полицейских, обладавших особым даром разыскивать важные связующие звенья в материале, который другим представляется сумбурным и хаотичным.

К какому типу полицейских принадлежит Виви Сундберг? Корпулентная женщина средних лет, похоже не отличающаяся быстрым умом.

Биргитта Руслин тотчас раскаялась в этой мысли. Думать так несправедливо, ведь она ничего не знает о Виви Сундберг.

Биргитта легла на кровать, включила телевизор, чувствуя вибрации аккордов контрабаса, доносившиеся из ресторана.

Проснулась она от телефонного звонка. И, глянув на часы, поняла, что спала больше часа. Звонил Стаффан:

— Где ты находишься? Куда я звоню?

— В Дельсбу.

— Толком не знаю, где это.

— К западу от Худиксвалля. Если не ошибаюсь, одно время много говорили о поножовщинах в Дельсбу.

Она рассказала о поездке в Хешёваллен. Из трубки доносилась джазовая музыка. Наверно, ему хорошо в одиночестве, подумала она. Можно слушать джаз, который мне совсем не нравится.

— И что теперь? — спросил Стаффан, когда она умолкла.

— Завтра решу. Я еще не привыкла, что все время в моем распоряжении. А пока возвращайся к своей музыке.

— Это Чарли Мингус.

— Кто-кто?

— Ты что, вправду забыла, кто такой Чарли Мингус?

— Иногда мне кажется, что у всех твоих джазовых музыкантов одинаковые имена.

— Ты меня обижаешь.

— Извини, я не хотела.

— Значит, сомнений нет?

— О чем ты?

— О том, что, в сущности, ты презираешь музыку, которая мне очень нравится.

— Это почему?

— Вопрос к тебе самой.

Разговор быстро иссяк. Стаффан бросил трубку. Это ее взбесило. Она набрала его номер, но муж не ответил. Больше она звонить не стала. Вспомнила, о чем думала в тот день, на пароме через Эресунн. Устала не я одна. Он видит меня такой же холодной и отстраненной, как я его. И оба не знаем, как выбраться из сложившейся ситуации. Но выхода не найти, если мы не способны поговорить друг с другом без ссоры и горьких взаимных обвинений!

Я могла бы написать об этом. Об обидах.

Мысленно она составила целый список рифм: обида, беда, нужда, вода, ерунда. Песня судьи о боли, подумалось ей. Но как тут избежать банальности?

Биргитта приготовилась ко сну. Но заснула не сразу. Рано утром, еще затемно, ее разбудил хлопок двери где-то в коридоре. Она лежала в потемках, вспоминая, что видела во сне. Она находилась в доме Бриты и Августа. Они оба сидели на темно-красном диване, а она стояла посреди комнаты. И вдруг заметила, что совершенно раздета. Тщетно попыталась прикрыться и уйти. Ноги как парализовало. Глянув вниз, обнаружила, что они вросли в пол.

Тут она проснулась. Лежала в темноте, прислушиваясь. Громкие пьяные голоса приблизились и исчезли. Она посмотрела на часы. Четверть пятого. До рассвета еще далеко. Она улеглась поудобнее, и тут ее осенило.

Ключ висел на гвозде. Биргитта Руслин села в постели. Конечно, это запрещено и нелепо. Забрать бумаги из комода. Не дожидаясь, когда кто-нибудь из полицейских случайно заинтересуется ими.

Она встала, подошла к окну. Безлюдно, тихо. Я могу это сделать, подумалось ей. В лучшем случае поспособствую расследованию, чтобы оно не завязло в том же болоте, как и худшее из известных мне преступлений — убийство премьер-министра Пальме. Но я совершу противоправные действия, и педантичный прокурор сможет убедить бездарного судью, что я запутала расследование преступления.

Плохо, что она выпила вина. Судья, в нетрезвом виде управляющий машиной, — это катастрофа. Она подсчитала, сколько времени прошло после ужина. Алкоголь должен бы уже улетучиться. Но уверенности нет.

Нельзя этого делать, подумала она. Даже если полицейская охрана спит. Нельзя.

Потом она оделась и вышла из номера. В коридоре ни души. За несколькими дверьми народ продолжал пировать. И из-за одной доносились звуки любовной сцены.

За стойкой портье никого. Но в глубине комнаты мелькнула спина светловолосой женщины.

На улице ее встретил мороз. Ветра нет, небо чистое, мороз изрядно усилился.

В машине Биргитту Руслин опять охватили сомнения. Но соблазн был слишком велик. Она хотела прочесть дневник до конца.

По дороге ей не встретилось ни одного автомобиля. Раз пришлось затормозить — у придорожного сугроба стоял лось. Но она ошиблась, приняла за лося перевернутый пень.

Подъехав к последнему холму перед спуском в деревню, она остановила машину, погасила фары. Достала из бардачка фонарик. И осторожно зашагала по дороге. Временами замирая и прислушиваясь. Слабый ветерок шуршал в незримых кронах деревьев. С вершины холма она увидела, что по-прежнему включены два прожектора, а возле ближайшего к лесу дома припаркован полицейский автомобиль. Значит, можно будет незаметно подойти к дому Бриты и Августа. Она прикрыла фонарик рукой, отворила калитку соседнего участка и с задворков подошла к нужному крыльцу. Возле полицейского автомобиля никакого движения. Пошарив ладонью по стене, она нащупала ключ.

Войдя в переднюю, она вздрогнула. Достала из кармана пластиковый пакет, осторожно выдвинула ящик.

Фонарик вдруг погас. Она встряхнула его, но тщетно. Однако же все равно стала пихать в пакет письма и дневники. Одна из связок писем выскользнула из рук, и она долго ощупывала рукой холодный пол, пока не нашла.

Потом она поспешила прочь, к машине. Портье удивленно уставилась на нее, когда она вошла в холл.

Ей хотелось сразу же взяться за чтение, но все-таки лучше сперва поспать часок-другой. В девять утра, позаимствовав у портье лупу, она села за стол, который передвинула к окну. Рекламщики разъезжались на своих машинах и мини-автобусах. Она повесила на дверь табличку «Просьба не беспокоить» и открыла дневник. Читала медленно, иные слова и даже целые фразы разобрать не удавалось.

Во-первых, она поняла, что инициалы Я.А. принадлежат мужчине. Почему-то он писал о себе в третьем лице, пользуясь этими инициалами. Кто он такой, поначалу было неясно, но потом она вспомнила второе письмо, найденное в бумагах матери. Ян Август Андрен. Наверняка он. Мастер на строительстве железной дороги, которая медленно протягивалась на восток через пустыню в Неваде, он обстоятельно писал о своих обязанностях. Я.А. рассказывал о шпалах и рельсах, о том, что охотно склонялся перед начальством, которое своей властью постоянно внушало ему уважение. Сообщал о болезнях, в частности об упорной лихорадке, надолго лишившей его работоспособности.

Это заметно по почерку, который вдруг стал прыгающим. Я.А. пишет, что его мучают «высокая температура и постоянная кровавая рвота». Биргитта Руслин прямо-таки физически чувствовала смертельный страх, каким веяло от этих страниц. Я.А. датировал свои записи не всегда, и ей было трудно прикинуть, как долго он болел. На одной из следующих страниц он вдруг пишет завещание. «Моему другу оставляю ружье и револьвер, а также прошу его сообщить моим родственникам в Швеции, что я отошел в мир иной. Деньги отдаю железнодорожному священнику, чтобы похоронили меня как полагается, по меньшей мере с двумя псалмами. Я не желал для себя такой скорой кончины. Да поможет мне Бог».

Однако Я.А. не умирает. Внезапно, без всякого перехода, он опять здоров.

Судя по всему, Я.А. работает мастером в компании под названием «Сентрал Пасифик», строящей железную дорогу от Тихого океана к некой точке, где она должна соединиться с линией, которую одновременно прокладывает от Восточного побережья конкурирующая компания. Иногда он сетует, что «работники очень lazy»,[2] если не надзирать за ними со всей строгостью. Большей частью он недоволен ирландцами, поскольку те много пьют и не всегда спозаранку, как должно, выходят на работу. По его словам, приходится увольнять каждого четвертого ирландца, что создает большие сложности. Индейцев нанимать невозможно, так как они не желают работать столько, сколько требуется. С неграми попроще, но это либо беглые рабы, либо вольноотпущенники, неохотно подчиняющиеся приказам. Я.А. пишет, что «здесь бы очень пригодилось побольше отличных шведских парней вместо коварных китайских кули да пьянчуг-ирландцев».