— Нет.

— Никогда не говорил обо мне?

— Никогда.

— И о своей семье тоже?

— Он говорил о своем деде, очень известном художнике. С мировой славой. И много рассказывал о своей сестре Фелиции.

— У него нет сестры. Он был моим единственным сыном.

— Я знаю. Он говорил, это сестра по отцу.

На миг Луизе подумалось, что это вполне может быть правдой. Арон мог иметь детей от другой женщины и держать это в тайне. В таком случае то, что он открыл это Хенрику, а не ей, было глубочайшим оскорблением.

Впрочем, это наверняка неправда. Хенрик никогда бы не сумел сохранить в тайне такую ложь, даже если бы Арон попросил его.

Никакой сестры нет. Хенрик выдумал ее. Зачем? Этого она никогда не узнает. Она не припоминала, чтобы он когда-нибудь сожалел, что у него нет сестры или брата. Она бы такого не забыла.

— Он когда-нибудь показывал тебе фотографию своей сестры?

— Я до сих пор храню ее.

Луиза подумала, что сходит с ума. Нет никакой сестры, никакой Фелиции. Зачем Хенрик придумал ее?

Она встала.

— Я больше не хочу здесь оставаться. Мне надо поесть и поспать.

Они вышли из интернет-кафе и под палящим солнцем зашагали по улицам.

— Хенрик хорошо переносил жару?

— Он обожал ее. Но переносил ли, не знаю.



Лусинда пригласила ее в тесный домишко. Луиза поздоровалась с ее матерью, согбенной старушкой с сильными руками, морщинистым лицом и приветливыми глазами. Повсюду сновали дети, всех возрастов. Лусинда что-то им сказала, и они сразу убежали в открытую дверь, занавешенную трепетавшей на ветру занавеской.

Лусинда скрылась за другой занавеской. Из комнаты долетали хриплые звуки радио. Лусинда вернулась, держа в руке фотографию.

— Вот. Хенрик и Фелиция.



Луиза поднесла фотографию к окну — Хенрик и Назрин. Луиза напряглась, пытаясь уразуметь, что же она видит. Мысли кружились в голове, смутные, бессвязные. Почему он это сделал? Почему солгал Лусинде, что у него есть сестра? Она вернула фотографию.

— Она ему не сестра. Просто хорошая подруга.

— Я не верю тебе.

— У него не было сестры.

— Зачем же он наврал мне?

— Не знаю. Слушай, что я тебе говорю. Это его подруга, ее зовут Назрин.

Лусинда больше не протестовала. Положила фотографию на стол.

— Не люблю людей, которые лгут.

— Не понимаю, почему он сказал, что у него есть сестра Фелиция.

— Моя мать ни разу в жизни никому не лгала. Для нее существует только правда. Отец вечно врал ей про других женщин, уверял, что их нет, врал, что заработал деньги, а потом потерял. Врал про все, кроме одного: что без нее ему бы никогда не справиться. Мужчины врут.

— Женщины тоже.

— Они защищаются. Мужчины воюют с женщинами разными способами. Самое привычное их оружие — ложь. Ларс Хоканссон хотел даже, чтобы я поменяла имя, звалась Жульетой, а не Лусиндой. До сих пор не могу понять, в чем разница. Может, Жульета раздвигает ноги по-другому, не так, как я?

– Если ты собираешься сесть, накинь на себя что-нибудь, – сказала Бетт, когда Хоумз вышел.

— Мне не нравится, как ты говоришь о себе.

Я готов был обнять Бетт за то, что она подала сейчас Джули такой дельный совет.

– Мне надо встать, – сказал Джули.



– Зачем?

Внезапно Лусинда враждебно замолчала. Луиза встала. Лусинда проводила ее к машине. О следующей встрече они договариваться не стали.

– Мне надо выйти.



Наверно, он хотел пойти в уборную, а она была во дворе, за поленницей. Бетт, видно, тоже это поняла, и когда он стал выпрастывать ноги из-под одеяла, я думал, она скромно отвернется. Но наша простодушная Бетт и вела себя простодушно, а когда Джули встал с постели, оказалось, он в ночной рубашке, которая доходила ему до середины икр.

– Вот надень-ка, – сказала Бетт и накинула ему на плечи скаутскую рубашку.

– На что она мне!

Несколько раз Луиза свернула не туда, но в конце концов выехала к дому Ларса Хоканссона. Охранник у ворот дремал от жары. Он вскочил, отдал честь и впустил ее. Селина развешивала белье. Луиза сказала ей, что проголодалась. Через час, около одиннадцати утра, она приняла душ и поела. Потом легла на кровать и заснула в прохладе кондиционера.

– А тапочки у тебя есть?

Джули покачал головой.

Проснулась она, когда уже смеркалось. Было шесть часов вечера. Она проспала несколько часов. Простыня пропиталась влагой. Ей приснился сон.

– Тогда башмаки надень, – сказала Бетт.

– Ждите меня здесь, – сказал Джули.

Арон стоит на вершине далекой горы. Сама же она топчется по бесконечному торфянику где-то в Херьедалене. Во сне они далеко друг от друга. Хенрик сидит на камне под высокой елью, читает книжку. На ее вопрос, что он читает, он показывает фотоальбом. Люди на фотографиях ей совершенно незнакомы.

Выйти во двор можно было только через кухню, и Джули весь напрягся, стиснул зубы, ясно было: как ни слаб, пойдет сам.

– Сидите и ждите, – повторил он уже от двери, чтоб мы не смели пойти за ним. Когда он проходил через кухню, раздались встревоженные крики миссис Кристо и пансионеров и радостный, ободряющий крик Хоумза. Спора не было, хотя мы слышали – миссис Кристо просила Джули вернуться или позволить ей пойти с ним. Все-таки ему удалось выйти одному, но с веранды мы видели – пошел он не к уборной, а к поленнице и сел на колоду.

Луиза собрала грязную одежду. Испытывая угрызения совести, бросила ее на пол — чтобы постирали. Потом приоткрыла дверь, прислушалась. На кухне тишина, никаких голосов. Дом как будто опустел.

– Спятил, – сказал я.

– Они всегда так? – тихонько спросила Бетт. – Этот Хоумз, он всегда так проповедует?

– Наверно. Я раньше никогда при этом не был. Джули не хочет, чтоб кто-то видел, что здесь творится.

Она приняла душ, оделась и спустилась вниз. Отовсюду веяло прохладным воздухом кондиционера. На столе стояла полупустая бутылка вина. Налив бокал, Луиза устроилась в гостиной. С улицы доносились громкие разговоры охранников. Шторы опущены. Глотнув вина, она спросила себя, что произошло после ее отъезда из Шаи-Шаи. Кто обнаружил Умби? Связал ли кто-нибудь ее со случившимся? Кто прятался в темноте?

Бетт все смотрела на Джули, она и сама была в мучительном замешательстве.

– Мне очень жаль его маму, – сказала она. – Бедная женщина, похоже, она просто не знает, как с ним быть.

Казалось, только сейчас, когда она выспалась, ее охватила паника. Человека, который хотел раскрыть мне тайну, жестоко убили. На его месте мог бы быть Арон.

– Отчасти Джули сам виноват, – сказал я.

Внезапно к горлу подступила тошнота, Луиза побежала в туалет, и ее вырвало. Сжавшись комочком, она опустилась на пол. Внутри словно пронесся вихрь. Может, теперь она наконец ступила на дорогу, которая вела в бездонное черное озеро Артура?

– Почему? Он плохо с ней обращается?



– Нет. Просто не хочет, чтобы кто-нибудь встревал между ним и матерью. Вот никто и не может им помочь.

Она сидела на полу, и ей было плевать, что мимо пробежал таракан и скрылся в дырке кафельной плитки за водопроводной трубой.

Мы видели, как Джули, босой, ходит взад-вперед по щепкам – он восстанавливал свою броню. Наверно, ему было больно, но он все ходил и ходил. Потом медленно двинулся по немощеной дорожке к парадному ходу.

– Хорошо, хоть больше никто из наших городских не увидит его вот так, в ночной рубахе, – сказал я. – Даже Джули это бы не сошло с рук.

Пора складывать из черепков мозаику. Есть несколько вариантов, которые я могла бы истолковать. Надо действовать так же, как со старыми горшками, — идти вперед с терпением сталагмитов.

– По-моему, он об этом и не думает, – огорченно сказала Бетт, и мы стали ждать возвращения Джули.

Вернулся он не скоро, и когда наконец вошел через кухню, с ним была Норма Толмедж: ярко накрашенные губы, высокие каблуки, ни шляпки, ни чулок, облегающее шелковое платье, ввалившиеся щеки (зубов-то не хватает), яркие, коротко стриженные волосы повязаны красной лентой. Где-то на картинке она увидала такую вот девчонку, подделалась под нее и не прогадала.

Картина, возникшая в голове, была невыносима. Сначала Хенрик узнает, что заражен ВИЧ. Потом приходит к выводу, что на людях проводят бесчеловечные эксперименты, в поисках вакцины или лекарства против болезни. Кроме того, он каким-то образом замешан в шантаже, который приводит к самоубийству сына Кристиана Холлоуэя.

– Джули не хотел меня впускать, – сказала нам Норма, – а я взяла да и пошла за ним.

Луиза пробовала так и этак сложить вместе все эти кусочки, оставляя пустые места для еще не найденных осколков. Но фрагменты упорно рассыпались.

– Здравствуй, Норма, – сказала Бетт. У Нормы вырвался вздох облегчения.

– Вот не думала встретить тебя здесь, Бетт, – сказала она. – Как тебя сюда занесло?

Она повернула картинку. Шантажист вряд ли рассчитывает, что его жертва покончит с собой. Смысл в другом: выплаченные шантажисту деньги гарантируют жертве, что молчание не будет нарушено.

– Я пришла с Китом.

– Что ты придешь, я знала, – сказала мне Норма. – Билли мне говорил. Ну, я и решила сама посмотреть, что с ним такое. Я не знала, что он болел. Господи, вы только поглядите на него! Крепко, видно, тебя прихватило, – сказала она Джули.

Если Хенрик не рассчитывал, что шантаж приведет к смерти Стива Николса, как он реагировал, узнав, что случилось? Отчаянием? Стыдом?

Джули с трудом забрался в постель, ничьей помощи он принять не пожелал.

Черепки молчали. Не давали ответа.

– Сперва я ждала за воротами, – Продолжала Норма. – Слышала, как тут поют и молятся, неохота было на все это напороться. Сидела на крыльце, думала – наберусь храбрости и постучу в дверь, а потом вижу, он идет, ну, настоящее привидение. – Она пальцем ткнула в сторону Джули.

Гостей стало трое, а стул один, и Норма уселась на кровать, закинула ногу на ногу, – они были совсем коричневые от загара.



– Господи, до чего ж я рада, что вы оба здесь! – сказала она. – Когда я шла через кухню, они там чуть не подохли от ужаса. Почему ж ты мне не сказал, что болен? – спросила она Джули. – Все думали, они просто тебя запугали. А я так и чувствовала – что-то неладно. Спрашиваю Дормена Уокера, куда ты подевался, а он говорит, наверно, уехал в Ной работать на разборке изюма. Но мне что-то не верилось. Я бы давным-давно пришла к тебе и все разузнала, – говорила она Джули, – да только выхожу раз из нашей калитки, а тут твоя мать, остановила меня и давай просить, чтоб я от тебя отстала. Пожалуйста, мол, оставьте его в покое. Прямо умоляла…

Джули слушал бесстрастно. Похоже, он вновь обрел мужество и опять стал самим собой.

Она попыталась сделать еще один шаг. Может, Хенрик шантажировал шантажиста? Может, Стив Николс был его другом? Не через него ли Хенрик узнал о деятельности Кристиана Холлоуэя в Африке? Имел ли Стив Николс представление о том, что в действительности происходит в Шаи-Шаи, на прекрасном фоне любимой общественной работы?

– Она была со мной уж до того мила, – продолжала Норма. – Даже за руку меня взяла, очень все мило. – Норма подпрыгнула на кровати. – А все-таки по ее милости я почувствовала себя прямо какой-то Эстер Прин.

Все остановилось, когда она подошла к последнему этапу своих размышлений. Может, смерть Умби — знак того, что сопоставимо с событиями в далеком Хэнане?

В ту пору я не знал, кто такая Эстер Прин: Готорна я еще тогда не читал. А Норма читала. Пристрастие к книгам, ко всяким книгам – дурным и хорошим – было еще одним грехом, который ей следовало искупить. Говорили, она весь день валяется, задрав ноги, читает романы и уплетает шоколад.

– Ты поосторожней, – спокойно сказал ей Джули; он опять лежал на спине, заложив руки за голову. – Он сейчас сюда заявится.



– Подумаешь, – отозвалась Норма.

– Может, лучше уйдешь? – предложил Джули.

Она полулежала на полу в туалете, опираясь головой о стульчак. Кондиционер перекрывал все звуки. И все же она почувствовала, что за спиной кто-то стоит, и резко обернулась.

– Вот еще, я ему не поддамся.

На нее смотрел Ларс Хоканссон.

– Ты не понимаешь, – сказал Джули. – Тебе будет неприятно.

– Это ты не понимаешь, – возразила Норма. – Бетт, скажи ему, что он должен постоять за себя. Скажи ему ты, Бетт.

— Ты заболела?

– Бетт тут ни при чем, – сказал Джули.

— Нет.

– Ну и пускай. Но уж я-то не собираюсь ему поддаваться.

— Так какого черта лежишь на полу в туалете? Позволь спросить?

Годами доктор Хоумз призывал адский огонь и проклятия на головы парней и девчонок, что собирались на танцульках. Однажды он обозвал их зловонными орхидеями на сатанинской навозной куче, и вдруг один из зловреднейших цветов очутился в его владениях.

— Меня вырвало. И не было сил встать.

– Если он придет сюда по мою душу, скажи ему, пускай не лезет не в свое дело, – сказала Норма.

– Это его дело, – возразил Джули. – Как раз этим он и занимается.

Она поднялась и захлопнула дверь у него перед носом. Сердце стучало от страха.

Я взглянул на Бетт. Она зорко к ним присматривалась и, хотя нашей прямодушной Бетт ревность была неведома, но она впервые видела, что Джули близок с кем-то еще. В сущности, у его постели собрались сейчас те трое, с кем только и связывали его хоть какие-то узы, кому он хоть отчасти доверял.



– Лучше вам всем уйти, – сказал он, и это прозвучало как предостережение.

Когда она вышла из туалета, Ларс Хоканссон сидел со стаканом пива в руках.

– Нет, – сказала Норма. – Ты должен постоять за себя.

— Тебе лучше?

Не знаю, как Бетт – ушла бы она, нет ли. Я предпочел бы уйти. Но тут в кухне грянуло:

— Я вполне здорова. Наверно, съела что-то неподходящее.

– Врата небесные открыты…

— Если бы ты пробыла здесь пару недель, я спросил бы, не болит ли у тебя голова и нет ли температуры.

Пройти через кухню и прервать пение мы не могли – и неловко застыли на своих местах, Норма только гневно сжимала ярко накрашенные губы и оглядывала веранду, не скрывая отвращения ко всему вокруг.

— У меня нет малярии.

Мне надо бы сразу сообразить, что Хоумз этим пением настраивает себя для духовной атаки. Подготовясь к бою, он появился на пороге, в руках у него были часы.

— Пока нет. Но, насколько я помню, ты не принимаешь никаких профилактических препаратов?



— Ты совершенно прав.



– Я заметил время, сестра, – обратился он к Норме, – вы пробыли тут уже достаточно долго. Слишком долго для излюбленного господом священного дня отдохновения…

— Как прошла поездка на Иньяку?

– Убирайтесь к черту, – спокойно отозвалась Норма.

– Ох, пожалуйста, пожалуйста, уйдите, – сказала миссис Кристо; она стояла позади Хоумза и беспокойно мяла на груди свое черное платье.

— Откуда тебе известно, что я там была?

– Ни за что, – сказала Норма. – Я пришла навестить Джули, и я вас не трогаю и не делаю ничего дурного.

– Вы недостойны священного дня отдохновения, – провозгласил Хоумз. – В наряде вашем гордыня. И пришли вы сюда для недостойных забав…

— Тебя видели.

– Я пришла навестить Джули. – сказала Норма, – и вы тут ни при чем.

– Ох, пожалуйста! – взмолилась миссис Кристо.

— И знали, кто я?

– Почему вы ему позволяете вами командовать? – сказала ей Норма. – Вы же мать. Почему вы не защищаете Джули от таких вот людей?

– Молчать! – прогремел Хоумз. – Довольно, настал конец нашему терпению и снисходительности. Весь город знает тебя, ничтожная и неразумная девица, ты ввергаешь других, вот и его, в порочный круг танцев и пьянства.

— Да, знали.

– Джули не танцует и не пьет! – закричала Норма. – И даже если б захотел, я бы этого не допустила!

– Молчать! – снова прогремел Хоумз, устремив взгляд в пространство. – Я хорошо знаю, что вы творите. Пьете спиртное в темных углах, курите в танцевальных залах и, подобно скотам, спариваетесь под открытым небом. Не вам судить других, допускать что-либо или не допускать.

— Я ела, спала, плавала. Кроме того, встретилась с человеком, который пишет картины.

Норма встала, вытянулась во весь рост на своих каблуках, лицо ее пылало. В конце концов, Норма ведь не Сэди Томпсон. Она, конечно, непутевая, но непутевая из семьи с достатком, с положением в обществе, у нее своя машина, и не какая-нибудь, а «крайслер», и она не только смотрела на этого бродячего евангелиста свысока, но и в делах веры (сама она, естественно, принадлежала к англиканской церкви) считала его просто-напросто шарлатаном.

— Дельфинов? Грудастых женщин, танцующих хоровод? Необычный человек, приплывший на Иньяку. Потрясающая судьба.

– Господи! – воскликнула она. – До чего вы гнусная, поганая душонка! Да я совращу сколько угодно наших здешних болванов просто вам назло.

— Он мне понравился. Он запечатлел Хенрика, его лицо среди множества других лиц.

– Нечестивыми речами тебе меня не задеть! Для твоих оскорблений я недосягаем! – закричал Хоумз. – Прощаю тебе твои слова, ты еще можешь искупить свои грехи, если попросишь прощения у Христа и прильнешь ко груди его, горящей любовью.

– Да я скорей помру, – сквозь оставшиеся зубы процедила Норма.

— Те картины, которые я видел, попытки написать портреты живых людей, редко получались удачными. Он никакой не художник, у него нет и намека на талант.

– Вон! – прогремел Хоумз. – Вон отсюда!

– Ну, нет. Вы не имеете права меня выгонять. Это не ваш дом.

Луизу возмутил его презрительный тон.

– Сестра… – воззвал Хоумз к миссис Кристо.

– Пожалуйста, Норма! Пожалуйста, уйдите. Умоляю вас. Лучше уйдите.

— Я видела и похуже. В первую очередь встречала много художников, которых чествовали скорее за их претензии, чем за талант, какого не было и в помине.

– Чего ради? Чтобы угодить ему? Не удивительно, что Джули болен. Не удивительно, что весь город потешается над беднягой Джули. Не удивительно, что он терпеть вас не может! – яростно крикнула Норма в лицо миссис Кристо.

– Не надо! Пожалуйста, не надо! – твердила та.

— Естественно, мои оценки того, что считать хорошим искусством, никак нельзя сравнивать с оценками классически образованного археолога. Я советник Министерства здравоохранения этой страны и обычно обсуждаю вопросы, не имеющие отношения к искусству.

Но Норма уже вышла из себя, и ей теперь было все равно, кого она хлещет и что говорит.

– И не вздумайте хныкать! – кричала она на миссис Кристо. – В этом вашем жутком доме, вашей идиотской, дурацкой кухонной, банной верой вы загубили его жизнь…

— О чем ты говоришь?

В дверь заглядывали перепуганные жильцы. Они теснились позади миссис Кристо и смотрели и слушали, точно оробевшие дети.

– Да уходите вы!… – закричала на них Норма.

— О том, что в больничных палатах нет чистых простынь или простынь вообще. Весьма прискорбно. Еще прискорбнее, что мы год за годом выплачиваем деньги на закупку простынь, но они — деньги и простыни — исчезают в бездонных карманах коррумпированных чиновников и политиков.

Их как ветром сдуло.

– Сестра, – обратился Хоумз к миссис Кристо. – Принесите мне ведро воды…

– Вы не посмеете, – сказала Норма.

— Почему ты не протестуешь?

– Ох, нет! Пожалуйста… – взмолилась миссис Кристо.

— А зачем? Я бы только потерял работу и отправился домой. Я иду другим путем. Стараюсь повысить зарплату чиновникам — она мизерна, — чтобы снизить мотивацию к коррупции.

– Беру вас в свидетели, сестра Бетт. И вас, брат Кит. Вы его друзья. Вы будете свидетелями того, что я сделаю…

— Разве для развития коррупции требуются не две руки?

Я посмотрел на Джули, последние минуты я совсем было про него забыл. Может быть, он хоть теперь воспротивится? Но он смотрел на все отчужденным взглядом, словно сквозь стеклянную стену. Если он кого-то и видел, так мать, она была сейчас воплощением беспомощной мольбы. Я всегда терпеть не мог вмешиваться не в свое дело, но теперь совесть у меня была нечиста: надо бы хоть словом вступиться за Норму. Однако меня опередила Бетт.

— Безусловно. Ох как много рук норовят заграбастать миллионы, идущие на помощь бедным странам. И дающих рук, и берущих.

– Не буду я никаким свидетелем, доктор Хоумз, – сказала она. – Извините, миссис Кристо, но это невозможно, чтобы он окатил Норму водой. И так с ней говорить ему тоже не следовало. Это не по-христиански. А ты, Джули, ты не должен был ему позволять…



– Ушли бы вы все, – сказал Джули.

Зазвонил телефон Ларса. Он коротко ответил по-португальски и выключил телефон.

– А, да что толку… – сказала Норма, она еле сдерживала слезы, но все равно храбро выпрямилась, вызывающе расправила плечи. – Ну как ты можешь тут жить? – бросила она Джули.

— Сожалею, но вынужден и сегодня вечером оставить тебя в одиночестве. Прием в немецком посольстве требует моего присутствия. Германия финансирует большую часть здравоохранения в этой стране.

– Если ты уходишь, я с тобой, – сказала Бетт.

– Тогда пошли, – сказала Норма.

— Ничего, я обойдусь.

– Не уходите, пожалуйста, – миссис Кристо ухватила Бетт за руку. – Мы совсём не хотели вас обижать.

– Как вам не стыдно, – сказала ей Норма. – А ты…- повернулась она к Джули. – Поговорим, когда выздоровеешь, если ты вообще сможешь выздороветь в этом гнусном доме.

— Только запри дверь. Вероятно, я приду очень поздно.

Джули поднял руки, прикрыл лицо локтем и словно отгородился от всего окружающего.

– Кит, ты идешь?

— Почему ты такой циничный? Спрашиваю, поскольку ты этого не скрываешь.

– Нет, я еще побуду, – ответил я Норме. – Постараюсь оказать Джули моральную поддержку.

Доктор Хоумз последовал за девушками, и до меня доносились глухие раскаты его голоса, словно барабанная дробь.

— Цинизм — это защита. Реальность немного смягчается благодаря этому фильтру. Иначе легко упустить все и вся на дно.

– И возненавидишь ты блудницу, – громыхал он. – И бросишь ее одинокую и нагую и будешь терзать ее плоть и жечь ее на огне…

– Аминь, – отозвалась в кухне детски послушная паства.

— На какое дно?

– Это самый верный способ потерять своих друзей, Джули, – сказал я, пользуясь затишьем.

А его все случившееся словно бы ничуть не задело. Он уже вновь забрался в свою непроницаемую скорлупу.

— Бездонное. Многие всерьез верят, что будущее африканского континента осталось в прошлом. Для тех, кто имел несчастье родиться здесь, впереди лишь бесконечная вереница мучительных эпох. Кого, собственно, заботит будущее этого континента? Кроме тех, у кого есть особые интересы, будь то южноафриканские алмазы, ангольская нефть или футбольные таланты из Нигерии.

– Говорил я ей, чтоб не входила в дом, – сказал он. – Ушла бы – и все.

– Но почему ты за нее не заступился? Мог бы хоть слово сказать.

— Таково твое мнение?

– А что сказать?

– Не знаю. А только Норма права. Это твой дом, не его.

— И да и нет. Да, принимая во внимание взгляд на этот континент. С Африкой не хотят связываться, поскольку считают, что здесь царит чудовищный бардак. Нет, потому что нельзя просто-напросто поставить целый континент в угол. В лучшем случае мы можем своими денежными вливаниями помочь континенту держаться на плаву, пока они сами не найдут способов выбраться из омута. Здесь, как нигде, необходимо заново изобрести колесо.

– Вы все в этом доме уж вовсе посторонние, – сказал Джули.

– Ладно. Ладно…



– Я вас никого сюда не звал. Я поднялся.

– Так, может, ты хочешь, чтоб и я ушел?

Он встал.

– Да. Лучше уходи, – сказал Джули.

— Мне надо переодеться. Но я с удовольствием продолжу нашу беседу позднее. Ты нашла что-нибудь или кого-нибудь, кто помогает тебе в поисках?

– Что ж, значит, больше не приходить?

— Я все время нахожу что-то новое.

– Да.

– Ясно. Но, черт возьми, Джули, не пойму я тебя.

Ларс Хоканссон задумчиво посмотрел на нее, кивнул и поднялся на второй этаж. Она услышала, как зашумел душ. Через четверть часа он спустился вниз.

А Джули и не ждал, что его поймут, и хоть я разобиделся, но знал: он просто верен себе, и удивляться тут нечему.

– Увидимся, когда выздоровеешь, – сказал я, самообладание отчасти вернулось ко мне, хотя самолюбие все еще страдало. – Кстати, я принес тебе кое-что, кроме старых тетрадей, – сказал я уже в дверях. – Так что погляди как следует.

— Может, я наговорил лишнего? Вряд ли я циничен, скорее честен. Ничто не действует на людей так удручающе, как искренность. Мы живем в эпоху лжи.

– На что поглядеть?

– Увидишь…

— Не означает ли это в таком случае, что образ африканского континента не соответствует действительности?

Я оставил ему простейший учебник по теории музыки: я все еще не терял надежды подтолкнуть его к общепринятой системе нотной записи. Я не сказал, какую, книгу принес, ведь тогда он тут же ее вернул бы, даже и не подумал бы в нее заглянуть.

— Будем надеяться, что ты права.

Итак, обманутыми надеждами кончился этот тяжкий и скверный для Джули день.

— Я нашла два письма, отправленные Хенриком с твоего компьютера. Хотя, по-моему, одно из них написано тобой. Зачем?

Вечером за воскресным обедом я подробно рассказал обо всем случившемся. Отец мой из принципа не пожелал осуждать человека, движимого верой, и продолжал есть. Но, жуя барашка по-австралийски, он между делом процитировал мне четырнадцатый псалом и тем самым выразил свое к этому отношение:

«Господи, кто может пребывать в жилище твоем?… Кто не клевещет языком своим, не делает искреннему своему зла и не принимает поношения на ближнего своего…»

Ларс Хоканссон посмотрел на нее настороженно.

– Бедняжка миссис Кристо, – пробормотала моя мать.

– Ты хочешь сказать, бедняга Джули, – возразил я. – Ведь это его порочили, его оскорбляли.

— Зачем бы мне писать фальшивое письмо от имени Хенрика?

Глава 13

— Не знаю. Может, чтобы сбить меня с толку.

Тот был последний раз, когда я, так сказать, близко соприкоснулся с Джули, ибо трагедия, которая перевернула всю его жизнь, уже назрела.

Но мы еще не раз встречались с ним и перебрасывались словами. Джули на меня не обиделся. Он не видел причин обижаться. Примерно через месяц после того воскресенья он опять стал работать в фуражной лавке у Дормена Уокера – стал он еще худей и костлявей прежнего и еще дальше (если это возможно) укрылся за стеной неизменной своей отрешенности.

— Зачем?

– Прочел книжку, которую я тебе оставил? – спросил я как-то, проходя мимо, когда он разгружал корм для птичьего двора миссис Ферроу.

— Не знаю.

– Руки не дошли, – ответил он.

— Ты ошибаешься. Будь Хенрик жив, я бы выставил тебя вон.

– А будешь читать?

— Я лишь стараюсь понять.

– Нет. В пятницу принесу тебе на работу.

— Здесь нечего понимать. Я не имею привычки писать фальшивые письма от чужого имени. Забудем это.

– Оставь себе, – сказал я. – От Бетт есть какие-нибудь вести?



– Уехала в Мельбурн. Она уже кончила учительский колледж.

– Да, мне говорили.

Ларс Хоканссон прошел на кухню. Она услышала щелчок, потом хлопнул дверной замок. Ларс вернулся и закрыл за собой наружную дверь. Автомобиль тронулся с места, открылись и закрылись ворота. Луиза осталась одна. Поднявшись на второй этаж, она села за компьютер, но так и не включила его. Не хватило сил.

Я пошел было дальше, но тут он вдруг спросил:

– Кит, ты не дашь мне на субботу, на вечер, свой велосипед?

– На субботу? А зачем? Собираешься в Ной на танцы?

Дверь в спальню Ларса Хоканссона была приоткрыта. Луиза ногой распахнула ее пошире. Одежда кучей валялась на полу. Перед широкой кроватью стоял телевизор, стул, заваленный книгами и газетами, секретер с выдвинутой столешницей, большое настенное зеркало. Присев на краешек кровати, она представила себя Лусиндой. Потом встала, подошла к секретеру. Ей вспомнился такой же секретер из ее детства. Артур показывал его ей, когда они ходили в гости к его старому родственнику, лесорубу, которому, когда она была совсем крохой, уже исполнилось девяносто. Она воочию видела перед собой тот секретер. Подняла книги, лежавшие на секретере Ларса. Большинство посвящено здравоохранению в бедных странах. Может, она несправедлива к Ларсу Хоканссону. Что, собственно, она знала о нем? Не исключено, что он ревностно трудился на ниве помощи развивающимся странам, а вовсе не был циничным наблюдателем?

– Да.

– Туда двенадцать миль, Джули. Думаешь, на обратном пути в темноте сумеешь проехать по этим дорогам?

Луиза прошла в свою комнату и прилегла. Как только наберется сил, приготовит что-нибудь поесть. Африканский континент измотал ее.

Велосипедист он был никудышный.

Лицо Умби все время всплывало в темноте.

– Там ведь у тебя моторчик и фонарь, верно?

– Да. Но что случилось с Нормой и с ее «крайслером»?



– Ничего. Одолжишь велосипед?