— А ты сам в шестнадцать лет знал? — спрашивал я.

— Знал! — отвечал отец, и я чувствоват, как в нем просыпалась эта подозрительная испанская гордость. — Я должен был вырасти, научиться воевать, научиться социализму и вернуться домой в Сарагосу, чтобы отомстить за родных и построить там новую жизнь.

— Ты из этого не сделал ровным счетом ничего! — кричал я. Дети часто жестоки к своим родителям. — Ты прошел войну, но не остался военным! Ты никогда не увидишь свою Сарагосу, потому что из этой страны нельзя уехать!

— Я не увижу Сарагосу, потому что в ней фашисты, — терпеливо поправлял меня отец.

Счастливый человек — он умер с этим алиби. Правда, Франко к тому моменту уже не было в живых, но в Испании еще даже не было конституции.

Я был молод и неумолим.

— Даже если бы Испания была сегодня свободной страной, тебя отсюда никогда не выпустят! Самое жаркое солнце, под которым ты сможешь пожить короткое время — это болгарское. В лучшем случае! А социализм…

Я смеялся смехом плохого актера.

— Ты бы хотел, чтобы испанцы жили так, как мы?

Кстати, этот наш разговор состоялся незадолго до того, как я согласился работать в Конторе. Совершенно очевидно, жучков у нас в доме не было.

— Они живут намного хуже, — не сдавался отец. — Не буду отрицать, мы какое-то время жили так же плохо, как они. Но теперь здесь, в Советском Союзе, мы свободны так, как испанцы не смеют и мечтать. Что, русские были свободны при царе?

— Всегда можно найти кого-то, кому еще хуже, чем тебе, — говорил я, но новых аргументов у меня уже не было.

Я не успел поумнеть, пока отец был жив. Мне было двадцать лет, когда у него обнаружили рак легких — я говорил, он прикуривал одну сигарету от другой. Ему сделали операцию, потом посадили на химиотерапию. Мы с мамой — Рита сидела с нашими маленькими детьми — по очереди дежурили в большой светлой палате на двоих в госпитале КГБ. Отец за месяц постарел на двадцать лет. Мы знали, что он умирает. Я никак не мог найти ни времени, ни слов, чтобы примириться с ним. Чтобы он понял, как я его люблю, несмотря на все наши споры.

Я, наконец, придумал: я просто присяду к нему на койку, возьму за руку и скажу ему все, что чувствую. Отцу становилось все хуже, и я тогда приезжал к нему на всю ночь. Сильных болей у него не было — рак легких этим и отличается, — но сестру, если что нужно, все равно было не дозваться. И еще — сестра этим не стала бы заниматься — я массировал ему ступни. Это было его последним физическим удовольствием после того, как ему запретили курить. Я разминал ему ноги, когда приходил, несколько раз ночью, когда он начинал ворочаться и постанывать, и перед уходом: я делал это лучше, чем мама. После массажа отец чувствовал такое облегчение, что сразу засыпал.

В тот вечер — в Москве стояла августовская жара, и окно в палате было открыто, — когда я пришел, отец был в забытьи. Это было в субботу, и его сосед по палате, который шел на поправку, отпросился на выходные домой, так что мы были одни. Я не стал будить отца. Я присел рядом на стул и просто смотрел на его совершенно голый череп, на почерневшие веки, на ввалившиеся щеки, покрывшиеся дневной щетиной — я брил его утром, перед уходом, электрической бритвой. Два месяца назад это был меняющийся с годами, но полный сил, родной мне человек. Теперь это был чужой древний старик, который выглядел, даже не как отец, а как дед моего отца.

В палату вошла сестра. В ту неделю по ночам дежурила немолодая, но еще красивая, скуластенькая удмуртка или мордовка — ее звали Марта. Поздоровавшись со мной кивком головы, она сунула руки под одеяло, как это делал я, когда массировал отцу ступни, и пощупала его ноги.

По ее взгляду я понял, что дела плохи.

— Что?

— Готовьтесь, часов через пять, — бросила она и сразу вышла.

Я запаниковал и побежал в ординаторскую. Дежурный врач, молоденький капитан, неохотно пришел со мной в палату, поставил отцу градусник — температура была нормальной. Послушал сердце — оно билось.

— Почему она тогда так сказала? — требовал объяснения я.

— Марта — очень опытная сестра, — врач повесил стетоскоп на шею. — Я бы не стал делать прогнозов, но у нее свои методы. Первыми, действительно, начинают стынуть ноги.

— Ну, так сделайте что-нибудь!

— Я могу назначить ему капельницу, но это ничего не даст. Я могу назначить ему морфий, но ваш отец не страдает. Я не Господь Бог! И не Марта! — добавил он в сердцах.

Я пошел на сестринский пост — Марта ходила где-то по палатам — и позвонил домой, чтобы вызвать маму. Она сказала, что они приедут вместе с Ритой — ее подруга время от времени подменяла нас, чтобы посидеть с Кончитой и Карлито. Пока они ехали, я откинул край одеяла и стал массировать отцу ступни. Ноги, действительно, показались мне холоднее, чем обычно. Вопреки моим надеждам, отец не проснулся.

Мы молча просидели рядом с ним до самого утра. Отец ни разу не пошевелился, не застонал, не открыл глаза. Да и дыхания его мы не слышали. Марта несколько раз заходила в палате щупала отцу пульс и молча удалялась. Небо за окном из черного стало серым, потом розовым, потом голубым. Снова пришла Марта, взяла отца за запястье, но затем не опустила руку на край кровати, как раньше, а сложила ее на грудь и приложила к ней вторую.

— Попрощайтесь и идите! — произнесла она своим бесстрастным голосом. — Не сидите здесь. Вы ему уже не поможете.

Мама не поняла.

— Вы хотите сказать…

— Он умер.

Марта закрыла за собой дверь.

Я с отцом так и не объяснился.

Когда моему сыну Бобби исполнилось лет четырнадцать, и у нас по поводу очередного небольшого конфликта зашел разговор об отцах и детях, я сказал ему:

— Запомни сейчас — у нас, может быть, не будет другого случая поговорить на эту тему. То, что ты для меня — ты поймешь только, когда у тебя родится свой ребенок. А то, что я для тебя, ты — увы! — поймешь, только когда меня не станет.

Кстати, Бобби этого не запомнил. Где-то через полгода он подошел ко мне:

— Пап, как ты сказал, что я когда пойму про нас с тобой? Что-то очень мудреное.

Не запомнил, но думал об этом.

9

С Фимой мы попрощались сразу после завтрака, который бывший заключенный на этот раз принимал вместе с прочими обитателями ашрама. Гуру в то утро к своим почитателям не спустился.

Я проводил Фиму до машины.

— Ты должен понимать, что за тобой все-таки могут следить, — предупредил я.

— Не важно! Все-таки я не прикован к ним наручниками.

— Ну, и тебе не надо напоминать, что мы с Машей остаемся твоими поручителями.

— Юр, за это не переживай! Ты вытащил меня из такого дерьма! Это с тобой он разговаривал, как с человеком — ты вызываешь доверие. А со мной… Я уже не надеялся выбраться отсюда живым.

Я хлопнул его по плечу.

— Как я узнаю, что все благополучно разрешилось?

Я действительно хотел бы это знать.

— Дай мне номер своего мобильного!

Фима довольно покрутил перед моими глазами телефоном, который ему, видимо, только что вернули. Потом достал из кармана какой-то проспект и протянул мне. Я на поле записал ему номер своего израильского сотового.

— Супер! — сказал мой свежеспасенный друг.

Его должны были отвести в деревню на микроавтобусе. Водитель ждал, сидя на корточках в тени. Под ногами у него был ящик, но он не сел на ящик, как сделали бы мы, а все равно взгромоздился на корточки, как птичка.

— Ну, ладно. Удачи тебе! — пожелал я.

Мы с Фимой обнялись.

Маши при этой сцене не было. Она вообще очень нервничала из-за этой ситуации. Утром я дал ей подробный отчет обо всех событиях.

— Это называется из огня да в полымя! — резюмировала она. — Ты понимаешь, что и мы теперь будем у них под колпаком?

— Не надо сгущать краски! Наш хозяин изо всех сил создает впечатление, что вся страна у него под контролем, а при этом нуждается в услугах таких незначительных людей, как пара израильских туристов. Мне кажется, это все блеф.

Маша с сомнением хмыкнула.

— Ты помнишь, — продолжил я, — как в советские времена КГБ специально стремился создать впечатление, что его глаза и уши всюду? Просто, чтобы отбить у иностранных разведок желание работать: раз все под колпаком, так лучше и не рыпаться! А на самом деле, чтобы следить за каждым иностранцем, пришлось бы мобилизовать все население страны. Здесь то же самое.

— Я что? — пожала плечами Маша. — Ты у нас главный.

Я ее не убедил.

Тот же микроавтобус, на котором уехал Фима, привез в ашрам Барат Сыркара. Ему удалось не просто залудить свой бензобак, а поменять его на старенький, но целый. Хорошо ездить на самой распространенной марке автомобиля — нигде не пропадешь! Бензозаправки в деревне не было, но нашему водителю удалось купить канистру солярки, чтобы добраться до Гвалиора. Мы же собирались возвращаться в Агру через Гвалиор.

Два скромных израильских туриста удостоились высшей чести — попрощаться с ними спустилось само Его Божественное Преподобие. От вчерашней озабоченности гуру не осталось и следа — мы просто купались в лучах его искренней любви.

— Я знаю теперь, что все будет в порядке, — сходу заявил он нам. — Пропажа вернется. Чуть похудев, но чуть-чуть, самую малость, — тонко улыбнулся он.

— Ну, мы рады! — сказал я. — Мы не предвидим будущее, но верим вам на слово. Не забудьте, что вы обещали быть милосердным!

— У нас договор!

Гуру взял меня за локоть и отвел в сторону.

— Вы помогли мне развязать тугой узелок, — негромко произнес он. — И я хочу сделать вам один подарок — только вам, вашей спутнице это не понадобится.

— Какая-то принадлежность мужского туалета? — попробовал обратить все в шутку я. — Лосьон после бритья?

Гуру счастливо засмеялся. Сейчас я очень хорошо понимал, что чувствовали рядом с ним его ученики и те, кто стремились ими стать. Он весь лучился, и в лучах этих было все, что греет нас на этой земле: любовь, забота, нежность, искренность, чувство защищенности. Он был отцом, братом и одновременно богом. Его ученики не видели своего бога таким, каким я видел его вчера.

— Нет, это всего лишь несколько слов. И ценность этого подарка вы сможете оценить только, когда все будет позади. Если, конечно, вы к этим словам прислушаетесь.

— Я не понял ровно ничего, но запомнил каждое слово и с нетерпением жду продолжения, — весело отвечал я.

Гуру вдруг посерьезнел. Я даже подумал вдруг, что обидел его своим трепом. Мне иногда нужна разрядка.

— Запоминайте и дальше каждое слово, — очень серьезно вымолвил он. — Когда перед вами кто-то сделает вот так, — гуру поднял обе руки и как будто поправил на голове тюрбан, — сразу прыгайте в воду. Не раздумывая — просто прыгайте и ныряйте как можно глубже!

— И что будет дальше?

— Для вас — ничего! Вы же умеете плавать?

Я не стал рассказывать об этом Маше. Да у нас, собственно, на это и не было времени.

Барат Сыркар привез из деревни не только бензобак с канистрой, но и свежую газету. Она была явно местной: на первой странице были три фотографии: перевернувшийся автобус в кювете, трейлер, оставшийся практически без кабины, и другой, мирно стоящий на обочине.

— Весь наш вчерашний день — на этой странице! — не без гордости заявил нам Барат Сыркар. Он чувствовал себя сейчас, как в студии Си-Эн-Эн. — Катастрофа автобуса — двое погибших, тридцать шесть раненых. Катастрофа грузовика — трое погибших. И еще один трейлер брошен на дороге. Люди, которые ехали в нем, уже арестованы. Хануман решил сам расправиться с нашими врагами.

— Жалко людей из автобуса, — сказала Маша.

— Конечно, жалко! — согласился наш водитель и добавил философски, в духе воззрений своего народа. — Для кого-то это — избавление, а для кого-то — логический конец. Карма! Вы знаете, что такое карма?

Индуистского ликбеза с нас уже хватало. Маша попросила газету, вроде бы разглядеть фотографии. Я надеялся, что она вычитает в статье более существенную информацию, чем естественное вращение колеса судеб.

— Подожди, — вдруг сообразил я. — Если все наши враги повержены, что мешает нам отправиться в Кхаджурахо, как мы это планировали?

— Каджурао, — поправила меня Маша. — Пишется Кхаджурахо, а произносится Каджурао. Конечно, мы можем туда поехать, только какой в этом смысл?

Мы с Машей говорили, естественно, по-русски.

— Возможно, никакого! Но мы ведь только что выкрутились из чужих проблем — в решении своих мы продвинулись не намного. Сколько у нас осталось дней до вторника?

Во вторник, напомню, мы должны были вернуться к почтенному Бабе из Джайпура.

— Сегодня суббота, — ответила Маша. — Три неполных дня.

— Все успеваем!

Мы объяснили изменение планов Барат Сыркару. Тот был очень горд тем, что за нас вступилось его любимое божество, и против продолжения путешествия не возражал.

— Хорошо, что мы еще не выехали на шоссе, — сказал он. — А то бы мы повернули направо, а нам теперь нужно налево.

Шоссе оказалось минутах в двадцати езды. Перед ним стоял большой придорожный щит. Стрелка направо указывала на Гвалиор и Агру, стрелка налево…

И тут меня словно ударило током! У меня есть извинение: я впервые видел это слово написанным. На панно были указаны три ближайших города: Датия, Джанси и… Орчха. Лина, Ромкина жена, напомню, звук «р» не выговаривала, поэтому она сказала мне «Оч-ха». «Р» она не произносила, а что «х» произносить не надо, она не знала.

Это была никакая не фирма! Главная наводка, которую Лина попыталась дать мне за несколько отведенных нам секунд, была названием города.

Часть шестая

Орчха

1

Орчха, по сути дела, совсем не город. Это крошечная деревня с главной улицей длиной едва ли с полкилометра, с еще одной перпендикулярной — метров под триста, и, собственно, все. Это если не считать огромного, даже для Индии, Царского дворца, затем роскошного действующего храма Рамы — единственного в стране, где он почитается и как бог, и как царь, затем внушительного, больше похожего на дворец, храма Четырехрукого Вишну, впрочем, заброшенного, а также нескольких десятков, мы бы сказали, часовен, сооруженных в тех местах, где были сожжены останки местных раджей и членов его семьи.

В сущности, они-то и составляют главную прелесть этого места. К безумным по размерам и архитектурному великолепию дворцам и храмам в Индии быстро привыкаешь. Не удивляемся же мы буйству тропической растительности? Так вот, монументальность — это из той же оперы. А здесь другое дело! Среди зелени деревьев вдоль берега узкой и мелкой реки здесь и там торчат островерхие шатровые купола с каменной резьбой. И это все! Но они вносят в вашу душу покой, какого я, например, не испытывал много-много лет. Я даже не помню, испытывал ли когда-нибудь вообще. Есть такие места, которые открывают новую дверь в вас самих.

Такие мысли лениво текли в моей голове, когда я сидел на небольшой террасе гостевого дома «Форт Вью». В его карточке даже не было адреса — просто «Форт Вью», Орчха. Терраса представляла собой газончик длиной метров двадцать и шириной метров десять, по обе стороны которого располагались одноэтажные флигели отеля. Но за невысокими перильцами справа высилась бело-желтая громада дворца, отделенная от нас рекой и соединенная с нами каменным мостом. Под нами играла солнечными зайчиками вода, из которой поднимали мокрые морды буйволы, задумчиво смотрели перед собой, роняя капли, и снова принимались пить. А слева, сколько видел глаз, под розовым предзакатным светом расстилался лес: утыканный ближе к нам куполами часовен, а дальше — к холмам — просто затягивающий все свободное пространство. Я мог бы сидеть так часами, как вот эта симпатичная, хотя уже не первой молодости европейка, уткнувшаяся подбородком в свои руки, положенные на перильца, и едва-едва переводящая взгляд с одного чуда на другое.

Мы встретились с нею взглядом, и я улыбнулся:

— Если пейзажи могут загипнотизировать, это один из таких, — сказал я.

Женщина улыбнулась в ответ. Впрочем, глаза ее оставались грустными.

— Я не могу оторваться от него уже много дней, — откликнулась она. По-английски она говорила с акцентом.

— Даже так?

Женщина только кивнула. Лет сорока, белокурая, очень загорелая, в легком белом пенджаби (это такой балахон и свободные брюки из-под него), с несколькими нитками простых бус на шее, с какими-то амулетами на запястье, болтающимися на ниточках и полосках кожи, со сделанной хной татуировкой на тыльной стороне ладони. Обычная европейская туристка, попавшая под обаяние этой страны и старающаяся слиться с нею, настолько это позволяют ей собственные верования, достаток, лимит времени и представления о гигиене.

К нам приближалась Маша — она принимала душ в нашей на удивление чистой для 12 долларов в сутки, прямо-таки уютной комнатке. И даже колючая сущность моей спутницы отозвалась на безмятежность и покой этого места.

— Да-а! — только и вымолвила Маша, усаживаясь на свободный стул за незнакомкой.

— И что здесь можно делать много дней? — продолжил я прерванный разговор.

— Чтобы все посетить, достаточно трех часов, — отозвалась женщина. — Вот дворец, там сзади два храма, правее такой песчаный плес, где кремировали останки в менее отдаленные эпохи. А дальше вы просто сидите здесь и смотрите. Ну, это мы так говорим: «смотреть» — и так это выглядит со стороны. А там, кто знает, что в этот момент в нашей душе происходит.

К нам подходил официант.

— Вы разрешите, заказать вам выпить? — предложил я незнакомке.

— Спасибо, я уже пойду.

Она встала.

— Мы вас согнали, — сказала Маша.

— Нет! Но здесь действительно лучше сидеть в одиночестве. Я этим уже насладилась — не хочу вам мешать сделать то же самое.

Она стянула с перил свою кофту и улыбнулась нам, прощаясь. Глаза у нее оставались грустными.

Маша заказала яблочный сок, я для разнообразия — джин с тоником. И то и другое в ассортименте гостевого дома имелось.

— Вот такую бы мне хотелось иметь внешность! — призналась Маша. — Неброская, но когда вглядишься, глаз не отвести.

— Ты в своем роде не хуже, — вежливо запротестовал я.

— Да ладно! — отмахнулась моя напарница.

— А что, у тебя на этот счет есть какие-то сомнения?

— У меня на любой счет есть сомнения.

Мы замолчали. Свет быстро падал, и лес вдали из зеленого становился синим с легким розовым ореолом в местах, куда падали последние лучи солнца. Над низинками поднималась легкая дымка, и только серые, потемневшие от времени шатры храмов продолжали светиться теплым вечерним светом.

— Нет, правда? — вдруг спросила Маша. — Тебе кажется, я привлекательная?

И тут же пресекла себя:

— Странный вопрос — можешь не отвечать.

— Ты отвлеченно спрашиваешь или хочешь испытать свою привлекательность на мне? — засмеялся я.

— Я хочу, чтобы ты мне честно сказал. Ну, вот Деби привлекательная?

— Деби в своем роде очень привлекательная, — честно признал я. Честно по отношению к Деби, к Маше и к самому себе.

— Я намного хуже? Ну, менее привлекательная?

Чего она хотела? Вернее, что на нее нашло?

— Ты ничуть не менее привлекательная, только в другом роде, — осторожно сказал я.

— Да что ты заладил: в своем роде, в другом роде!

— Ты меня спрашиваешь — я пытаюсь сформулировать свои ответы как можно точнее. Вот и все!

— Хорошо! Вот кого бы ты выбрал: Деби, меня, эту незнакомку или свою жену?

— Я выбрал свою жену, как ты, вероятно, догадываешься.

— Не вообще в жизни, а сейчас. На сегодняшнюю ночь!

Я залпом допил свой джин-тоник и приподнял пустой стакан, чтобы официант принес мне добавку. Неужели мой только что приобретенный внутренний покой можно было разрушить парой простых вопросов?

— Маша, к чему ты клонишь?

Маша прилегла на перила и положила подбородок на руки — точно так же, как до ее прихода сидела здесь та женщина. Потом она повернула голову и внимательно посмотрела мне в глаза.

— Ни к чему! И поверь, я не пытаюсь тебя соблазнить. В моем случае это все равно невозможно. Я задаю этот вопрос тебе, но пытаюсь понять не тебя, а себя. Так кого бы ты выбрал?

Если честно, Машу я бы выбрал последней. Но вы бы могли сказать такое женщине?

— Ты считаешь меня в некотором роде эталоном мужчины?

Опять у меня вырвалось это «в некотором роде»! Но Маша за слово цепляться не стала.

— Нет, просто мужчиной! Но не грубым, не глупым, не злым, не трусливым, не скучным — таким, какого хотели бы многие женщины.

Меня выручил официант, принесший мне на подносе новый запотевший стакан.

— Ты же понимаешь, что в ответ на столь лестный портрет я не могу сказать тебе в лицо всю правду, — попробовал отшутиться я.

— То есть?

— Ну, что ты упрямая, несговорчивая, капризная маленькая заноза! Маша все это время не спускала с меня глаз. И на мой выпад не отреагировала никак.

— Я не имела в виду свой характер, который ты считаешь несносным. Я говорила о внешней привлекательности.

Меня этот разговор начал утомлять.

— Привлекательность — это не форма носа и не разрез глаз. Это в том числе и то, что я вижу в глазах.

— Хорошо, я поняла! — сказала Маша и, оторвавшись от перил, потянулась к своему соку.

Я не стал уточнять, что именно она поняла. Наверное, то, что я сейчас подумал: если бы она была очень красива и очень сексуальна, я бы нашел способ ей об этом сказать.

2

Когда мы заезжали в «Форт Вью», хозяина на месте не было. Мальчик-официант по-английски знал только названия предлагаемых напитков, а Машу с ее владением хинди мы, естественно, не светили. Поэтому, когда Барат Сыркар уехал ночевать к родственникам в соседний городок, начинать расспросы, которые должны были вывести нас на Ромку, мы не стали.

Да и на что я надеялся? С момента убийства Ляхова прошло одиннадцать дней. Но это было в Дели, а в Орхчу он мог заехать вообще две недели назад. Конечно, я завтра попытаюсь выяснить, в каком гостевом доме — заведений, заслуживающих, даже в глазах их хозяев, гордого имени «гостиница», в этой деревне не было — так вот, в каком гостевом доме он останавливался. Если повезет — «Мой друг так нахваливал номер, который он у вас снял!» — мы с Машей переночуем в ромкиной комнате и обыщем в ней каждую тараканью дыру. А дальше что? Но так далеко я в своих мыслях не заходил. Стремление дойти до конца выстроенной тобой логики всегда парализует действие. А по опыту я знал, что все происходит по пути; в сущности, до логического конца ты так и не доходишь.

Мы вышли на единственную улицу Орчхи. Лавчонки с пирамидами консервных банок, пакетами чипсов, каким-то хламом, который вряд ли понадобится основным местным обитателям, то есть туристам. И — это самое поразительное в Индии — в следующей такой же хибаре располагается международный переговорный пункт и интернет-кафе. Это было, хотя и неожиданно, но очень кстати: я хотел бы проверить свою македонскую почту, чтобы получить ответы на поставленные в Агре вопросы. Однако единственный компьютер был занят: пара молодых американцев любовалась сделанными фотографиями.

Мы зашли в храм Рамы, протопали босиком по мокрым мраморным плитам, в очередь за благословением брахмана в виде красной точки над переносицей становиться не стали и через десять минут были свободны. За это время на деревушку опустилась ночь, и дальнейшую активную программу нам волей-неволей пришлось отложить. «Нет ничего, чего бы ни делало недеяние».

Маша по-прежнему была задумчивой и на мое предложение поужинать рассеянно кивнула головой. Только сейчас я вспомнил, какой неожиданный портрет она дала мне там, на террасе: и такой, и сякой — образец настоящего мужчины. Что было для меня полной неожиданностью — я-то был уверен, что в ее глазах я был достоин лишь холодного презрения. В чем еще я ошибаюсь на ее счет?

Владелец ресторана в проулочке предложил нам на выбор столик в зале на втором этаже или на крыше. Через зал мы как раз проходили: там за тремя столиками сидело несколько туристов и пахло кухней, то есть карри.

— Ты не замерзнешь? — спросил я Машу.

Она молча поиграла концами белой нитяной шали, завязанной у нее на поясе.

— А ты?

— Принесите мне сразу бутылку Кинг Фишера, — отметая всякие сомнения, распорядился я.

На крыше не было ни души. Мы выбрали столик с видом на быстро сливающиеся с темнеющим небом башни храма Четырехрукого Вишну. Подошедший с меню и пивом официант зажег нам плоскую свечу в стеклянной плошке, какие предлагаются в католических церквях. Освещения на крыше не было — или его не хотели включать ради двух клиентов.

Но так было только лучше: пляшущее пламя в плошке, едва различимые контуры храмов и дворца, затягивающая мелодия песнопения в храме Рамы и запах пряностей и благовоний, поднимающийся с земли. Это все, что вам было дано ощутить из окружающего мира. Вы чувствовали, что он есть и что он огромен, но здесь он был соразмерен человеку. Мы были в прозрачном коконе, надежном и уютном, как материнское лоно, да и то, что существовало вне его, было приветливым и дружелюбным.

— Удивительное место! — не удержался я.

Маша кивнула.

— Я тоже никогда не бывала здесь раньше.

Она вдруг протянула руку к моему стакану пива и отпила из него. Нормально, если это кто-то из близких! Так могла сделать Джессика, только она в рот не берет алкоголя, или кто-то вроде Деби. Но Маша! Нет, положительно что-то с ней сегодня происходило.

— Я сейчас приду, — сказала моя спутница и встала.

Я проводил светлое пятно ее шали до лестницы и достал свой израильский мобильный. Деби! Я же обещал ей позвонить, как только смогу, а это было — я прикинул: с тех пор столько всего произошло, запутаешься! — еще вчера днем. У меня, правда, было оправдание — в ашраме мы были вне зоны!

Звонил ли я Джессике, хотите вы знать? Да, звонил! Еще утром, из машины, как только появился сигнал. Новостей у нее не было. Пэгги по-прежнему была на обследовании. Что-то там им, врачам, не нравилось.

Да! А теперь вот я звонил Деби. Набрать ей сразу после разговора с Джессикой мне даже в голову не пришло. Все это из разных категорий. Точнее даже, из разных жизней!

— Хорошо, что ты звонишь! — с места в карьер начала Деби. — Если бы ты сейчас этого не сделал, я бы позвонила сама. Неважно, рядом с тобой твоя жена или нет.

— Сейчас ее здесь нет, — уточнил я. — Но очень ненадолго.

— Тогда к делу! Когда и где?

— Что когда и где?

Деби тяжело вздохнула: тяжело с тупыми!

— Мы увидимся!

Конечно, ну конечно! Вы же не держите меня совсем за идиота? Конечно же, все это было странным! Не такой я Аполлон и секс-машина, чтобы так за меня держаться. Вокруг Деби постоянно крутилась масса молодых, цветущих и чуть не трескающихся от избытка сил парней всех национальностей. Но ей нужен был невысокий, средних лет мужчина самой обычной внешности, с редеющими волосами, с которым вряд ли пойдешь на дискотеку, покуришь травы, погоняешь банку из-под пепси по всей улице. Разве что в постели, как мне кажется, я не сплоховал. Но все равно! Моего самоанализа хватало, чтобы понять, что настойчивость Деби, безусловно, не объясняется неотразимостью моей натуры. Конечно же, и вправду неординарной, но не такого рода, чтобы на нее могла запасть молоденькая девушка, которой не посчастливилось поперебирать сокровища моей души.

— Вы где сейчас? Я приеду! — перешла в наступление Деби, не дождавшись ответа.

— Только этого мне не хватало! — строго отрезал я. — Из-за той ночи и твоего звонка наш брак и так на грани краха.

Деби издала не поддающийся транслитерации звук — то ли кряканье, то ли хрюканье — выражавший крайнее довольство.

— Ну, тогда сам подумай, как все организовать.

— Подумаю, подумаю! Но вряд ли это случится раньше, чем дня через два.

— А где?

— А ты где?

— Я в Бенаресе. Если ты хочешь поподробнее, я сейчас стою на набережной священной реки Ганг. За моей спиной на корточках писает прямо на тротуар какой-то йог, а по ступенькам спускается в воду мужчина в набедренной повязке. Он отгоняет руками обрывки газеты, какие-то пустые целлофановые пакеты, куски ткани и полуразложившийся труп собаки с обнаженными ребрами. Вот он зашел по грудь, покрутил в воде носовым платком, чтобы расчистить круг воды среди плавающего мусора, потом зачерпнул там какой-то пластмассовой плошкой и теперь льет воду себе на голову. Блаженство!

Я хотел быть строгим, но не выдержал и расхохотался.

— А в десяти метрах отсюда — Маникарника, — продолжала произошедшая в моей жизни приятная, хотя и настораживающая неожиданность. — Это пристань, на которой сжигают мертвецов. Вот сейчас горят три костра. И отсюда покойный прямиком попадает в рай. Ой! Струя от того йога подбирается ко мне. Сменим диспозицию! Нет, нет! — это уже не мне, голос стал громким и холодным. — Мне не нужны ваши хреновы открытки! И вода у меня есть!

— Знаешь, кого я тут повстречал? — не без умысла закинул удочку я. — Фиму! Помнишь такого?

— Ха! Успела бы позабыть, но он мне сегодня позвонил.

— И что он хотел?

В самом деле, надо ли, чтобы кто-то еще знал о его запутанной, но разрешенной с моей помощью проблеме?

— О-о! — Деби засмеялась смехом балованной барышни. — Он хотел встретиться. Не может смириться с тем, что наши отношения, которые обещали так много, не пришли по-настоящему к логическому завершению. Это только некоторые не ценят своего счастья! — поддела она меня.

— Некоторые ценят! — возразил я. — Но с течением жизни — ты в этом убедишься — она, жизнь, становится все сложнее и сложнее.

Я оглянулся, но Маши еще не было.

— Боюсь, что и сейчас мне пора заканчивать разговор.

Хотя почему? Кто мне объяснит? Зачем, вот зачем мне надо играть сейчас роль мужа Маши? А я ведь и в самом деле спешил распрощаться с Деби, пока моя напарница не вернулась.

— Ладно, даю тебе еще два дня спокойной жизни, — проявила великодушие Деби. — Не вздумай уехать из Агры!

— Из Агры?

Деби довольно засмеялась.

— Расслабься, я не ясновидящая! Мне Фима сказал, что ты в Агре.

Ну, так и к лучшему! Пусть она считает, что мы с Машей в Агре.

— Какой смысл мне скрываться? — подыграл я. — Раз ты все равно знаешь, где я.

— Ты помнишь, что у меня к тебе по-прежнему есть очень привлекательное деловое предложение, которое ты по рассеянности или на пьяную голову пропустил мимо ушей?

Вот опять! Только я уговорил себя, что хотя бы что-то делаю правильно! Да, я зашел в номер Деби, чтобы узнать, какое предложение она мне сделала посреди ора дискотеки. Да, а потом о нем уже не вспомнил!

— Если бы оно действительно было привлекательным, я бы его не пропустил мимо ушей, — возразил я. — Наверное, я просто больше думал о другом. И тут я ничего не упустил.

Меня опять как горячим паром обдало! У Деби удивительная кожа — нежная, бархатная, прохладная!

Деби опять издала какой-то звук, сейчас больше похожий на воркование голубя.

— Меня больше волнует другое предложение, — сказала она.

Я понял, какое.

— Я ничего не слышал, — отмахнулся я.

— А зря! Ну ладно, я тебя отпускаю. Помнишь, как я тебя поцеловала, когда ты начал собираться?

Я не помнил. Что, как-нибудь особенно?

— Конечно, помню! — прочувствованно соврал я.

— Вот и сейчас я тебя целую также!

— И я тебя тоже!

Я люблю играть разные роли. Сейчас я был томным, загорелым, холеным набриолиненным ловеласом в двухцветных туфлях и с розовым бутоном в петлице.

Деби рассмеялась.

— Врун несчастный! Значит, и этого ты не помнишь.

— Как это?

— Ты меня так не мог поцеловать!

Мне оставалось либо пролепетать, что она не так меня поняла, либо засмеяться вместе с нею. Набриолиненный ловелас предпочел с гордым достоинством признать себя лгуном. Я тоже засмеялся.

— Погоди, ты мне еще за все заплатишь! — пригрозила Деби, но за ее журчащим смехом я вдруг почувствовал, что она передо мной не защищена.

Нужно это мне?

— Все! — Я приглушил голос, как будто бы появилась Маша. — Я больше не могу говорить. Целую тебя!

Я нажал отбой и оглянулся. Маша, скрестив руки, смотрела на меня, прислонившись к перильцам, ограждающим крышу. Когда она успела подняться?

Даже если она не слышала моих слов, каким-то особым чутьем она поняла, что я разговаривал не со своей законной женой, а со случайным приключением. Контакт, который вдруг возник между нами на террасе гостиницы и продолжился сейчас, когда она без спросу отпила пива из моего стакана, был окончательно нарушен. Маша ела молча, односложно отзываясь на мои вопросы и кутая плечи в шаль. На террасе становилось холодно, и затягивать ужин мы не стали.

Интернет-кафе по дороге в наш гостевой дом уже закрывалось. Однако хозяин — молодой мужчина, которого скорее можно было бы представить себе в роли продавца бананов или в лучшем случае уличного парикмахера — с готовностью снова включил компьютер. Маша села напротив меня и раскрыла местный журнал — на плохой бумаге, но с цветными фотографиями. Я время от времени забывал, что она знала хинди.

Я влез на свой македонский адрес. Мне пришлось, с разрешения хозяина, установить на его компьютер программу, чтобы соединить ее с моим наладонником, но много времени это не заняло. Хозяин интернет-кафе читал газету за своим прилавком и не проявлял ни малейшего нетерпения. Раз так, я решил декриптовать файлы на месте, чтобы в случае сбоя попробовать загрузить их еще раз.

Мой маленький компьютер раскрыл первое сообщение. Контора, наконец, установила, что под словом «оч-ха», скорее всего, подразумевается небольшой город в Индии Орчха. Об этом теперь говорилось с уверенностью, без списка возможных вариантов. Спасибо, мы уже догадались и без вас.

Второе сообщение было интереснее. Как ни странно, отец Деби не служил ни в Моссаде, ни в Амане. Он вообще нигде не служил. По некоторым, не подтвержденным данным, Арон Бен-Цви был ведущим научным сотрудником ядерной программы Израиля и заведовал одной из лабораторий в Димоне. Это такое местечко в пустыне, где израильтяне сделали свою атомную бомбу. Его жена Ребекка была в разводе с ним и проживала в Иерусалиме. Вместе с ним на закрытой территории жила дочь Дебора, 1983 года рождения. Однако в настоящее время — тут данные Конторы несколько устарели — она проходила срочную службу в израильской армии.

Как нашим умельцам удалось идентифицировать отца по фотографии дочери — загадка! Возможно, правда, что разгадка была очень простой — на одном из снимков в распоряжении Конторы ученый был сфотографирован вместе с семьей. Все равно — проделать всю эту работу меньше, чем за двое суток? Chapeau — снимаю шляпу!

В третьем сообщении была лишь пара строк. Барбара Зайдель, немецкая подруга Ромки, была его коллегой по адвокатскому бюро. Фотография в приложении, но Контора извинялась: удалось раздобыть лишь небольшого размера отпечаток. В Лесу неукоснительность блюлась свято: несмотря на приличный размер файла, он тоже был закриптован. Я загрузил его в свой наладонник, но надеяться, что программа развернет его на месте, было бессмысленно.

Мы вернулись в номер, и Маша пошла в душ. Я ткнул пальцем, чтобы реанимировать погасший экран своего компьютера. Он показывал медленный, но уверенный прогресс. Маша плескалась так долго, что я, вытянувшись на постели в одних шортах, заснул.

Я проснулся, потому что стало прохладно. Над головой раздавался мерный шум вентилятора, за окном пели цикады. Через мое тело — у нас в номере была широкая двуспальная кровать — была перекинута рука Маши, прижавшейся ко мне со спины. Она спала.

Я осторожно высвободился и взял с тумбочки часы. Половина четвертого — да и за окном было совсем темно. Компьютер был на последнем издыхании, но продолжал трудиться. Я подсоединил его к сети, чтобы он подзаряжался, плотно завернулся в простыню, закрыл глаза и попытался снова заснуть.

Странная она все-таки особа, эта Маша. Как она раз про себя сказала, имея в виду перспективы развития наших отношений? «Да это и невозможно!» Мужененавистница? Лесбиянка? При этом она время от времени проверяет мои мужские реакции на нее, да и к Деби она явно ревнует. Физически она меня никак не притягивает, но в человеческих загадках всегда ведь хочется разобраться. В очередной раз я констатировал, что в женщине не обязательно привлекательны формы, хотя в первую очередь обращают на себя внимание они. Грудь может быть маленькой, бедра — мальчишескими, а прикосновение руки или просто взгляд могут зацепить вас так глубоко, что отделаться от этих воспоминаний невозможно. Так случилось вчера, когда она отпила из моего стакана с пивом!

Второй раз я проснулся, когда за окном стало уже совсем светло. Маша, закутавшись в простыню, спала на своей стороне кровати. На часах было начало седьмого, и я понял, что больше не засну.

Я потянулся к компьютеру — файл был просчитан. Я загрузил его в программу просмотра фотографий, и снимок медленно, полосами стал проступать на экране. Я понял, кто был на нем, когда компьютер едва показал мне глаза. Подругой Ромки, путешествовавшей с ним по Индии, была та симпатичная женщина, с которой мы вчера к вечеру разговаривали на террасе нашего гостевого дома.

3

Осторожно, чтобы не разбудить Машу, я поднялся с постели, натянул майку и сунул ноги в мокасины. Дворик гостиницы еще был пуст, над головой светилось небо нежно-голубого цвета, по которому, посвистывая, пролетела стайка ярких пичужек. Я подошел к краю террасы, и снова у меня захватило дух. Желтая громада дворца напротив, уходящая к виднеющимся на горизонте холмам сплошная скатерть леса и бурые шатры часовенек вдоль извивающегося русла реки!

— Принести вам чаю, сэр? — послышался голос сзади.

Вот, наконец, появился человек, которого можно было о чем-то спросить. Может быть, это и был хозяин?

— У вас здесь живет такая симпатичная немка, — только начал я, как сразу получил ответ и на незаданные вопросы.

Интересующая меня дама жила у них уже третью неделю. Сначала она пару дней провела с высоким полным мужчиной, потом он уехал, а она осталась дожидаться его здесь. Однако вчера вечером она предупредила, что возвращается в Дели.

— Она заказала машину? — спросил я.

— Нет, место на автобус сегодня в 9.40. Он специально съезжает с шоссе, чтобы забрать желающих уехать из Орчи.

Он говорил правильно: Орча.

Я посмотрел на часы — было двадцать минут седьмого.

— Она еще не выходила?

— Как же — ушла, как только посветлело. По-моему, вон туда, к мавзолеям!

Я отказался от чая и поспешил ей вслед. Мавзолеи находились на противоположной стороне деревеньки — мы вчера с Машей видели с крыши ресторана их купола. Я быстро миновал храмы по правую руку и, не обращая внимания на предложения продавцов, открывающих свои лавчонки, зашагал дальше к излучине реки. Дорога слегка шла вниз, на большом придорожном баньяне громко ссорились мартышки. Навстречу нам шла коза с попонкой на спине по случаю зимы, которую погонял жизнерадостный мальчуган.

— How are you. — приветствовал он меня. — Which country?

Какая ему разница? Я лишь помахал ему рукой.

Квадратная площадка между мавзолеями, заросшая мелким кустарником и пучками высокой травы, была пустой. Передо мной проскочил мангуст, вспугивая чуть дальше ковырявшую корку большую птицу.

Я повернул налево и спустился к воде. Река была совсем мелкой: в середине русла с криками плескались дети. Я покрутил головой, осматривая окрестности, потом пошел вдоль берега, оставляя следы на влажном песке.

Барбара Зайдель сидела на возвышенности на большом камне, уткнув локти в колени и положив подбородок в раскрытые ладони. На ней было длинное платье, поверх которого она надела летнюю нитяную кофту. Она заметила меня и, выпрямившись, спокойно следила, как я лез к ней на пригорок по крутому склону.

— Good morning! — приветливо, как старому знакомому, сказала она, когда я оказался рядом.

— Guten Morgen, Frau Seidell — откликнулся я, и она сразу посерьезнела.

Я присел к ней на камень.

— Вы же не немец? — по-немецки спросила Барбара.

— Нет, — на том же языке ответил я и сразу перешел к делу. — Я искал Романа Лахмана.

Глаза у Барбары как-то передернулись: раз-раз!

— С ним что-то случилось?

— Боюсь, что да.

Барбара, как если бы ей вдруг стало очень холодно, съежилась, и руки ее, покрытые татуировкой из хны, стали пробираться в рукава кофты.