– Пап, я могу пригласить тебя попить пива?

Это было что-то новое – я имею в виду не сам факт похода в паб, а церемонность предложения.

– Что это вдруг? – спросил я.

– Ну, – Бобби замялся, – я приду не один.

– Понятно. Ну а маме ты свою девушку не хочешь показать?

– Сначала тебе.

– Хорошо, договорились.

Мы встретились в пабе в проулочке напротив автовокзала Порт-Оторити пару дней спустя. Это довольно узкое помещение с барной стойкой слева и одним рядом стоящих торцом столов справа от прохода. Я готовил себя к любым неожиданностям, но жизнь и здесь превзошла мои опасения. Я не сразу различил избранницу сына – они шли ко мне на контровом свету. Потом, когда девушка села, я имел возможность ее рассмотреть. Джанет, так ее звали, была мулаткой или креолкой – как потом выяснилось, пуэрториканкой. Она очень хотела мне понравиться, старалась быть милой. Я понимал своего сына: Джанет была непосредственной, жизнерадостной и очень сексуальной. Однако есть грань, за которой непосредственность больше похожа на развязность, а искренняя веселость переходит в вульгарность.

Мы просидели вместе часа два – я осушил три пинты (дети проявили большую умеренность). Как только Джанет почувствовала себя уверенно, нам и разговор-то, собственно, поддерживать уже не пришлось. Я узнал все о ее любимых и нелюбимых преподавателях (они с Бобби вместе учились в колледже), о ее братьях и сестрах, ее дисках и новых нарядах. Бобби, который начал слушать ее с открытым ртом и сияющим взглядом, теперь все чаще поглядывал на меня: он умеет видеть моими глазами.

Потом мы посадили Джанет на автобус – она жила в Джерси-Сити. Вечер был мягкий, шел редкий снег, и мы пошли пешком по 42-й улице к себе на Ист-Сайд. Я молчал: мне не хотелось ни врать, ни огорчать своего мальчика.

– Но у человека может же быть такой период в жизни, – произнес Бобби в результате множества связанных умозаключений.

Я обнял его за плечо и прижал к себе.

Я посмотрел на часы: почти полночь, в Нью-Йорке семь вечера. Я, наверное, старею – мне моих близких все больше не хватает.

К телефону подошла Джессика, а Бобби схватил параллельную трубку. Я сообщил им, что профессора Литтона, возможно, скоро выпишут из больницы, так как диагноз гепатита, похоже, не подтверждается. Потом рассказал, как замечательно мы проводим время со Спиридоном, описал практически незаметного пажа-шляпоносца, величественного усатого гида и скучающих трех граций. Завтра вечером у нас по плану будет «Фауст» в Ковент-Гарден, а послезавтра – Альберт-холл, где маленьким мальчиком выступал Моцарт. В общем, я наслаждался жизнью в полную силу, и Джессика с Бобби порадовались за меня. Вот с такой пользой я использовал днем пустое время перед оргией телефонных звонков.

Потом, когда мы закончили разговор, мысли мои опять скакнули к отцу и сыну Осборнам. У их ведь тоже могли быть очень близкие и доверительные отношения. Отец разговаривал с Питером довольно сухо, почти как со своими сотрудниками, но Питер, это чувствовалось, был по отношению к нему полностью открыт. В двадцать семь лет такое возможно, только если отец способен беречь твою уязвимость.

Я вспомнил вдруг маленького Бобби, ему было лет двенадцать. Он тогда впервые понял, что он умрет и что, скорее всего, мы с Джессикой умрем раньше его.

– Ну да, на какое-то время нам придется расстаться, – согласился я. Говорю же, я не люблю врать своему мальчику.

– Но зачем?

– Не зачем – почему. Потому что мы с мамой уже сделаем то, что должны сделать, а ты еще нет.

Что за чушь я нес? Я что, появился на свет для того, чтобы делать то, что я делаю?

– Но я верю, – тем не менее тоном взрослого, разговаривающего с ребенком, продолжил я, – что потом мы снова встретимся и уже не расстанемся никогда.

Бобби это не утешило. Его глаза разом налились слезами и кое-где уже стали переполняться.

– Правда, тебе, разумеется, придется быть очень плохим, чтобы оказаться там, где буду я, – подбодрил я его.

Бобби улыбнулся – у мальчика с юмором все в порядке. Даже слишком, потому что следующий вопрос был такой:

– А чтобы оказаться там, где будет мама?

Об этом я не подумал.

– Да, похоже, тебе придется выбирать, с кем из родителей ты будешь жить там.

Почему я вспомнил тот давний разговор? Потому что все чаще задаю себе один и тот же мучительный вопрос? А именно: узнает ли Джессика в том мире, где мы будем всюду и всегда, там, где все пелены спадут, что я всю нашу жизнь врал ей? Не в самом главном – она знает, что для меня нет ничего дороже ее, – но все же в существенном. Сможет ли она меня простить? В последнем проблеске сознания мне показалось, что за той чертой, когда облетит все суетное, все преходящее, она сможет.

Великая среда

1

Как мне и было рекомендовано, перед сном я поставил на подзарядку и рацию, и гарнитуру. Разумеется, я заряжал и свой основной айфон, которого, как всем известно, и на день-то не всегда хватает. Свободной розетки в номере не оказалось, мне пришлось отключить лампу на прикроватной тумбочке и телевизор, а телефон заряжать в ванной.

Было начало четвертого, когда пикнула гарнитура – она лежала рядом со мной на тумбочке. Несмотря на усталость и недосып, я тут же проснулся, как мать, вскакивающая от малейшего шороха ребенка.

Лампа была отключена, и в темноте я, как смог, сунул наушник в ухо. Было слышно, как на линии один за другим раздаются гудки. Они звучали как-то отдаленно – я успел привыкнуть к лучшему качеству аудио.

Наконец трубку сняли.

– Слушаю, Осборн, – произнес сонный голос.

– Это я, Лесли.

Наверное, сейчас мы оба, как подброшенные пружиной, сели в постели.

– Ты где, Влад?

– Здесь, здесь пока, – шутливым тоном сказал Мохов. Похоже, он имел в виду не Лондон и не Англию. – Слушай внимательно. Сегодня в десять утра на Бромптонском кладбище. Входи с Олд-Бромптон-роуд, где выставочный центр. Там в центре кладбища такой большой открытый участок. Сможешь прийти?

– Конечно, Влад.

– И еще. Я звоню тебе как другу. Если я увижу в округе какое-то движение, мы сейчас с тобой разговаривали в последний раз.

– Положись на меня.

– До встречи. Извини, что побеспокоил в такое время.

Гудки. Так вот почему связь была хуже: Мохов звонил по домашнему телефону, мобильный Осборна просто лежал рядом.

Я ожидал, что сейчас начнется телефонная лихорадка: подготовка оцепления, скрытого наблюдения в метро, плотного контроля за уличными видеокамерами, возможно, они даже задействуют спутники. Но нет. Что Осборн не доложил сразу своему начальнику, понятно: все-таки три ночи. Однако своих сотрудников он в это время побеспокоил бы без колебаний. А что Осборн собирается пойти на эту встречу как друг, пусть он Мохову рассказывает. Я-то слышал, что он о своем друге говорил на совещании. Так почему тогда он не трубит всеобщий аврал? Прагматизм? Прагматизм. Боится спугнуть. Он действительно пойдет один – он уверен, что они с Моховым договорятся.

– Шанкар, – громким шепотом позвал я в гарнитуру.

– Это Амит, – тут же откликнулся молодой голос. – Шанкар пошел спать. Но вы не беспокойтесь, кто-то всегда есть.

– Номер, с которого звонили, засекли?

– Нет, человек звонил из автомата. Где-то в Фулеме. Определить точнее не удалось, разговор был слишком коротким.

– Понятно.

Я пошел в ванную, где подзаряжался айфон. Он уже показывал 100%, и, отключив его, я полез в интернет. Я был на Бромптонском кладбище несколько лет назад. Мне вообще нравятся кладбища, они у меня в рейтинге достопримечательностей неизменно на втором месте, сразу после музеев и перед пабами. В них есть что-то от того мира, с которым их связывает большинство людей: красота не всегда, но отрешенность и покой гарантированы. И еще мне дороги места, где пролиты последние слезы по великим и менее известным, кто открыл мне что-то про этот мир. А в Бромптоне похоронен Антоний Сурожский, его-то могилу я тогда и искал.

Я помнил, что Бромптон где-то в моей стороне, но не ожидал, что так близко – километров пять, не больше. Картинок в гугле много: да, вот центральная аллея в тени деревьев, в глубине небольшая восьмиугольная часовня с серым куполом, к которой с двух сторон ведут колоннады, и открытый Большой круг. Ну, и какие теперь мои действия?

Самым простым для меня было действовать по инструкции. Эсквайр дал мне телефон, по которому я должен позвонить, если мне удастся обнаружить Мохова. Я оттягивал для себя решение моральной проблемы, думая, что до этого дело, возможно, и не дойдет. Но вот я знаю точное место, где Мохов будет завтра. И что дальше?

У меня – я с этим уже, наверное, всем надоел – есть человек, который незримо присутствует при таких моих психодрамах. Это мой главный учитель по разведке и по жизни, Петр Ильич Некрасов. Его давно нет в живых, но это не мешает ему давать мне советы в самых сложных ситуациях. Вот смотрите, Петр Ильич, какие у меня сомнения.

Я не мальчик. Мне приходилось стрелять, но нет человека, знакомого или незнакомого, про кого я мог бы с уверенностью сказать, что я его убил. Пускай! При этом я прекрасно осознаю, что, занимаясь тем, чем я занимаюсь, то или иное мое действие могло привести – и, скорее всего, приводило, и, возможно, даже не раз – к смерти людей. Не обязательно подонков. Может быть, очень даже симпатичных ребят, с кем в других обстоятельствах мы могли бы стать друзьями. Все эти разговоры о том, что мы солдаты невидимого фронта, что войны никогда не прекращаются, а на войне как на войне – это все чушь, пафосные фигуры речи. Здесь-то мы можем себя так оправдывать, а на ту встречку, о которой мы говорили с Бородавочником, этот аргумент не возьмешь. Убийство есть убийство. Это раз.

Но есть другое соображение. Не могу отрицать, действительно могут возникнуть обстоятельства, когда смерть одного человека спасет множество жизней. Наверное, в таких ситуациях было бы проще распорядиться или хотя бы рискнуть собственной жизнью – мне было бы проще. Однако вполне возможно, что и в отношении другого человека я в подобном случае приму решение, которое подсказывает не совесть, а рассудок. То есть убийство может быть меньшим злом. Это два.

Теперь представим себе, что кто-то хочет убить меня или кого-то из моих близких. Я что, скажу убийце, как та тетенька у Льва Николаевича? Где это было, в «Фальшивом купоне»? Какой-то отморозок занесет надо мной нож, а я скажу: «Миленький, ты же душу свою погубишь?» Конечно, нет! В меня, как говорили древние греки, вселится такой Арес, что я убийце горло смогу перегрызть, особенно если речь пойдет о моих близких. То есть убийство может быть и в рамках необходимой обороны. Это три.

К какому случаю относится эта моя ситуация? Ко всем трем.

Если Мохов меня сдаст – а он знает цену, как сказал Осборн, – моя жизнь закончится. Пусть я какое-то время еще буду функционировать как биологическая машина, все, что составляет мою человеческую сущность, с потерей Джессики, Бобби и Пэгги существовать перестанет. Повторю слова Эсквайра: «Это его жизнь или твоя». Умеет, гад, формулировать.

Потом, представим себе, что на моем месте оказался какой-то другой коллега-нелегал или агент-англичанин. Он, как и я сейчас, осознает, что предатель, которого он может остановить, разрушит не только его судьбу, но и жизнь десятков таких, как он. Знай я, что кто-то другой оказался в моей ситуации, разве не молился бы я, чтобы он, тот мой коллега, нашел в себе силы любой ценой отвести опасность от всех нас? Так вот сейчас я могу защитить десятки людей от неминуемых авральных отзывов в Москву, арестов, тюремных сроков, потери жен, детей, друзей, вероятного скатывания на дно жизни. Имею я право зарывать голову в песок?

Наконец, отбрасывая риторику, все мы знаем, чем рискуем. Это просто часть игры, в которую мы играем. Да так и не только в этой профессии. Возьмем хоть шахтеров. Даже если большинство из них доживают до старости, несколько десятилетий они каждый день спускаются под землю, не зная, доставит ли их сегодня тот же лифт на поверхность или нет. Хотя, может, они так и не рассуждают – для них это рутина. Я про себя и свою работу тоже не думаю в таком ключе.

Так как, Петр Ильич? Некрасов ведь меня не бросает. Я, конечно, не мистик и обо всем этом говорю сейчас с должной степенью отстраненности и самоиронии. Однако в памяти моей возникло одно из его бесчисленных изречений: «Вора миловать – доброго погубить». Так тому и быть.

Хорошо, я принял решение, пусть даже на «встречке» я об этом и пожалею. Предположим, я звоню тем специально обученным людям. Кто они, я не знаю. Кто их учил и чему, тем более. Ясно, что они собираются стрелять, ну или как-то по-другому его убить – похищать человека в присутствии офицера МИ-5 никто не будет. Ну а вдруг это будут костоломы и неумехи, которые попадут под прослушку, засветятся на тайной встрече или наследят вокруг раньше, чем будут в состоянии действовать?

Мохов ведь, я вспомнил, любил говорить: «Я не пальцем сделанный». Я вот в Лондоне бываю наездами, и то у меня есть пара полезных контактов, о которых даже Бородавочник не знает. А Мохов проработал в Лондоне шесть лет. Он что, пойдет на встречу, от которой зависит его жизнь, без всякой подстраховки? Если да, то либо он действительно в аховом положении, либо грош ему цена как профессионалу. А он сейчас стоит очень дорого, раз уж даже Контора тратит на его поиски, не считая. Нет, конечно же, Мохов подрядил таких же ребятишек, как мои индийцы, которые завтра с раннего утра будут просматривать пять-шесть критических точек в радиусе километра. И Мохов войдет на кладбище, только когда будет полностью уверен, что МИ-5 не занесла над ним свой сачок. Пошли я туда людей Конторы, какие у меня гарантии, что они не проколются?

С другой стороны, как будут развиваться события, если Осборн с Моховым договорятся? А ведь они, скорее всего, договорятся. Перебежчика под плотной охраной отвезут на конспиративную квартиру, в какой-нибудь коттедж в тихом месте, может, даже на территорию военной базы. И тогда, даже если благодаря мобильному Осборна я смогу узнать, где он находится, доступа к предателю уже не будет. И, соответственно, способа помешать ему реализовывать свой капитал - тоже.

Получается, надо все же звонить специалистам. Только еще одно обстоятельство меня смущает. Мохов совершенно определенно спас мне жизнь – тогда, двенадцать лет назад.

Я уже истоптал свой номер во всех направлениях, иссушая мозги. Выпить еще кофейного зелья – там же внизу в автомате точно найдется еще кока-кола? Или одну из тех маленьких бутылочек в мини-баре?

Хорошо, вопрос со специалистами пока остается открытым. А что я буду делать завтра в десять утра? Соваться на кладбище, где один человек может меня узнать, а второй – задержать, было бы совсем уж экстравагантным тупоумием. Залезть куда-нибудь на верхотуру, чтобы и слушать, и наблюдать? Например, на восточную трибуну футбольного клуба «Челси», откуда, как я прикинул по гугловской карте, кладбище просматривается хотя бы за часовней? Но как туда попасть? И, главное, что это даст?

Засесть где-нибудь поблизости с пинтой-другой, слушая прямую трансляцию с места событий? События ведь часто принимают непредсказуемый оборот, тогда хорошо быть в шаговой доступности, пусть даже с противоположного края кладбища. Я снова залез в интернет. Продумал это Мохов или нет, но ни паб «Лиса и фазан», ни греческая таверна «Миконос», ни бар с милым домашним названием «Крюк мясника», ни один из пяти ресторанов стадиона – короче, ни одно из близлежащих заведений не открывалось раньше одиннадцати утра. То есть если предположить, что Мохова все-таки захотят захватить, все нужные для этого люди должны быть на улице. В виде дорожных рабочих, посетителей соседнего магазина кухонного оборудования, бегающего по утрам спортсмена, двух подруг с детской коляской, в которой вместо ребенка лежит базука, или просто случайных прохожих.

– Амит, – позвал я в свою гарнитуру. – Что, никаких звонков?

– В эфире все тихо, – подтвердил бессонный Амит.

Осборн все-таки пойдет один. А мне-то как быть?

2

Я набрал мобильный Раджа. Радоваться звонку в четыре утра он не стал, но и неудовольствия не выразил. Прежде чем лечь досыпать, он сказал, что может встретиться со мной самое раннее в семь утра у него в магазине, но входить надо слева от витрины в дверь под цифрой 8.

Про себя я знал, что уже не засну. Я достал из мини-бара одну из маленьких бутылочек (это был «баллентайнз») и снова залез в интернет. Загрузив гугловскую спутниковую карту и открывая вкрапленные в нее фотографии, я методично, метр за метром прошелся по всей интересующей меня территории.

Бромптонское кладбище огорожено каменной стеной, довольно высокой. Входа в него два: на севере через массивную арку с Олд-Бромптон-роуд и через чугунные решетчатые ворота с юга, с Фулем-роуд. Оба входа зимой и летом открывались в восемь утра.

С запада от кладбища проходила железная дорога. С восточной стороны оно тоже казалось неприступным: сразу за стеной находились внутренние садики жилых домов по Ифилд-роуд. Город слегка вгрызся на территорию кладбища с юга: на карте среди безымянных построек высветились художественное училище, пара ресторанов и даже издательство. Однако все здания, судя по карте, были небольшими, не больше трех этажей.

Сверху кладбище могло просматриваться только с двух точек: с выставочного центра Эрлс-корт и, как я уже установил, с восточной трибуны стадиона «Челси». И то при условии, что деревья, которыми был обсажен практически весь внутренний периметр вдоль стены, были не слишком высокими – по спутниковой карте это определить сложно. Других посадок было не так много, только центральная аллея была полностью закрыта кронами от северного входа до середины кладбища. Потом шел открытый участок, за которым начинались колонны. Они шли по обе стороны вдоль аллеи, потом описывали Большой круг и дальше снова выпрямлялись до самой часовни. Могильные памятники, как правило, небольшие, за ними не спрячешься. Да и потом, именно эти места и будут проверять в первую очередь помощники Мохова. Я понял, что точек, откуда мои специально обученные коллеги могли бы стрелять, было совсем немного. Если предположить, что я к ним в конечном счете обращусь.

Уменьшив масштаб карты, я отметил еще одну особенность. Большой круг, на котором Мохов назначил встречу, был значительно ближе к южному входу, хотя он просил Осборна зайти с северного. Понятно: Мохов предусматривал возможность проследить, что его друг придет один, без подкрепления. Но в сотне метров от северного входа была и станция метро, а также остановка электричек. То есть если Мохов заподозрит, что его друг придет не один, у него есть и путь отступления.

Мой айфон показывал десять минут седьмого, когда в гарнитуре снова пикнуло. Гудков, прежде чем на звонок ответили, было много. Судя по качеству сигнала, это был мобильный со скремблером.

– Да-да, – капризно протянул голос, который я опять принял за женский.

– Это Осборн, сэр. Простите, что так рано. Но если вы решите иначе, чем я, нам нужно будет время на подготовку.

– Наш друг объявился?

– Да.

Осборн доложил своему шефу про звонок Мохова, а также все свои соображения по поводу того, что он хочет пойти на встречу один, без прикрытия.

– Когда вы встречаетесь? – спросил тот.

– Через четыре часа.

– Где?

– На Бромптонском кладбище.

– Да, там особо не спрячешься. Дайте подумать, – произнес высокий голос. Прошла минута, не меньше. – Хорошо, действуйте, как считаете нужным. Думаю, вы просчитали все риски. Но будет обидно упустить рыбу, которая сейчас у нас на крючке.

– Полностью согласен. Только будет еще обиднее, если она сорвется, когда мы ее потащим.

Начальник Осборна опять помолчал.

– Вы подумали, куда его везти?

– Конечно. На ферму.

– Это правильно. Надеюсь, вы позвоните мне оттуда с хорошими новостями. Удачи!

– Спасибо, сэр.

Мое такси, заказанное через портье, уже ждало меня внизу. Специально обученным людям тоже нужно было время на подготовку, только я решения еще не принял. Хотя что может подсказать мне Радж?

На улице было уже светло, но пустынно. Полыхающие деревья в цвету снова напомнили мне, что наступила весна – время, когда все наши ожидания кажутся реальными. Нет, я не имел права пускать все на самотек, позволить предателю разрушить свою жизнь. Мохов сам поставил себя вне закона, так почему же за него должны были расплачиваться я и такие, как я?

3

Я попросил таксиста высадить меня у Театра Королевы и вошел в переулочки Сохо. Магазин Раджа был затянут металлическими ставнями, однако дверь слева от них с гудением приоткрылась, едва я подошел ближе. Да, вон она, камера, за едва приметной дырочкой внутри цифры восемь. Радж махал мне рукой из внутреннего садика.

– Я сам только вошел. Чай, мед, йогурт, лепешка, орехи?

Я пожал ему руку:

– Все, что предложишь.

Мы прошли в его защищенную комнату и сели рядом на диван. Радж с улыбкой смотрел на меня, глаза у него были красными от недосыпа. Я, похоже, выглядел совсем помятым, поскольку улыбка с его лица не исчезала. Мы дождались, пока два худых сонных мальчика накрыли стол и неслышно прикрыли за собой дверь. Ночная смена племянников.

– У меня проблемы и моральные, и технические, – начал я. – Моральные я ни на кого переложить не могу. Технические – это твое. Надеюсь, ты сможешь подсказать мне что-то, что все решит. И тогда останутся только проблемы организационные.

– Сложно. Для семи утра слишком сложно, но я попытаюсь сосредоточиться, – отозвался Радж. И добавил уже по-деловому, как будто он был приемщиком в ломбарде: – Давай посмотрим, что у тебя есть

Я рассказал ему основное.

– Что ты хочешь от меня услышать? – спросил он, когда я закончил. – Мое агентство занимается сбором информации. Ее реализация – дело самого клиента. Я могу послать на кладбище чистенькую английскую старушку с букетом фиалок и скрытой видеокамерой, но не с пистолетом.

– Но достать пистолет ты можешь? Для друга?

– Нет, и не проси. Даже если бы у меня такие вещи были, я бы не дал. В первую очередь другу. Здесь не Штаты и не Бельгия, у нас с этим очень строго. Да и, как я уже говорил, – Радж улыбнулся, – это противоречит философии моего агентства.

Сказать правду? Я почувствовал облегчение. Вот он сейчас дал бы мне пистолет, и что бы я с ним делал? Конечно, в какой-то ситуации я действительно мог его достать и выстрелить – «Это его жизнь или твоя», – но я был рад, что мне не придется делать это самому.

– Мы можем попробовать проследить за ним после встречи, – предложил Радж.

– Боюсь, после встречи его уже будут сопровождать.

– Но ты хотел бы быть поблизости?

– Да, на какой-то непредвиденный случай.

– Это, думаю, мы сможем организовать.

Радж действительно работал по высшему классу и стоил любых денег. Без пяти девять напротив Театра Королевы меня подобрала полностью экипированная колесница. Это был темно-синий БМВ-750, один из самых прытких среди больших седанов, как полагается, с правым рулем. За ним сидел аккуратно подстриженный мулат в темном костюме, белой рубашке и галстуке. Рядом с ним был пристегнут худой старик лет под восемьдесят, седой как лунь; вокруг шеи у него для комфорта путешествия была надувная подушечка. Старичок и вправду дремал, во всяком случае, на мое приветствие не откликнулся. А за водителем расположилась с вязанием чистенькая, аккуратная старушка, тоже хорошо за семьдесят, но живая, с ясными голубыми глазами. Она вязала шерстяные носки со сложным этническим орнаментом в верхней части.

– Доброе утро, сэр, – приветствовала она меня, улыбаясь. – Сегодня ведь даже отличное утро, не правда ли? И – в вашем возрасте это не важно, но мы этому рады – похоже, мы пережили и эту зиму.

– Я искренне рад за вас, – сказал я. – Вы ведь знаете, что вам надо делать?

– Это вам нужно будет что-то делать, – мягко возразила старушка. – Вот ваша книга. – Она вложила мне в руки старый, годов двадцатых, томик Дороти Ричардсон. – Надеюсь, вы ничего не имеете против «Паломничества»? Я уже второй раз заканчиваю все девять романов и потом снова начну с первого. Почему сейчас не пишут ничего подобного?

– И что я с этим должен делать?

– Вы будете читать мне вслух, когда мы остановимся, – я же вяжу! Мы всегда так делаем, и ни разу ни у кого это не вызвало подозрений.

Хм, необычно, но эти же островитяне живут по своим законам.

– Сэр, это мне понадобятся ваши подробные инструкции. – Мулат поймал мой взгляд в зеркальце. – Куда мы едем, мне сказали, а дальше-то что?

Мой план был таков.

Поскольку Осборн должен был зайти с северного входа, мы займем позицию у южного. Они ведь с Моховым встречаются посередине кладбища, так что я и здесь буду на максимальном приближении, только без риска быть обнаруженным. Конечно, может произойти и так, что Мохов, убедившись, что его английский друг пришел один, позвонит ему и поменяет место встречи. Но тогда и мы быстренько туда же переместимся, еще быстрее, чем Осборн с Моховым. Хотя вряд ли так произойдет – место для встречи было выбрано грамотно.

Собственного паркинга у кладбища, судя по карте, не было. Однако перед входом на Фулхэм-роуд было несколько жилых зданий, построенных чуть в глубине от тротуара. Это позволяло жильцам парковаться, ставя машины торцом к дороге. Стоянки эти, разумеется, частные, но в будний день в десять утра там точно будут свободные места. Почему пара состоятельных стариков на дорогом автомобиле не могут задержаться на одном из них минут на двадцать, пока кто-то из прислуги не сходит на могилу, например, чтобы положить цветы?

Все то время, пока мы ехали, я не переставая слушал перехваченные разговоры. Сам Осборн звонил всего лишь несколько раз, и все говорило за то, что он действительно отправлялся на встречу один. Но в прочее время Шанкар – а он снова заступил на пост – посылал мне на гарнитуру разговоры сотрудников Осборна. Атмосферу среди них можно было охарактеризовать как всеобщее недоумение: все понимали, что что-то происходит, и происходит без них, но похоже, так было надо. Кстати, благодаря звонку Осборна мы теперь знали и телефон фермы, где готовились к приему гостя. Непонятно, как Шанкар справлялся со всеми этими звонками: возможно, у него помимо базы по городу ездил микроавтобус, напичканный аппаратурой.

Мы подъехали к таунхаусам на Фулхэм-роуд без десяти десять. Места для стоянки автомобилей резидентов были защищены предупреждающими табличками, однако свободных, как я и предполагал, было много. Наш водитель притормозил в углублении за автобусной остановкой и, включив аварийные огни, побежал позвонить в ближайший подъезд. С кем он переговорил в приоткрытую дверь, мне было не видно, но, вернувшись бегом, он смело заехал на свободную парковку.

– Хозяйка сказала, что мы можем стоять здесь хоть до семи вечера, – улыбнулся он мне в зеркальце.

Я не ответил, только кивнул: в моей гарнитуре началась жизнь. Телефон Осборна молчал, но Шанкар подключил мне его микрофон. Усиление было отличным: я слышал мерное глубокое дыхание: Осборн, должно быть, шел быстрым шагом. В какой-то момент я услышал и сами шаги – возможно, он сошел с асфальтовой дорожки, чтобы прочесть надпись на могильном камне. Нет, это он, похоже, увидел Мохова, шедшего среди захоронений сбоку от центральной аллеи, и тот сделал ему знак, что они встречаются в условленном месте, на Большом кругу. Потому что Осборн тихонько сказал себе самому: «Понял, понял».

Старушка, сидящая со своим вязанием справа от меня, совала мне в руку свою книгу. Я нетерпеливо оттолкнул ее – не до вас.

– На нас смотрят, – кротко сказала моя мнимая хозяйка, раскрывая томик.

Краем глаза я увидел, что действительно, край занавески за ближайшим окном отодвинулся, открывая неразличимое из-за бликов лицо. Я взял книгу и повернулся спиной к окну.

– Именно на этом месте мы и остановились, – с тонкой иронией молвила старушка, снова берясь за спицы.

Я отложил книгу. В гарнитуре послышался голос Осборна:

– Привет, Влад. Рад тебя снова видеть.

Мохов что-то ответил, но различить его слова было невозможно.

– Хорошо, хорошо, – сказал Осборн. – Ты мне потом расскажешь. Влад, мне кажется, нам будет лучше поехать в безопасное место.

Шанкар и его коллеги, видимо, лихорадочно колдовали над звуком, потому что конец фразы Мохова я уже услышал:

– …пока мы здесь.

– Ладно, говори, – сказал Осборн. – Давай только будем прохаживаться, странно, что мы здесь застряли. Что у тебя стряслось?

– Это долгая история, – отвечал Мохов. – В двух словах: меня убьют, как только найдут. В Москве или здесь.

– Твои же друзья?

– У меня больше нет друзей.

Мужчины прошли несколько шагов молча.

– Я не знаю, зачем я цепляюсь за жизнь, – произнес наконец Мохов. – Я бежал инстинктивно, а теперь у меня было время подумать. Вот я выжил – пока… Но впереди у меня пустота.

– Что за глупости, Влад? Так не бывает. В Лондоне ты в безопасности, мы что-нибудь придумаем. Мне трудно тебе возражать, я ведь ничего не знаю. Но решение всегда есть.

– Они убьют меня, как только найдут, – повторил Мохов. – Моя единственная надежда остаться в живых – это ты.

– Так дай мне возможность тебя защитить. Мы сейчас поймаем такси – я приехал на такси, так безопаснее, – и я отвезу тебя в место, где добраться до тебя будет невозможно.

Опять идут молча. Каркнула ворона. Я услышал ее и в гарнитуре, и, отдаленно, через стекло и прочие препятствия в виде домов и деревьев. Мохов с Осборном были в какой-то сотне метров от нас.

– Лесли, ты знаешь, кто я, а я знаю, кто ты. Но, так получилось, мне больше не к кому обратиться. Я хочу знать, как мне придется расплачиваться.

– Не думай об этом. Сейчас главное - защитить тебя, раз ты считаешь, что ты в опасности. Не хочу врать: да, мы потом поговорим. Но потом – и ты сам решишь, как тебе поступить в твоей ситуации.

Мохов усмехнулся. Так громко, что даже мне было слышно.

– Мне в моей ситуации нужно получить политическое убежище, поменять личность, вытащить сюда семью, всем нам спрятаться так, чтобы нас не нашли, и потом жить так до самой смерти. Иметь крышу над головой, платить за свет, за газ, за воду, покупать продукты, одежду. Лесли, я не ребенок! Я понимаю, какую цену за все это я должен заплатить. И кому.

Опять молчат. Слышимость стала хуже. Огибают часовню? Вдруг звук совсем пропадет? Нет, просто Осборн думал, что ответить.

– Влад, ты правильно все понимаешь, – заговорил он наконец. – Но давай решать проблемы шаг за шагом. Самое срочное сейчас, как я понимаю, найти для тебя надежное убежище. Ты прав, я как частное лицо, наверное, не смогу обеспечить тебя всем, что тебе нужно. Но спрятать тебя сейчас в моей власти. И за это тебе платить не придется.

– А спрячешь ты меня как частное лицо?

– Нет, но мы оба знаем, что в этой профессии свобода маневра достаточно большая. Я просто отвезу тебя в надежное место, а дальше, повторюсь, ты решишь сам.

– И если я решу отказаться от дальнейших услуг и просто уйти, я смогу это сделать?

– Ты же говоришь, что тебя убьют, как только обнаружат?

– Да.

– Ну, если ты решишь покончить с собой, я, конечно, попытаюсь тебя отговорить.

Осборн пытался пошутить, чтобы снять напряжение.

– Но мешать не станешь.

– А самоубийцам можно помешать?

Звук снова стал лучше. Видимо, они прошли часовню и снова оказались на открытом месте. Вот сейчас Мохов согласится, и моя судьба будет решена. И что я могу сделать? Попросить у мулата монтировку, подбежать к Мохову и размозжить ему череп?

– Хорошо, – произнес наконец Мохов. – У меня все равно автономия полета скоро закончится.

И тут произошло что-то для меня непонятное. Я не слышал никаких посторонних звуков. Только Мохов вдруг вскрикнул: «Лесли!» Потом, едва слышно, то, что я принял за шум падающего тела. Два торопливых шага, Мохов крикнул кому-то: «Вызовите «скорую»!» И потом натужный хрип, как у раненого, который пытается встать. Нет, рухнул обратно на землю.

Все время, пока я слушал разговор, я пытался мысленно отслеживать их передвижения по спутниковой фотографии, которая от вчерашнего долгого изучения накрепко отпечаталась у меня в голове. Осборн с Моховым встретились около Большого круга, потом пошли вместе по центральной аллее к южному выходу, обогнули часовню и вышли… Точно, они вышли на открытое место, которое, по моему предположению, могло просматриваться с самого верха восточной трибуны «Челси». Я еще подумал, что именно там хорошо было бы посадить снайпера, чтобы убрать предателя. У кого-то возникла та же самая мысль. Только, похоже, вместо Мохова снайпер попал в Осборна.

– Скорее! – закричал я нашему водителю. – Выезжаем!

Теперь, чтобы поскорее выбраться из засады, Мохов, скорее всего, бежал к южному выходу. Он бежал к нам.

4

Мулат был хорошим водителем, и нам повезло, что машин было немного. Наш БМВ задним ходом выехал рывком на Фулхэм-роуд и понесся вперед. Мохов уже выбегал из решетчатых ворот кладбища, по обе стороны которых стояли красные телефонные будки. Краем глаза я увидел, как из одной из них вышла молодая, коротко стриженная женщина в черной кожаной куртке с закатанными рукавами, достала из сумочки пистолет с глушителем и выстрелила в убегающего Мохова. Молодая пара, выходящая из магазина кухонной техники, который я вчера тоже видел по карте, с криком отпрянула назад. Я машинально отметил, что магазин оформлен в цветах лондонской полиции: синий и желтый на фоне белых стен.

Наш БМВ вслед за Моховым проскочил поворот налево и, пропуская грузовичок, притормозил на перекрестке побольше, который был буквально через дом от первого. Мохов ринулся налево и теперь бежал, петляя, в десятке метров впереди нас. Мы повернули вслед за ним. Я оглянулся. Женщина выскочила из-за угла, расставив для устойчивости ноги, прицелилась и снова выстрелила. Мохов продолжал бежать.

Эта была ситуация, о которой я не мог и мечтать. Я по интеллигентской нерешительности и мягкотелости так и не смог заставить себя позвонить специально обученным людям из Конторы. Но вот они – а кто же это еще мог быть? – выследили предателя самостоятельно. Сейчас его подстрелят, и Мохов унесет с собой все, что он мог бы рассказать обо мне. Жизнь Пако Аррайи вернется в привычное русло, а ему даже не придется для этого подпортить свою карму.

А дальше… Я ничего в себе не понимаю. Мы обогнали Мохова, который продолжал бежать, а та женщина продолжала стрелять ему в спину. Я крикнул мулату «стой!», открыл дверцу и высунул голову наружу:

– Володя! Ныряй сюда!

Мохов замер. Очередная пуля срезала веточку рядом с его головой. Он заскочил за ствол дерева и посмотрел на меня. Я, наверное, изменился за двенадцать лет, но он меня узнал. Времени на раздумья у него не было. Мохов прыжком нырнул в машину, и, не дожидаясь приказа, мулат утопил педаль газа. Я обернулся. Киллерша увидела, что объект ускользнул, и теперь оборачивалась. К ней с ревом подъехал мотоциклист, она прыгнула на сиденье за ним, и они унеслись в противоположном направлении.

Мохов во все глаза смотрел на меня. Он ничего не понимал.

– Ты не ранен? – спросил я его по-русски.

– Нет. Они убили моего друга.

– Стреляли со стадиона?

– Откуда-то сверху. Пуля сначала попала ему в шею. Потом он прикрыл меня. И вторая пуля – прямо в грудь. О боже!

Теперь, когда непосредственная опасность осталась позади, Мохов уставился на меня. Но мозг его был слишком возбужден, чтобы попытаться понять, откуда я взялся. Ему пришлось спросить:

– Как ты здесь оказался?

Я усмехнулся:

– Случайно проезжал. Подожди.

Я остановил рукой его следующий вопрос. В гарнитуре все это время было какое-то движение, но я был занят более срочными делами. Теперь же я мог прислушаться к тому, что происходило вокруг Осборна. Он был жив. Судя по репликам людей, подбежавших к нему из часовни, у него шла кровь из шеи, но тот выстрел в грудь его не прикончил. Осборн был в пуленепробиваемом жилете, сейчас же есть совсем тонкие, кевларовые, абсолютно незаметные. Надо ли сообщить об этом Мохову? Я не стал.

– Ты не с ними? – спросил Мохов, поняв, что теперь я снова слушал его.

– Странный вопрос, учитывая обстоятельства. – Я поймал в зеркальце взгляд водителя. Мы подъезжали к Олд-Бромптон-роуд. – Едем в центр. Куда-нибудь к Вестминстерскому аббатству.

«Где побольше полиции и никто не сможет предпринять ничего отчаянного», - добавил я про себя.

Мохов за эти годы изменился, как-то усох. Большинство людей с возрастом полнеют, а этот осунулся. Впалые щеки заросли седеющей щетиной, возможно, он специально отпускал бороду. Глаза смотрели тревожно.

– А ты на кого работаешь? – спросил он. Похоже, к нему возвращалась способность соображать.

– На себя, – ответил я, что, в сущности, было правдой. – Прости.

Осборн теперь звонил по телефону своим людям. Срочно связаться с охраной «Челси», перекрыть все выходы со стадиона, оцепить окрестности, запросить видео с уличных камер наблюдения.

Мохов смотрел на меня с нарастающим недоверием. Эта гарнитура в ухе, по которой мне сообщают что-то важное. Эта старушка за мной, которую я слегка притеснил, но которую вся ситуация ничуть не напугала: она как вязала, так и продолжает вязать, только посматривает на нас с интересом. Старичок на переднем сиденье, который, похоже, и не просыпался. Исполнительный водитель в костюме с галстуком на дорогой машине. С такими силами и средствами работать на себя может только магнат.

– И куда мы едем? – спросил он. Мы с ним все время говорили по-русски.

– Пока просто подальше отсюда. А там мы должны вместе что-то придумать.

Мохов кивнул. Но, я ясно это видел, согласен со мной он не был. Он лихорадочно искал другое решение.

– Мы можем поехать в надежное место, – продолжал я. – Можем посидеть в машине, только отъедем подальше. Как скажешь, как тебе спокойнее.

Мохов снова кивнул. Тревожный блеск в его глазах погас.

– Тебя же Майк зовут, да? Миша? – спросил он.

– Да.

– У меня здесь есть надежное место. Ты отпусти машину, мы сами туда доберемся. Там поговорим.

– Хорошо.

– Только ты зря в это вмешался. Теперь даже если я тебе ничего не скажу, они подумают, что ты знаешь. И тебя тоже попытаются убрать.

– Кто они?

– Тебе лучше не знать.

– А англичанам?

Я имел в виду, что им-то ведь он собирался сказать?

– А они это и без меня знают.

Взгляд его снова стал напряженным.

– Я все просчитал. Так или иначе, мне не жить. Теперь я вижу, что сделал глупость, когда сбежал сюда.

– Думаешь, англичане не захотят тебя защитить?

– Одни захотят, другие – нет.

Мохов вцепился мне в рукав.

– Мне нужно было оставаться в Москве. Меня бы похоронили как героя – или как жертву несчастного случая. И мои бы никто не пострадали.

– Подожди, Володя, ты о чем? Ничего не понимаю.

Мохов меня не слышал. Он был как волк в сужающемся клине красных флажков.

– Они сами меня на это толкают, – сказал он. Не мне сказал, скорее себе самому. – Сами виноваты.

Мы выехали на Пэлхэм-стрит. Слева выезжал эвакуатор с поднятым на него красным «ленд-ровером», и наша машина остановилась. Мохов открыл дверь и, оттолкнувшись от меня рукой, выскочил на улицу.

– Володя, подожди! – крикнул я.

Но он быстрым шагом шел назад, к станции метро «Южный Кенсингтон». Я выбрался и побежал вслед за ним.

Мохов что-то доставал из кармана пиджака. Телефон? Значит, у него все-таки был мобильный, почему же мои индийцы его не засекли? Мохов оглянулся, увидел меня и заскочил в метро. Я влетел за ним. Группа оживленно жестикулирующих подростков слева, у кассы мужчина покупает билет. Мохов стоял справа, где кроме него никого не было.

– Володя, я, возможно, единственный человек, кто может тебе помочь, – сказал я.

Он кивнул. Не потому, что был со мной согласен, просто подтвердил получение информации.

– Извини, ты не оставляешь мне выхода, – сказал он, всаживая мне в бедро иглу.

Я успел увидеть руку, вытаскивающую шприц-тюбик, потом его уходящую спину и, прежде чем свет погас, лицо нашего водителя-мулата, который подхватывал меня на руки.

5

Я возвращался к жизни частями. Сначала вернулось сознание – сознание того, что у меня есть голова, поскольку что-то ведь гудело. Но было темно. Я задался этим вопросом – почему же темно? – и попробовал открыть глаза. Это помогло: возник внешний мир в виде заполнившего все дневного света и одного зрительного образа – потолка. Белый потолок может быть повсюду, и, надумав теперь понять, где я нахожусь, я повернул голову. И сразу узнал это место. Это была комната, где мы с Раджем вели тайные переговоры, только мы сидели на пуфах у стола, а сейчас я лежал на диване у стены.

Я попробовал сесть, и это тоже мне удалось. В памяти смутно возникла восточная история про человека, который засунул голову в большой кувшин и вытащить ее уже не смог. Это я был таким человеком: голова налилась тяжестью, и каждый удар пульса гулко отдавался у меня в ушах.

Теперь хорошо бы встать. Поручень дивана подвернулся кстати, но потом руку все равно придется оторвать. Так, стоим? Стоим. Чуть качнуло, но не беда – стоим. А если правую ногу переставить вперед? Есть. Теперь левую? И это получилось. Пара шажков – и вот спасительная ручка двери. Чуть передохнем. И откроем дверь.

В коридоре меня заметил один из многочисленных анонимных подростков и побежал в магазин. Вместо него появился Радж. Приближаясь, он не переставал осматривать меня с удовлетворенным видом, как сделал бы хирург, который лишь вчера пришил мне нижние конечности.

– Очнулся? – спросил он.

– Да, но еще не полностью. Тело здесь, а душа пока где-то в другом месте.

Язык, похоже, тоже – я говорил, как будто у меня во рту была пара камешков.

– Ты не скачи пока, пойдем приляжешь, – сказал Радж, обнимая меня и бережно уводя обратно в комнату. – Я не был уверен, что именно тебе вкололи, и подстраховался. Ну, то есть если бы я был уверен, что тебя просто усыпили, можно было ничего не делать. Но я боялся, что тебе вкололи что-то фатальное. Химической лаборатории у меня нет, в больницу, я подумал, ты бы поехать не захотел, в общем, я сделал тебе пару уколов. Короче, тебе сейчас хуже, чем если бы я тебе ничего не вколол, но если бы я этого не сделал, думая, что ничего страшного, а это был бы яд…

– Я понял, понял, – закричал я. Не хватало мне в моем состоянии еще распутывать сложносочиненные мысли. – Ты сделал хуже, думая, что делаешь лучше.

– Но если бы я не сделал хуже, а тот человек сделал бы совсем плохо, то у меня бы сейчас на руках был труп.

– Слава богу, объяснились, – заключил я, выскальзывая из рук Раджа обратно на диван и уставляясь взором в пол.

– Тебе ничего крепкого сейчас не надо, – сказал Радж, зная меня и опережая мою мысль.

– А крепкий чай? – предположил я, догоняя его мысль.

– Умница, сейчас принесут.

От чая голова моя действительно немного прочистилась. Часы показывали десять минут второго – я был в отключке пару часов. Мне была возвращена волшебная гарнитура, принесен мой запасной айфон с перекачанными на него программами и доставлена целая пачка новых расшифровок. Радж любезно предложил мне работать на месте.

Самым интересным был разговор Осборна с его начальником. Тембр голоса в расшифровке не указывался, но, судя по номеру, это был тот же человек, которого я дважды принимал за женщину.

Сначала Осборн довольно подробно доложил о происшествии. Снайпер действительно стрелял с самого верха восточной трибуны «Челси». Первая пуля попала Осборну в шею случайно – он в момент выстрела просто сделал шаг вперед. Вторую пулю – Осборн говорил об этом скупо, но выходило именно так – он уже ловил сам. На нем был кевларовый жилет, который должен был защитить их обоих.

– Тогда почему наш друг смог уйти? – недовольно спросил шеф Осборна.

– От второго выстрела я упал, и у меня из шеи кровь хлестала. – Тон Осборна был корректным, но и чуть свысока – предназначенным человеку, в которого никогда не стреляли. – Спасибо, кто-то сбегал в машину за аптечкой, я до скорой помощи вообще мог не дожить.

– А вы где сейчас?

– Еще в больнице. Меня зашили, долили крови, сейчас уже все нормально.

– Ваши предположения? Кто мог стрелять?

– Стреляли двое: снайпер на крыше и потом уже женщина, которая подстраховывала его у южного выхода. Возможно, такой же человек ждал и у северного, мы не знаем.

– Что на стадионе?

– Я не был уверен, что останусь на ногах, и подключил своего заместителя, Алекса Макги. Пока связались с секьюрити стадиона, прошло минут десять-двенадцать. Они тут же все перекрыли, но…

– Понятно. А женщина?

– У нас есть ее изображение с уличной видеокамеры. Качество, конечно, не очень. Потом наш друг свернул на боковую улочку, женщина побежала за ним. Но там камеры нет.

– То есть что произошло дальше, мы не знаем?

– Вслед за нашим другом повернула большая БМВ. Номер ее у нас есть, ее сейчас ищут. Может, она как-то связана со всем этим, может, нет. А женщина потом проехала через перекресток на мотоцикле. Его вел кто-то еще, она сидела сзади.

– Номер его есть?

– На мотоциклах номер стоит только сзади. А на нашем видео мотоцикл оба раза снят сбоку: когда ехал за женщиной и когда проехал назад, уже с ней. В общем, этот след безнадежный.

– То есть, я резюмирую, у нас даже нет уверенности, жив наш друг или нет?

– Он жив, сэр. Если бы та женщина в него попала, труп остался бы лежать на улице. Она вряд ли собиралась увозить его на мотоцикле.

– А если его убил кто-то сидящий в БМВ?

– И потом увез труп с собой? Маловероятно. Если бы нашего друга хотели убить люди из БМВ, они бы просто это сделали и убрались поскорее.

– Тогда кто же сидел в этой БМВ?

– Я предполагаю, что это могли быть люди, которые подстраховывали нашего друга. На случай, если все пойдет не так, как планировалось.

– Тогда у него в Лондоне есть сообщники.

– Похоже, что так, сэр. Он же здесь проработал много лет.

– Хорошо. Кто из наших знал о месте и времени встречи?