Адель подпрыгнула.

— О чем ты? — спросила она.

— Это был Ральф Бэйли. Он подполз, как вор, ночью с твоими вещами, положил их на порог и скрылся. Он, вероятно, оставил машину на том конце улицы, иначе мы бы услышали.

Адель подошла к двери и открыла ее. Маленький чемоданчик, с которым она уезжала в Хэррингтон-хаус, стоял на пороге.

— О Боже, — вздохнула она, подняв чемоданчик и внося его в дом. — Они не вернули мое пальто, я думаю, забыли о нем.

Хонор пришлось признаться ей.

— Твое пальто в моей комнате, я забрала его вчера, — сказала она.

Адель не произнесла ни слова, пока бабушка в общих чертах обрисовала ей, что произошло, пока она спала. Она сидела на стуле у печки с отсутствующим выражением на лице, в нем не было ни одобрения, ни осуждения.

— Я еще вытянула из них десять фунтов, — закончила свой рассказ Хонор. — Я только попросила плату за две недели вместо предупреждения об увольнении, но не собиралась говорить, что это слишком много.

Адель по-прежнему молчала. Она поднялась и открыла чемодан. Сверху на одежде и паре книг лежал конверт.

— Это рекомендательное письмо, — охнула она, заглянув внутрь конверта. Она быстро прочла его и улыбнулась. — Что же ты такого им наговорила, что они так переменились?

— Прочтешь мне? — спросила Хонор.

— «По месту требования», — прочла Адель.



«Адель Талбот была моей экономкой в течение полутора лет. Она была честной, старательной и очень трудолюбивой. Я с глубочайшим сожалением была вынуждена расстаться с ней в связи с моими переменившимися обстоятельствами.

Искренне,

Эмили Бэйли».



— Ну, это просто невероятно! — воскликнула Адель. — Что за поворот! Это ты ее заставила написать, бабушка?

— Заставила? Конечно нет, — сказала бабушка. — Я только указала ей, что неплохо бы дать тебе рекомендацию. Но судя по тону, она сожалеет, что потеряла тебя.

— Я надеюсь, что с ней все будет в порядке, — вздохнула Адель. — Она на самом деле не может сама о себе позаботиться.

— Ну а теперь послушай, — сказала Хонор грубовато, — ты больше не потеряешь ни одной минуты, думая об этой женщине, Мы все пожинаем, что посеяли. Я знаю, что ее муж хам, но это не мешает ей научиться стелить постель или готовить еду. О ней должна беспокоиться ее семья, а не ты.

— Не думаю, чтобы о ней кто-нибудь беспокоился, кроме Майкла, — устало сказала Адель.

— Ну, в этом тоже ее вина, — резко сказала Хонор.

— Значит, это была твоя вина в том, что Роуз не заботится о тебе? — дерзко спросила Адель.

Хонор разозлилась.

— Я отдала Роуз всю мою любовь, — возмущенно сказала она. — Она просто эгоистичная девчонка.

— Почему ты никогда не рассказывала мне, что между вами произошло? — спросила Адель.

— Это не имеет ничего общего с тобой, — сказала, обороняясь, Хонор.

— Я думаю, что это все меня касается, бабушка, — возразила Адель чуть более резким тоном. — Это повлияло на то, какой матерью стала Роуз. Поэтому, пожалуйста, расскажи мне.

Хонор вздохнула. Она давно знала, что ей нужно поговорить с Адель о Роуз, как о прошлом, так и о недавних событиях. И все же никак не подворачивался нужный момент. Но, вероятно, сейчас был именно такой момент. Адель стала почти взрослой и достаточно зрелой, чтобы понять.

— Я уже рассказывала тебе, что дедушка вернулся с войны контуженым, — осторожно сказала она. — На самом деле очень трудно хорошо объяснить, что это такое, это нужно пережить, чтобы понять. Фрэнк целыми днями сидел там, где ты сейчас сидишь, — сказала она, указывая на любимое кресло Адель у печки. — И он просто сидел и смотрел в пустоту. Время от времени испуганно дергал головой, будто слышал рядом с собой звук выстрела. И все время что-то делал пальцами, перебирал пуговицы, выбившиеся нитки из брюк, часто царапал до крови лицо. — Она на секунду приостановилась, не зная, привести ли более яркие примеры или сохранить Фрэнку какое-то достоинство.

— Это было несправедливо, — сказала она горячо. — Фрэнк всегда столько смеялся, у него были безумные идеи, он мог говорить абсолютно обо всем, но Фрэнка, которого я любила, больше не было. На его месте был ушедший в себя, нервный и часто путающий своим поведением незнакомец, который требовал от меня столько сил и терпения, что я временами чувствовала, что не справляюсь с этим.

Адель понимающе кивнула.

— Но именно в тот день, когда все это произошло с Роуз, — продолжала Хонор, — я после долгого времени увидела в нем небольшое улучшение. Это был 1918 год, война еще тлела во Франции, и был конец весны. Мы вместе вышли на короткую прогулку во второй половине дня, и он не бросился на землю, как делал это раньше. Он смог выпить чашку чая без посторонней помощи, пролив лишь несколько капель, и сказал мне, что любит меня. Это значило больше, чем что-либо другое, — видишь ли, он мало разговаривал все это время, а когда разговаривал, просто разражался монологами о тех ужасах, которые видел на войне. По большей части он даже, казалось, меня не узнавал.

— А где была Роуз?

— Работала в гостинице, — сказала Хонор. — Но она должна была вернуться домой, как только постелет кровати на ночь. Я ждала с нетерпением ее прихода, чтобы рассказать об улучшении с отцом, и решила отметить этот случай, подарив ей платье, которое сшила тайком от нее.

Хонор откинулась назад на кушетку, прикрыв глаза, и Адель поняла, что у нее снова всплывают в памяти эти события, по мере того как она рассказывает о них.

— Уже начинало смеркаться, когда она вышла из своей спальни в этом платье, — сказала она.

Хонор помнила все так ясно, будто это случилось сегодня. Стоя был накрыт для ужина, Фрэнк сидел в своем кресле у огня, а она зажигала масляную лампу, когда Роуз вышла из своей комнаты, Она повернулась, полностью уверенная, что Роуз будет рисоваться в дверном проеме, хихикать, кружиться по комнате и демонстрировать себя в новом платье.

Со светлыми волосами, красивым лицом и великолепной фигурой Роуз была хороша в любой одежде, но в тот вечер, когда Хонор оглядела ее, то увидела, что она выглядит совершенно ошеломительно, потому что голубое платье удивительно шло к ее глазам. На нее тут же нахлынула гордость и удовлетворение от того, что долгие часы, которые она провела за шитьем платья, были потрачены не напрасно.

Но Роуз не кружилась и не хихикала. Она недовольно сморщилась.

— Оно ужасное, — сказала она, взявшись за длинный пор с отвращением, будто платье было сделано из грязной мешковины. — Как ты можешь думать, что я буду его носить? Платье для школьной учительницы.

Хонор поразилась и потеряла дар речи. С тех пор как Фрэнка привезли домой, они пытались выжить на зарплату Роуз. Единственной возможностью для Хонор купить ткань на платье было продать свою жемчужную брошку. Было бы намного разумнее потратить эти деньги на еду или даже заплатить по счетам врачу, но она знала, как тяжело молодой девушке каждый день, не меняя, носить одно и то же старое поношенное платье.

Может быть, это голубое платье с закрытым горлом и маленькими защипами на лифе не было криком моды, но шла война и одежда должна была быть практичной, особенно когда живешь в деревне, и Роуз не могла этого не понимать.

— Это было лучшее, что я могла сделать, — сказала в конце концов Хонор, уже пожалевшая, что рассталась с брошкой, которую ей в день свадьбы подарили ее родители и которая была единственной вещью, которая осталась от них. — Я думаю, что ты должна ценить то, что у тебя есть, Роуз, есть масса девушек, которые отдали бы что угодно за новое платье, — добавила она резко.

Возможно, Фрэнк уловил раздор в комнате, потому что начал дергать головой, у него закапала слюна и в горле что-то ужасно забулькало.

Хонор подошла к нему, чтобы успокоить его, но Роуз просто посмотрела с отвращением и презрением.

— Для меня уже достаточно унизительно, что я нищая и должна носить такие тряпки, — сплюнула она. — И еще хуже иметь отца, который не лучше деревенского дурачка.



Адель охнула, потому что бабушкин рассказ снова напомнил ей о жестокости матери.

— И что же ты сделала? — спросила она.

— В тот момент меня так ужаснула ее черствость, что я не сделала и не сказала ничего, — грустно ответила Хонор. — Потом я пожалела, что не ударила ее, не усадила насильно в кресло, чтобы рассказать ей некоторые из ужасных историй, которые Фрэнк изливал в моменты прояснений. Возможно, тогда Роуз поняла бы те огромные жертвы, которые приносили такие мужчины, как он, когда вербовались на войну за своего короля и свою страну.

— И что произошло потом? — спросила Адель.

— Наутро она ушла, — сказала Хонор ледяным тоном. — Выскользнула, как вор, ночью с нашими деньгами и теми немногими ценностями, которые у нас остались. Она обрекла нас на голодную смерть.

Адель на мгновение лишилась дара речи. Она никогда не считала, что у ее матери было доброе сердце, чувство сострадания или другие положительные качества, но она пришла в шок, услышав, что мать была черствой даже в семнадцать лет.

— Я понимаю, — сказала она в конце концов. — И конечно, ты могла бы рассказать это много лет назад.

Хонор передернуло от ее упрека.

— Если я и скрывала от тебя эту информацию, у меня были веские причины, — сказала она, запинаясь. — Когда ты впервые пришла сюда, ты была очень больна, ты пережила ужасные вещи, и я поставила тебя на ноги, руководствуясь одним инстинктом. Твоя мать мне тоже причинила много боли, и я справилась с этим, вычеркнув ее из своей памяти. Я думаю, что не рассказывала тебе, чтобы и ты тоже смогла забыть о ней.

— Но это не так делается, — сказала Адель. — Утаивая, мы делаем только хуже. Я теперь понимаю, почему ты с такой горечью говорила о Роуз, и сочувствую, но это не объясняет, почему она была такой злой со мной. Или объясняет?

— Нет, Адель, не объясняет, — согласилась Хонор. — Я могу только высказать свои предположения на этот счет.

— И что это за предположения?

— Ну, Роуз тогда могла быть беременна тобой, хотя, не зная точной даты, трудно сказать наверняка. Так что или она уехала отсюда с мужчиной, или поехала в Лондон в поисках развлечений и приключений и там встретила твоего отца. В любом случае, этот мужчина, вероятно, бросил ее, а для любой женщины, если она не замужем, это очень трудная ситуация, когда есть маленький ребенок.

— Поэтому она решила выйти за Джима Талбота в качестве альтернативы работному дому или возвращению домой с поджатым хвостом? — спросила Адель.

Хонор состроила гримасу.

— Вряд ли она даже задумывалась о том, чтобы вернуться домой. Она не могла не понимать, чем обернулось для нас ее исчезновение, Предполагаю, она думала, что мы никогда не простим ее.

— А вы простили бы?

Хонор вздохнула.

— Я правда не знаю. Я была разгневана на нее, Фрэнк полностью зависел от меня, и у нас едва хватало денег, чтобы прокормиться. И все же, может быть, если бы она объявилась у двери с тобой на руках, я, вероятно, смягчилась бы. Честно, не могу сказать. А ты бы простила ее, если бы она появилась здесь завтра?

Адель на несколько секунд задумалась об этом.

— Сомневаюсь, — сказала она в конце концов. — Но она же не собирается возвращаться сюда, правда? Тем более зная, что нас здесь двое против нее. Я предполагаю, ей сказали, что я здесь?

— Да, когда она подписала бумагу, по которой я стала твоим законным опекуном, — сказала Хонор.

Адель на мгновение задумалась об этом, вспомнив, что бабушка в то время писала и получала много писем.

— Но это было много лет назад. Она тогда еще была в больнице?

— Да. В месте, которое называется Файерн Барнет, в Северном Лондоне, — ответила Хонор. Ей уже было достаточно вопросов на день, но она чувствовала, что Адель не остановится, пока не будет знать все.

— Она все еще там?

Хонор заколебалась.

— Ну? — подтолкнула Адель. — Или она все еще там, или ее уже там нет. Если ее там нет, значит, она уже выздоровела.

— Нет. Ее уже там нет, — наконец призналась Хонор. — Она сбежала.

Адель охнула.

— И ты держишь это в тайне, — сказала она с упреком. — Когда и как она сбежала?

— Вскоре после того, как подписала бумаги о тебе. Месяцев через девять после твоего прихода, — сказала Хонор, опустив голову. — Она, похоже, завоевала чье-то доверие, потому что время от времени ее выпускали в сад. Она, возможно, спряталась в фургоне доставки белья, никто на самом деле не знает.

— Если она смогла это сделать, это означает, что, вероятно, ей уже лучше, — задумчиво сказала Адель.

— Возможно, — сказала Хонор. — Надеюсь, что так. Я думаю, что в тот момент именно подписание бумаг относительно тебя подтолкнуло ее к побегу и к тому, чтобы появиться здесь.

— Но ведь она этого не сделала, — Адель затаила дыхание.

У Хонор стал ком в горле. Она чувствовала боль Адель и не знала, что ей сказать, чтобы сгладить эту боль.

— Нет. Но может быть, она почувствовала, что ты будешь более счастлива без нее.

Адель пожала плечами, словно отмахнувшись.

— Если я должна поверить, что она заботится о моем счастье, почему бы мне сразу не начать верить в фей? — сказала она с сарказмом. — Но раз уж мы начали раскрывать тайны, что случилось с мистером Мэйкписом?

У Хонор по спине пробежал холодок. Как ей сказать Адель, что она столкнулась с недоверием в полицейском участке, когда сообщила про этого подлеца? Будет ли Адель легче, если она узнает, что бабушка писала много писем в благотворительное общество, в ведении которого находились «Пихты», но они не только не сняли его с должности, но даже не провели расследование по ее жалобе?

Единственной победой Хонор в тот первый год было то, что Адель была с ней, что она стала законным опекуном своей внучки. Но и это оказалось небольшой победой, когда выяснилось, что она просто облегчила задачу должностным лицам, сняв с них ответственность за судьбу девочки.

— Я о нем сообщила, — сказала она правдиво. — И полиции и благотворительному обществу. Меня так и не известили о том, что с ним случилось.

К облегчению Хонор, Адель больше не задавала вопросов. Она была еще достаточно наивной и предположила, что если на него подали жалобу, это автоматически означало, что он будет наказан. Она поднялась с кресла, взяла чемодан и пошла в спальню, чтобы распаковать его. Дойдя до двери, она обернулась.

— Не думаю, что я когда-нибудь еще увижу Майкла, — сказала она грустно. — Так что мы снова с тобой одни, бабушка.

У Хонор на глаза навернулись слезы. Она посмотрела на картину Фрэнка на стене, которая всегда была ее любимой, потому что на ней был изображен замок Кэмбер с речкой на переднем плане. Он нарисовал ее в месте, где они часто устраивали пикники. Он всегда хорошо умел выражать свои чувства как словами, так и своим и картинами, и она знала, что он сказал бы: наступил идеальный момент, чтобы сказать внучке, как она любит и ценит ее.

— Я люблю тебя, Адель! — выпалила она. — Ты полностью переменила мою жизнь своим появлением здесь. Как бы я хотела сделать что-нибудь, чтобы поправить ситуацию с Майклом. И еще мне так хотелось бы рассказать тебе о твоей матери что-то хорошее. Но я не знаю, что сказать, кроме того, как много ты для меня значишь.

Адель в удивлении смотрела на нее, потом начала смеяться.

— Ох, бабушка, — сказала она, смеясь и плача одновременно. — Я не уверена, что мне нравится, когда ты сентиментальничаешь. Это совсем не похоже на тебя.

Хонор не могла сдержать улыбки.

— Знаешь, что с тобой не так, девочка? — спросила она.

Адель отрицательно покачала головой.

— Скажи мне, — попросила она.

— Ты слишком похожа на меня, и как бы это не обернулось плохо.

Глава тринадцатая

1938

— Сестра Талбот! Миссис Дрю нужно сменить повязку! — крикнула сестра Макдональд, идя через проходную комнату, где Адель как раз собиралась вылить и сполоснуть судно.

— Да, сестра, — сказала Адель и, как только медсестра скрылась из виду, скорчила рожу любящей распоряжаться женщине, которая управляла женской хирургией железной рукой.

Было первое января, и в больнице не хватало персонала из-за вспышки гриппа. Адель сама не очень хорошо себя чувствовала, не потому что у нее был грипп, а потому что она с несколькими другими студентками-медсестрами допоздна веселилась, встречая Новый год дешевым шерри. Она была уверена, что сестра Макдональд знала об этом и поэтому преследовала ее весь день.

Она начала свою практику в качестве медсестры в госпитале Буханан в Гастингсе в апреле. Платили всего десять шиллингов в неделю, и рабочий день был долгим, но она жила вместе с другой практиканткой в хорошей комнате, ей предоставлялась еда три раза в день, и она подружилась не с одним десятком девушек. Анжела Дэлтри, ее соседка по комнате, была прелестной, ветреной девушкой из Бексхилла, и поскольку они почти всегда работали в одну и ту же смену, то проводили много свободного времени вместе.

Работа медсестры оказалась для Адель совсем не тем, чего она ожидала. Поскольку она никогда не была в больнице до того момента, как начала практику, она рисовала все это в более романтичных красках, представляя себя неким ангелом милосердия, промокающим лбы платочком, измеряющим температуру и расставляющим цветы на столиках у больных. Она, разумеется, знала, что столкнется со рвотой, кровью и суднами, но не предвидела, что это будет с утра до ночи и что ей, как практикантке, будут скидывать всю самую неприятную работу. И еще она никогда не представляла, что может быть столько правил. Не садиться на кровати, убирать все волосы под свою накрахмаленную шапочку, чтобы ни один не выбился. Сестра Макдональд была крайне суетливой, и у нее были глаза на затылке. Адель в первый день работы в палате получила невероятную взбучку за то, что съела ириску. Ее угостила одна из пациенток, но если послушать крики и ругань сестры по этому поводу, можно было подумать, что она украла целую коробку и запихнула в рот сразу все конфеты.

И все же сама профессия ей нравилась. Было так приятно наблюдать, как люди постепенно выздоравливают после операций, звать, что хотя она была лишь мельчайшим винтиком в том колесе, которое называлось больницей, это была существенно важная работа. Пациенты были благодарны ей за уход, проявляли к ней такой же интерес, какой она проявляла к ним, а общение с другими медсестрами было таким веселым.

Поставив чистое судно на место на полке, Адель ухватилась за тележку с перевязочным материалом и направилась к миссис Дрю. Это была полная женщина лет сорока с небольшим, с седеющими волосами, которая чуть не умерла от перитонита, и Адель к ней очень привязалась.

— Пора менять вашу повязку, — сказала она, задвинув шторку вокруг кровати пациентки.

— Снова? Только не это! — вздохнула миссис Дрю и отложила журнал, который читала. — Я иногда думаю, что вы так и ждете, пока кто-нибудь наконец удобно устроится, а потом набрасываетесь на него.

— Конечно, так оно и есть, — рассмеялась Адель. — Нам же нужно что-то делать, чтобы оправдать нашу чудовищно большую зарплату. — Она подняла ее ночную рубашку, открывая повязку на животе, затем осторожно сняла ее. — Заживает очень хорошо, — сказала Адель. — Думаю, скоро вы сможете отправиться домой.

— Я не тороплюсь, — с улыбкой сказала миссис Дрю. — Здесь мило и тепло, и это такое удовольствие, что можно полежать. А как только я попаду домой, мои снова будут ждать от меня, чтобы я их обслуживала.

У миссис Дрю было шестеро детей от трех до шестнадцати лет. Она много месяцев не обращала внимания на боль в животе, потому что у нее не было времени для себя и она не могла платить за лечение.

— Сестра объяснит им, как обстоит дело, — с усмешкой сказала Адель. — Вы перенесли серьезную операцию, и дома вам нужно будет пощадить себя, не носить тяжелых сумок, ведер с углем и даже вашего малыша. Все это придется делать за вас вашему мужу или кому-то из старших детей.

Миссис Дрю бросила на Адель насмешливый взгляд.

— Размечталась я! — сказала она. — Когда я вернусь домой, это место будет не сильно отличаться от свинарника. Сестра, если у вас есть хоть немного здравого смысла, не выходите замуж. Как только закончится медовый месяц, начнутся одни трудности.

У Адель было много таких стоических пациенток, как миссис Дрю. Они всегда ставили мужа и детей на первое место, не обращая внимания на собственные потребности. Большинство воспитывали детей в бедности, в ужасных условиях в доме, но каким-то образом сохраняли при этом живое чувство юмора. У миссис Дрю был особенный, черный юмор — она называла своего мужа «Эрик-кабан», потому что он чаще ворчал, чем разговаривал с ней. Она заявляла, что подумывала о том, чтобы согнать всех своих детей и бросить их на пороге приюта, чтобы побыть немного в покое, И все же ее лицо расплылось в широкой улыбке, когда Эрик пришел навестить ее, и она написала отдельные записочки всем детям, потому что им не разрешили войти в палату.

— Держу пари, если бы вы могли начать все сначала, вы все равно вышли бы замуж, миссис Дрю, — сказала Адель, очищая шов, прежде чем перевязать его.

— Думаю, что да. Но я бы дала ему затрещину в самый первый раз, когда он начал бы ворчать, — хмыкнула миссис Дрю. — А вы с кем-то встречаетесь?

Адель отрицательно покачала головой.

— Но вам кто-нибудь нравится?

Адель хихикнула. Было странно, что эта женщина, которая часто говорила, что замужество и дети — это для дураков, так заботилась о том, чтобы все нашли себе пару.

— Наверное, да, — призналась она, думая о Майкле. — Но ничего не получится. Его родители никогда меня не примут.

— Я была бы на седьмом небе, если бы мой мальчик Рони нашел такую милую девушку, как вы, — сказала миссис Дрю. — Вы умная, хорошенькая, и с вами приятно разговаривать. Его родителям надо показаться врачу, у них не все в порядке с головой.

Адель опустила ночную рубашку женщине и снова укрыла ее одеялом.

— Я сама часто так думала о них, — сказала она, подмигнув. — Ну а теперь отдыхайте, миссис Дрю, и никаких хождений по палате. Катя перевязочный столик обратно, Адель думала, где сейчас Майкл и был ли он в Винчелси на Рождество, чтобы увидеться с матерью. Она работала и на Рождество, и на Boxing Day[2], так что не смогла поехать домой. Но с завтрашнего дня у нее будет два выходных, и она надеялась, что у бабушки для нее припасена масса новостей.

В январе прошлого года Майкл написал ей, снова извиняясь за поведение родителей. Это было странное письмо, она чувствовала в нем глубокую грусть и множество недосказанного. Читая между строк, она поняла, что отец устроил ему из-за нее скандал и почти наверняка настаивал, чтобы они больше никогда не виделись. Майкл, вероятно, понимал, что ему следует повиноваться отцу, но поскольку он был добрым человеком, то не написал об этом, чтобы не сыпать соль на рану.

Адель подождала пару недель и написала ему в Оксфорд ответ в бодром тоне. Она рассказала, что подала документы на курсы медсестер и что он не должен ни о чем беспокоиться, потому что все повернулось к лучшему. Она сказала, что не держит зла ни на него, ни на его мать и надеется, что миссис Бэйли нормально справляется.

Майкл ответил почти через три месяца, лишь за несколько дней до того, как она начала работать в качестве стажера. Он писал, что в восторге от того, что она станет медсестрой, потому что в его глазах это одна из самых важных профессий. Он также писал, что считает ее прирожденной медсестрой. Он спросил, встретится ли она с ним, если он приедет в Гастингс, но не мог сказать точно, когда это будет. Его надежды, что родители снова сойдутся, были разбиты.

Дальше все письмо было посвящено полетам и летному корпусу в Оксфорде. Он ликовал, потому что наконец получил квалификацию пилота, и писал, что серьезно подумывает о карьере в ВВС после получения диплома.

Во время прохождения практики у Адель совсем не было времени, чтобы думать о Майкле. Ей нужно было выучить много теоритического материала, каждую неделю были контрольные работа, и каждый свободный вечер и каждый выходной она проводила за учебой. Потом в мае прошла коронация Джорджа VI, и Адель помогала делать флаги и другие украшения для больницы. Некоторые медсестры поехали прямо в Лондон, чтобы посмотреть на празднование, но от всех практиканток ожидали, что они будут помогать с чайной вечеринкой в больничном саду, разнося чай или помогая спускаться в сад пациентам, которые были в состоянии. Для Адель это оказалось настоящей инициацией в социальную жизнь больницы, поскольку в этот день она познакомилась со множеством людей, с религиозным и обслуживающим персоналом, а также с врачами и остальными медсестрами.

Именно в тот день она начала понимать, что Англия действительно может быть втянута в новую войну. Недовольство по поводу Адольфа Гитлера и его все возрастающей власти в Германии продолжалось так долго, что она уже не обращала на это внимания. Она, безусловно, была в ужасе от того, как он обращался с евреями, но только когда подслушала, как один из докторов повторил слова из письма Майкла о том, что Гитлер настроен на завоевание мирового господства, до нее дошло, что это означает на самом деле.

Его нужно остановить, и это будут молодые мужчины вроде Майкла, которых призовут. У нее по спине пробежал холодок, когда она оглянулась вокруг себя и увидела Рэймонда и Альфа, двух молодых санитаров, которые всегда дразнили медсестер-студенток. Им тоже придется пойти воевать, как и большинству врачей, как и братьям и отцам ее подруг, и это будет то же самое, что и на первой войне: женщины будут выполнять мужскую работу и ждать и надеяться, что их сыновья, мужья и братья не окажутся в списках погибших.

И вдруг Адель поняла, почему ее с такой готовностью зачислили в студентки на курсы медсестер. Она хотела верить, что была исключительной и что ее вступительное собеседование прошло блестяще. Но на самом деле все, вероятно, было совсем не так. Если война действительно будет, Англии понадобятся еще сотни медсестер, и поэтому зачисляли каждого, кто мог и хотел учиться. Но хотя Адель немного разочаровалась, поняв, что не была такой уж особенной, она преисполнилась решимости доказать, кем является.

Майкл приехал повидаться с ней в начале свои летних каникул, даже не предупредив. Он оставался с матерью лишь несколько дней, прежде чем поехать в Шотландию, и очень надеялся, что у Адель будет выходной. И ему действительно повезло, у нее был выходной, и хотя она обычно ездила домой к бабушке, на этот раз осталась в общежитии, чтобы поучиться.

Некоторые медсестры видели, как он ждет ее в холле, и потом безжалостно дразнили ее. Оказалось, что если кто-то заезжал сюда, вместо того чтобы договориться и встретиться в городе, подразумевалось, что это серьезные отношения. И еще это означало, что в будущем старшая сестра будет зорко следить за ней.

Был сильный ливень, поэтому они поехали на машине в кафе в Батл. Это было приятное заведение с бумажными занавесками в полосочку и скатертями и множеством ярких медных горшков, подвешенных к балкам.

Адель еще находилась под впечатлением от работы медсестрой и не могла говорить ни о чем другом, пока они пили чай и ели сдобные лепешки и пирожные. У Майкла в голове тоже была одна-единственная мысль. Он собирался уезжать и остановиться у людей, которые казались невероятно важными персонами, у них был замок на озере и частный самолет, на котором он сможет летать. Они оба ни словом не обмолвились о болотах, будто пытались быть другими людьми.

Он выглядел настоящим джентльменом в серых фланелевых брюках и яркой фланелевой спортивной куртке и часто невольно переходил на студенческий сленг, который она не всегда понимала. Он также вырос и стал очень красив: его волосы были намного длиннее, лицо тоньше, и пока он просил официантку принести еще чая, на его угловатые скулы упал свет из окна, и она почувствовала, что ее захлестнула волна желания.

И все же, как бы ни было замечательно снова увидеть Майкла, у Адель осталось неприятное чувство, что он оценивал ее и пришел к выводу, что чего-то в ней не хватает. Она не могла винить его — в дешевом хлопковом платье, с голыми ногами, болтая о градусниках, суднах и тому подобном, она, вероятно, имела вид такой простушки.

Она понимала, что он знакомится со многими девушками. Она представляла, что все они ужасно хорошо воспитаны, разговаривают, как дикторы, и носят одежду из дорогих магазинов. Почему он по-прежнему проявляет интерес к кому-то, кого не одобряют его родители? Особенно когда вокруг него бесчисленное количество девушек, более красивых, умных и с меньшими проблемами, чем у нее?

Майкл должен был возвращаться к матери на ужин в семь часов, и когда он завез ее в общежитие, то поцеловал в щеку.

— В следующий раз мы договоримся заранее, чтобы у нас было больше времени, — сказал он. — Я хочу пригласить тебя на ужин или потанцевать.

Адель набрала в рот воздуха, прежде чем ответить. Она хотела Майкла на любых условиях — когда он был рядом, у нее подкашивались ноги, сердце билось чаще, и она могла смотреть в его темно-синие глаза вечно и никогда не уставать. Но она была реалисткой, и сколько бы у них не было общего пять лет назад, когда они впервые встретились, сейчас они выросли и находились на разных полюсах. Даже если бы его родители не были так настроены против нее, у них все равно ничего бы не получилось, и она не хотела, чтобы Майкл чувствовал, что он чем-то связан с ней.

— Нет, Майкл, — сказала она твердо. — Ни танцев, ни ужина, просто время от времени посылай мне открытку, чтобы я знала, чем ты занимаешься.

Она ожидала, что ему станет легче и он даже рассмеется и скажет, как он рад, что она по-прежнему такая же прямая, как была ребенком, но, к ее удивлению, он был поражен и выключил двигатель машины.

— Я тебе больше не нравлюсь? — спросил он. Он положил одну руку ей на щеку, чтобы она не могла отвернуться от него, и его глаза впились в нее.

— Конечно, ты мне нравишься, глупый, — сказала она и попыталась рассмеяться. — Ты всегда будешь моим особенным другом, но это не означает, что ты должен периодически возникать и кормить меня пирожными, чтобы возместить ужасное обращение со мной твоего отца.

— Ты думаешь, я из-за этого сегодня приехал? — спросил он.

— Ну… да, — сказала она. — Возможно, ты на самом деле не считал это причиной, но я думаю, что это так. Тебе не нужно чувствовать себя виноватым из-за этого, я сейчас медсестра, и работа с твоей матерью помогла мне открыть этот путь. Я ни на тебя, ни на нее не сержусь.

Он положил другую руку на ее щеку, обняв ладонями ее лицо.

— Ты все не так поняла, — ласково сказал он. — Я хочу пригласить тебя на ужин не потому, что чувствую себя виноватым, а потому, что хочу, чтобы ты была моей девушкой.

— Но как ты можешь этого хотеть? — спросила она, чуть не теряя сознание от прикосновения его ладоней к ее щекам. — Я никогда не смогу стать частью твоего мира.

— Посмотри на себя, — сказал он с нежной улыбкой. — Адель, ты красивая, способная и сильная, ты сможешь стать частью любого мира, если захочешь. Но я не хочу, чтобы ты становилась частью чего-то, я просто хочу тебя такой, какая ты есть и где бы ты ни была. Мне нравятся твои жизненные ценности, твое отсутствие высокомерия, твоя доброта. Ты мне нравишься, очень нравишься!

Прежде чем Адель смогла что-то сказать, он поцеловал ее. Не таким сорванным, смущенным поцелуем, каким был их первый поцелуй два года назад, но настоящим поцелуем возлюбленного, и это был первый поцелуй в жизни Адель. Его губы были намного мягче, чем она ожидала, он обнял ее и притянул к себе. Кончик его языка немного раздвинул ее губы, и вдруг она поняла, как любовники могут стоять на вокзалах и в дверях магазинов, целуясь часами. Она подумала, что сможет даже проигнорировать старшую сестру, если та будет стоять на ступеньках общежития и наблюдать за ними. Она хотела остаться в объятиях Майкла навсегда.

— Ну что, ты будешь со мной встречаться? — спросил он, когда они перестали целоваться. Он все еще крепко держал ее в свои руках и потерся носом о ее нос. Что она могла ответить, кроме «да»? Кода она наконец выбралась из машины, она была такой счастливой, что ей захотелось побежать в общежитие и закричать, объявляя всем, что Майкл Бэйли хочет, чтобы она была его девушкой.

Но она могла не трудиться объявлять это публично, потому что казалось, на них с Майклом было наслано какое-то проклятие. Он специально приехал из Шотландии пораньше, чтобы встретиться с ней, но ее поставили в ночную смену, и они провели вместе лишь несколько часов во второй половине дня, гуляя по набережной.

В сентябре, когда он снова смог вырваться, у него поломалась машина и он застрял в двадцати пяти милях от своего дома в Элтоне. Он все равно приехал, как они договаривались, но у них осталось времени только на то, чтобы поесть рыбы с жареной картошкой, а потом она пошла на ночное дежурство. Он встретил ее утром, когда она сменилась, но она была такой уставшей, что заснула в его машине, когда они поехали завтракать.

В октябре он должен был возвращаться в Оксфорд, и поскольку это был его выпускной год, ему нужно было много заниматься. Но он писал ей каждую неделю и умолял, чтобы она потерпела и не влюблялась в какого-нибудь молодого врача.

На это Адель могла лишь улыбнуться. Она работала так много, что, когда заканчивалась ее смена, единственное, чего она хотела, — это добраться до своей кровати, а еще ей нужно было готовиться к экзаменам. Кроме того, медсестрам было строго запрещено близко общаться с врачами, но даже если бы это не было запрещено, ни один из них не мог бы сравниться с Майклом.

Она очень много мечтала о нем, вспоминая его поцелуи, каждый его комплимент, каждую шутку. Но тем не менее пыталась сдерживать себя и не думать о будущем, потому что, кроме враждебности его отца по отношению к ней, существовала еще реальная угроза войны.

Каждый день в новостях появлялись очередные предвестники войны. Мистер Чемберлен, премьер-министр, выступал с утешительными речами, но кого он уже мог одурачить? Майкл все больше и больше упоминал о ВВС в своих письмах. Иногда у Адель возникала мысль, что он на самом деле надеется на войну. Он заявлял, что если будет война, то сражаться будут в небе, а не в окопах, как в Первую мировую, и говорил об этом с возбуждением и даже удовольствием.

Как она могла думать о будущем, если Майкл настроился на самую опасную профессию, которую она только знала?



Адель клонило ко сну во время поездки автобусом домой в Рай в тот вечер. Но каждый раз, когда ее голова касалась холодного окна, она просыпалась, вздрагивая. Она уже так хорошо знала дорогу, что ей не нужно было вглядываться в темноту, чтобы посмотреть, где они находятся. Она даже с закрытыми глазами знала по поворотам дороги, по крутизне холма и даже по количеству людей, которые садились в автобус или выходили, сколько он уже проехал. Она знала, когда они останавливались у развилки в Петт, по пыхтению толстой женщины, которая всегда выходила здесь.

Она открыла глаза, дернувшись, когда автобус въехал в Винчелси, и, как всегда, приготовилась, что сейчас увидит Хэррингтон-хаус. К ее удивлению, в окне она увидела рождественскую елку, пылающую электрическими огнями, и окончательно проснулась, выглядывая, не стоит ли у дома машина Майкла. Машины не было, но она на секунду увидела женщину, задвигавшую шторы в спальне миссис Бэйли на втором этаже. Она подумала, что это, вероятно, экономка, которая приехала сюда летом. Судя по всем рассказан, она была вдовой и очень набожной. Адель было интересно, как она справлялась с привычкой миссис Бэйли пить.

Когда автобус проехал через Лэндгейт и вниз по холму, Адель поднялась, позвонила в звонок и прошла к передней двери на выход.

— Иди осторожно, — сказал водитель, открывая ей дверь. — Здесь лед, и в темноте ничего не видно.

Адель поплотнее завязалась шарфом, когда автобус отъехал, оставив ее в кромешной тьме. Был мороз, и с моря дул влажный, колючий ветер. Но как бы ни было холодно, тишина здесь была удивительной. В общежитии и в больнице никогда не было тихо. Она вдруг вспомнила свою первую зиму здесь и как она боялась идти домой из школы в темноте. Она принимала ветер, стонавший в кронах деревьев, за привидения, и ей всегда чудилось, что кто-то лежит в засаде, готовый схватить ее.

Бабушка вылечила ее от этих страхов.

— Не будь смешной, — сказала она строго. — Если бы мужчина хотел лежать в засаде, ожидая проходящих девушек, он выбрал бы место, где не так холодно и где есть большая вероятность, что пройдет какая-нибудь девушка. Что же касается привидений, если бы они и существовали, зачем бы им была нужна открытая сельская местность, если в Рае есть сотни старых домов?

— Она ничего не боится, — подумала Адель, осторожно пробираясь по улице среди заледеневших луж. И еще она подумала, что ей не хотелось бы жить одной в таком уединенном месте, когда состарится.

Но когда она почувствовала запах дыма и увидела приветливый свет в окне, она забыла, что устала, проголодалась и замерзла. Было так хорошо снова оказаться дома.



— Это было совершенно восхитительно, — вздохнула Адель, подобрав последнюю крошку пудинга с патокой и сладким кремом, за которым последовала курица, жареная картошка, репа и брюссельская капуста. — Никто не готовит таких вкусных обедов, как ты, бабушка.

— Это довольно легко, когда есть свежие продукты в наличии, — возразила Хонор, но улыбнулась, потому что комплимент доставил ей удовольствие. — Я предполагаю, что овощи, которыми тебя кормят в больнице, лежат неделями.

— И перевариваются, — сказала Адель. — У всего одинаковый вкус. Ну ладно, расскажи мне все сплетни!

— Ну что я, с кем-то вижусь, откуда мне знать все сплетни? — сказала бабушка. — Когда тебя нет здесь, мне не часто нужно ездить в магазин в Винчелси, так что я ничего не могу рассказать тебе про семью Бэйли, я даже не знаю, приехал ли Майкл на Рождество.

Адель покраснела. Она не подумала, что по ее лицу все можно так легко прочитать.

— Он скоро будет возвращаться в Оксфорд, — сказала она. — Но он прислал мне это на Рождество. — Она залезла рукой под воротник джемпера и достала овальный золотой медальон.

Хонор подошла ближе и уставилась на него.

— Он из настоящего золота! — воскликнула она. — Я представляю, сколько он стоит!

— Я знаю, — хмыкнула Адель. — Все девчонки завидовали. Он еще и открывается, туда можно вложить фотографию. Жалко, что у меня нет его фотографии, я бы вложила.

— Его родители знают, что вы еще общаетесь? — спросила Хонор, подняв одну бровь.

— Я не думаю, — ответила Адель.

Хонор тяжело вздохнула, но ничего не сказала.



Следующий день был еще холоднее, и, не считая того, что пришлось выходить кормить кур и кроликов, они весь день жались к печке, Адель переписывала кое-какие наброски, которые сделала во время лекции, а Хонор вязала. И следующий день был таким же холодным, но Адель заметила, что осталось совсем немного хвороста, и поскольку вечером она собиралась обратно в больницу, то настояла, что пойдет сама и немного принесет.

На улице было хорошо, она надела свою старую одежду и ботинки и тащила за собой маленькую тележку. Она никогда не гуляла много по Гастингсу, после долгого рабочего дня в больнице она всегда слишком уставала, но она скучала по свежему воздуху и по одиночеству, которого так много было в ее жизни, прежде чем она стала медсестрой.

Она заполнила тележку за час, потому что сильный ветер за последние недели выбросил на пляж много веток с моря. Она как раз возвращалась по галечному берегу, чтобы положить в тележку последнюю охапку, когда, к своему удивлению, увидела вдалеке Майкла.

Он шел из гавани Рай, наклонив голову, укрываясь от ветра. Он не был одет для прогулки в таком диком месте, ей показалось, что он одет в длинное городское пальто поверх костюма, и был с непокрытой головой.

— Майкл! — закричала она, но ветер был слишком сильный, чтобы он мог услышать. Она добежала до тележки, свалила на нее хворост и побежала навстречу ему. И только когда она была примерно в двух сотнях ярдов от него, он поднял голову и увидел ее.

— Адель! — закричал он с ликованием и кинулся бежать. — Я не ожидал тебя увидеть. Я думал, ты будешь работать.

Майкл рассказал ей, что приехал в канун Рождества, но машина барахлила и он отвез ее механику в гавань, чтобы тот починил. Утром сюда его подвез один из соседей матери, и он ожидал, что уедет на отремонтированной машине, но требовалась еще одна деталь и еще один день на починку.

— Я должен был пойти домой по дороге, — сказал он, с сожалением глядя на свои шикарные черные туфли, покрытые грязью. — Эти туфли не предназначены для плохой дороги, но я вспомнил, как ты первый раз показывала мне дорогу в гавань, и мне захотелось снова пройтись здесь. Потом я вдруг увидел тебя прямо перед собой.

— Ты бы пришел в коттедж, если бы меня не увидел? — спросила она, чувствуя, что, возможно, было бы умнее побежать домой, переодеться в приличную одежду и ждать его визита.

— Не думаю. Я уже подумал об этом и решил, что у меня недостаточно смелости, чтобы встретиться с твоей бабушкой.

— Но почему же? Она на тебя не сердится, и она знает, что мы общаемся, — сказала Адель. — Я показала ей медальон позавчера вечером, и она не сказала ничего плохого на этот счет. И кстати, спасибо за медальон, он такой чудесный… но ты не должен был тратить на меня столько денег.

Она раздвинула воротник, чтобы показать ему, что она носит его.

— У меня тоже есть для тебя подарок, не такой шикарный, как твой, но я ждала, когда, ты вернешься в Оксфорд, чтобы послать его.

Он улыбнулся.

— Посмотри на себя! Ты такая красивая с розовыми щечками и в этой пушистой шапке.

Адель покраснела.

— По-моему, я больше похожа на пугало, — сказала она. — Почему ты всегда появляешься, когда я не готова?

— По-моему, великолепнее, чем сейчас, ты просто не можешь выглядеть, даже если бы потратила много часов на подготовку, — сказал он, глядя внимательно ей в глаза, так что ей пришлось опустить взгляд. — Ты же знаешь, что я безнадежно в тебя влюблен?

Адель услышала его слова, но подумала, что он шутит. Он не мог сказать это всерьез. Или мог?

И все же, когда она подняла глаза, было похоже, что он не шутил. Он смотрел на нее с такой нежностью, его полные губы, покрасневшие от ветра, были слегка приоткрыты, будто он, затаив дыхание, ждал ее ответа.

— Ты серьезно? — спросила она срывающимся голосом.

— Я никогда не был более серьезным, — сказал он и потянулся к ней. — Я сто раз пытался сказать себе, что я это просто придумал, но ничего не помогает.

И тогда он поцеловал ее, и их холодные губы потеплели от прикосновения, и чем крепче он прижимал ее к себе, тем становилось теплее. Адель забыла, что они на болотах, забыла о холоде, о хворосте в тележке и о том, что бабушка ждет, когда она вернется, Не имело значения ничего, кроме этого прекрасного чувства, которое охватило ее.

— Пойдем в замок, — прошептал он, взяв ее за руку и уводя по направлению к замку, прежде чем она успела ответить. — Мы укроемся там от ветра.

В замке ютились овцы, и Майкл рассмешил Адель, подбежав к ним, чтобы прогнать.

— Это нехорошо, — сказала она. — Это был их дом.

— Нет, не их, это наш дом, — сказал он, обнимая ее. — Ты привела меня сюда в первый день, когда мы встретились, и я разболтал всю эту ерунду про своих родителей. Ты помнишь?

Она кивнула. Она хорошо помнила, что чувствовала в этот день, он понравился ей, она доверяла ему, но все же боялась слишком много рассказывать о себе.

Она оглянулась вокруг себя, и ее охватило теплое чувство к этому старинному замку, где она в прошлом проводила так много времени. В его осыпающихся каменных стенах не было слышно стона ветра, и хотя небо над ним было таким же серым, как камень, в нем укрылись деревья, листочки которых зеленели. Это был рай для множества животных и птиц, а сейчас он стал раем и для нее с Майклом.

— Ты никогда не рассказывала мне своих секретов, — сказал он подчеркнуто, взяв ее за руку и отводя на поросшую травой скамью, чтобы сесть там. — Но ты наверняка можешь рассказать мне их сейчас, когда я сказал тебе, что люблю тебя?

Адель проигнорировала слова о секретах, ее больше волновала любовь.

— Ты не можешь говорить серьезно, Майкл, — сказала она, поворачиваясь к нему и обнимая его лицо ладонями. — Ты подумал, что об этом скажут твои родители?

— Да, и мне все равно, что они скажут. Этим летом мне будет двадцать один, я вступлю в ВВС и могу делать со своей жизнью то, что захочу. Я ничего им не должен.

— Нет, должен, — настаивала она. — Они твои родители, они содержали тебя, пока ты учился в школе и в Оксфорде. Если они порвут с тобой, ты не сможешь с этим примириться.

— Ты так думаешь? — поднял он брови. — Отец обо мне на самом деле не заботится — он швыряет мне деньги, но это просто его способ держать меня под контролем. Мама меня любит, но она никогда не думает о том, чего хочу я или что нужно мне, это просто «я, я, я» рядом с ней. Я должен ее поддерживать, я должен ее защищать, я должен себя демонстрировать ее умным мальчиком.

Адель почувствовала, что он очень реально воспринимает родителей, потому что не могла бы опровергнуть ни одного его слова. Но как девочка с болот сможет просто переехать в тот мир, в котором он вырос?

Он положил ее спиной на траву и целовал с такой страстью, что она забыла обо всех своих беспокойствах, ее будто кто-то унес в волшебное место, где не имело значения ничего, кроме настоящего момента.

И только когда его руки проскользнули под ее пальто и дотронулись до ее груди, она пришла в себя.

Перед ее глазами возникло лицо мистера Мэйкписа. В восторге от поцелуев она забыла, что мужчины обещают все что угодно, чтобы получить то, чего они хотят.

— Мне пора домой, — сказала она, отталкивая его руки и вставая. — Ланч будет скоро готов. Я уезжаю пятичасовым автобусом, и мне нужно провести еще какое-то время с бабушкой до отъезда.

Он приподнялся на одном локте и, ошеломленный, посмотрел на нее.

— Но я не знаю, когда теперь смогу вырваться, чтобы приехать сюда, — растерянно сказал он.

— Лишь бы ты не опоздал, — ответила она резко, поднимаясь на ноги. — Я не могу валяться на траве, когда тебе заблагорассудится, у меня есть обязанности.

— Почему ты сердишься? — спросил он, поднимаясь. — Что я сделал не так?

История с мистером Мэйкписом, которую она слишком хорошо помнила, снова встала у нее перед глазами. Она тоже ему доверяла, и потом он предал ее доверие. Как она может знать, говорит ли Майкл, что любит ее, только чтобы добиться ее, или это действительно так и его прикосновения — просто часть этого чувства?

Она отлично знала от своих подруг-медсестер, что ребята, встречавшиеся с девушками, ласкали их груди, сжимали и гладили ягодицы и залезали рукой под юбку. Медсестры часто обсуждали, как далеко они позволяют им заходить, прежде чем оттолкнуть их. Это была словно игра, где на каждом свидании девушки позволяли чуть больше вольностей. Адель не хотела играть в игры, она хотела точно знать, на каком она свете. И все же она не могла прямо сказать об этом Майклу, все это ее слишком смущало.

Он взял ее за руку, когда они шли обратно к тому месту, где она оставила тележку с хворостом. Он молчал, и Адель несколько раз взглянула на него, пытаясь понять, о чем он думает.

— Прости, — выпалила она в конце концов, потому что молчание было для нее невыносимо. — Я просто немного испугалась.

— Испугалась, что я тебя изнасилую? — отрезал он, и, когда он повернулся к ней, она увидела, что у него напряженное и гневное лицо. — Я люблю тебя, Адель. Я никогда не попытался бы заставить тебя сделать что-то, чего ты не хочешь. Я думал, ты это понимаешь. Адель чувствовала себя глупо. Она думала, что то, что сделал с ней мистер Мэйкпис, никогда не повлияет на нее снова — в конце концов, прошло почти семь лет, и четыре последних года она почти не вспоминала о нем. Она понимала, что должна объяснить Майклу, но не хотела расстраивать его, и все же большая часть ее еще возмущалась тем, что он трогал ее грудь. Она боролась со слезами, находясь в сильном замешательстве.

Они дошли до тележки, и Майкл двинулся было к ней, чтобы повезти ее, но для Адель вид Майкла в шикарной городской одежде, катящего тележку на старых колесах от коляски, был еще одним напоминанием пропасти между их происхождением.

— Не надо, — сказала она, выхватывая из его рук ручку тележки. — Я сама.

— Я даже к твоей тележке не могу прикасаться? — спросил он с сарказмом.

И тогда она расплакалась и почти бегом потащила за собой тележку по неровной земле, рассыпая часть хвороста по дороге в Керлью-коттедж.

Майкл поднял несколько веток, он был в полном недоумении от такого странного поведения Адель. Он не собирался забирать у нее тележку, уже одна скорость, с которой она шла, говорила о том, что она в состоянии треснуть его веткой.

Но он пошел за ней, собираясь сбросить хворост, который подобрал, у коттеджа и затем удалиться. Он замерз и проголодался, у него болели ноги, и он был крайне разочарован, что после восторга от неожиданной встречи с Адель все кончилось так плохо.

Но когда они приблизились к коттеджу, в дверях появилась миссис Харрис. Адель еще больше набрала скорость, и из-за шума ветра Майкл не расслышал, что она говорила бабушке. Она бросила тележку снаружи и кинулась в дом. Миссис Харрис решительно зашагала ему навстречу.

— Чем ты ее расстроил? — спросила она со строгим выражением на лице.

— Я не знал, что она расстроена, — честно сказал он, кладя хворост на землю и отряхивая пальто. — Я возвращался из гавани Рай и столкнулся с ней. Мы на какое-то время зашли в замок Кэмбер, и вдруг она сказала, что ей нужно домой. Я не знаю, что с ней, лучше спросите ее. Может быть, она расскажет вам.

Хонор гневно посмотрела на него.

— Она уходила из дома в совершенно нормальном настроении.

— Ну тогда ее явно расстроило мое объяснение в любви, — сказал он резко и пошел прочь.

— Не смей от меня уходить, Майкл Бэйли, — сказала она громовым голосом. — Иди сюда.

Майкл не посмел ослушаться ее и вернулся.

— Послушайте, миссис Харрис, — сказал он. — Я на самом деле не знаю, что на нее нашло. Скажите ей, что я позвоню ей в общежитие сегодня вечером. Моя машина сломана, поэтому я не могу отвезти ее в Гастингс.

— Значит, завтра утром ты еще будешь здесь? — спросила она.

Майкл кивнул.

— Тогда приходи ко мне, — сказала она. — По-моему, настало время нам поговорить вдвоем.



Хонор помахала, когда автобус отъехал. Адель пошла прямо к заднему сиденью, и, судя по тому, как она шлепнулась на место и слабо помахала ей рукой, Хонор поняла, что она будет плакать всю дорогу до общежития.

Хонор стояла и смотрела, как автобус поехал в сторону Винчелси и его фары осветили старый Лэндгейт. Она всегда ненавидела январь с его холодом, ранними сумерками и потому, что в этом месяце умер Фрэнк. Сегодня она чувствовала себя еще более покинутой, чем обычно в это время года. Почтальон сказал ей утром, что объявили, что всем детям в школах будут раздавать противогазы, и она догадалась, что к Адель снова вернулись ее тайные страхи и мучают ее.

Но хотя было ужасно, что правительство серьезно обеспокоено тем, что немцы могут открыть газовую атаку против гражданского населения Англии, ее первым страхом была Адель. Она, безусловно, не призналась в том, что произошло сегодня между ней и Майклом, но Хонор догадалась по своему опыту.



Майкл пришел в коттедж на следующее утро в начале десятого. Хонор пригласила его войти и предложила ему чашку чая. Он зашел с опаской, и она не сомневалась, что он думает, что она начнет его распекать.

— Ты вчера вечером поговорил с Адель по телефону? — спросила она.

— Нет, сказали, что в ее комнате никто не отвечает, — ответил он.

Хонор на мгновение задумалась. Она знала, что Адель должна была быть в своей комнате, но, очевидно, не захотела разговаривать с ним.

— Какая досада, — сказала она в конце концов. — Я надеялась, что вы все выясните.

— Я пытался, — сказал он, и в его голосе прозвучала сердитая нотка. — Но я не знаю, что такого мог сделать, что расстроило ее.

— Ты вчера сказал, что объяснился ей в любви. Ты действительно имел в виду то, что говорил? — спросила Хонор.