Прощение? Я представила себя, унижающейся в их доме; лишь я, Лия, Калеб и их дети
Я почти рассмеялась вслух.
Я смотрю на него. Он все еще самый привлекательный мужчина, которого я когда-либо видела. Женат на рыжей, у него амнезия, ублюдок!
Увидимся в девять часов в зале заседания совета директоров, и я дам тебе знать о своем решении, ответила я, заканчивая разговор. Он смотрит на меня, и я не могу расшифровать его взгляд, после чего он выпрямляется, чтобы уйти.
Прими правильное решение, Герцогиня, произносит он, прежде чем выйти за дверь.
Герцогиня, хихикнула я и бросила стопку записок в его сторону.
Мне понадобился ровно час и сорок пять минут, чтобы успокоиться. Неописуемый шок от того, что я увидела его через столько лет, оставил меня опавшей в кресле, словно выброшенную тряпичную куклу. Я продолжаю проигрывать ту часть, где он оборачивается, и кофе брызгает у меня из носа. Я делаю дыхательные упражнения. Успокаиваю себя мыслями о счастливых радугах и мороженом, но цвета продолжают становиться черными, а мороженое тает в мрачном беспорядке. Когда я обрела некое подобие контроля, неоднократно нанося удар ножом для разрезания писем в файл с делом Лии, я направилась в зал заседаний.
Он горячий! Шепчет мне секретарша, когда я прохожу мимо ее стола. Чувствую, что мой глаз дергается.
Ох, заткнись.
Когда я вошла в комнату, то сначала увидела Лию. Как могла не увидеть? Она все еще окружена ореолом рыжих волос. Они кажутся ярче, чем четыре года назад, и более вибрирующими.
Я сожалею о том, что не послушалась насильника Добсона в тот день под дождем и не пошла домой. Если б я поступила так, как он сказал, ничего из этого бы не произошло.
Калеб встает, когда я вошла. Очаровательно. Лия смотрит в сторону. Горько.
Оливия, произносит Берни, сияя. Хочу представить тебе Лию Смит и ее мужа - Калеба Дрэйка. Мы все пожимаем руки, и я занимаю место напротив них. Калеб, чья рука лежит на спинке стула Лии, улыбается мне, словно мы старые приятели, а затем подмигивает.
Так несправедливо.
Лия смотрит на меня сквозь свои ресницы и даже не пытается улыбнуться.
Я просмотрела ваше дело, Миссис Дрейк
Смит, поправляет она меня.
Верно. Я горжусь своей честностью, поэтому собираюсь искренне рассказать Вам о том, что у обвинения отлично состряпанное дело.
Калеб фыркает от моего упоминания о честности. Лия выглядит зеленой. Я продолжаю, не смотря на грязные взгляды, которые мне посылает Берни. Она думает, что я собираюсь испугать их, и разрушить шанс фирмы на получение этого дела. У них есть свидетели, готовые встать в зале суда и засвидетельствовать, что вы сделали все, чтобы выпустить на рынок наркотик под названием «Prenavene».
Я обхватила руками подбородок и наблюдала, как Калеб извивается рядом со своей грязной, отвратительной женой.
В настоящее время Управление имеет самый высокий показатель дел, закончившихся обвинением, в штате Флорида. Они собираются прийти за Вами с направленными на Вас пистолетами, Вы меня понимаете? Все, кем Вы являетесь, кем был ваш отец все это будет вынесено на обозрение суда. И, когда они закончат, им не составит труда Вас разоблачить.
Лия безучастно смотрит на меня. Знаю, я напугала ее намного сильнее, чем должна была. В ее глазах блестят слезы. Я иду за своей добычей.
Вы не всегда выигрываете, говорю я, смотря на нее со значением дела. Она поднимает на меня взгляд. Признание застилает ее глаза. В комнате тихо. Либо всем кажется, будто что-то серьезное происходит, или же они просто заснули. Я не отвожу глаз от Лии.
Ты можешь помочь мне? спрашивает она, наконец, и я слышу отчаянное напряжение в ее голосе. Я откинулась в своем кресле. В этом что-то есть мой враг просит моей помощи. Я знала, карма придет за нами обеими, но Боже, происходящее сейчас реально надирает ей зад. Я контролирую ее жизнь. Я посмотрела на Калеба. Я контролирую и его жизнь. Я тяну время, чтобы ответить. Вставая, я иду, сцепив руки за спиной.
Могу. Она, кажется, визуально осела в облегчении. Что ты готова сделать, чтобы доказать свою невиновность в этом деле? Она молчит, изучая мое лицо, так же как я до этого изучала ее. Затем, она наклоняется вперед, все еще сидя в своем кресле и опуская свои ярко-красные ногти на стол переговоров, словно касается клавиш пианино.
Все. Я сделаю все, что угодно. И пока я сидела там, связанная настолько холодным мгновением, у меня мурашки пошли по телу. Я верю ей. Мы одинаковые. Мы обе готовы торговать своими душами, чтобы обеспечить свое счастье. Мы любим одного и того же мужчину. Мы занимались грязным перетягиванием каната, чтобы обладать им, и теперь нам обеим есть, что искупить.
Я взяла дело. Я должна дискредитировать свидетелей, демонизировать ее отца и превратить Лию в хорошего человека, которым на самом деле она не является. И я сделаю это не ради своей карьеры, не смотря на то, что Калеб считает именно так. Я сделаю это ради того момента, когда он остановился и отказывался продолжать ехать, пока я не спела ему «Achey Breaky Heart»; ради того момента, когда он целовал меня на полу своей спальни, удерживая мои руки над головой. Я сделаю это, потому что он все еще называет меня Герцогиней.
Это напоминает мне ту самую игру с чувством вины, которую я разыгрывала и раньше, чтобы быть рядом с Калебом независимо от обстоятельств или последующей расплаты.
Калеб. Калеб. Калеб.
Мы закончили нашу встречу, построив планы на следующую, и все дружно пожали друг другу руки. Берни вообще любительница пожимать руки. После этого я со всех ног бегу в туалет и держу руки под кипятком, пока они не становятся ярко-красными. Ненавижу тот факт, что должна была прикасаться к ней. Берни ждет меня в офисе.
Что это было? рявкает она, что для нее совсем не характерно.
Тебя это не касается. У меня есть дело, и я собираюсь его выиграть, так что отвали.
Узнаю мою девочку, напевает Берни, а затем просто выходит, ничего больше не получив от меня.
ГЛАВА 16
(Переводчик: Галя Бирзул; Редактор: [unreal])
Спустя девять месяцев, которые мы провели за подготовкой, дело передали в суд. Одним из свидетелей обвинения был мужчина. Когда я вела с ним перекрестный допрос, он разозлился из-за моего обвинения, в котором я утверждала, что он завидовал продвижению Лии, и назвал ее избалованной сукой прямо с помоста. Вторая свидетельница была уволена отцом Лии спустя несколько месяцев после начала клинических испытаний «Prenavene». Я показываю присяжным пять разных писем, которые она написала отцу Лии: в первом она умоляет вернуть ей работу, а в оставшихся четырех угрожает уничтожить его любым способом. Третья свидетельница не присутствовала на работе в тот день, когда, как она сам утверждала, видела, как Лия заменяла результаты исследований в компьютере. У меня есть талон и видео с ее прослушивания на программу «Американский Идол», которые и помогут мне доказать это.
Я мастер по части притворства. Когда адвокат Оливия заходит в зал суда, то у нее на лице красуется нейтральное и сосредоточенное выражение. Я хороша в притворстве, причем порой даже настолько, что иногда теряю след того, кто я есть на самом деле. По вечерам, после заседаний суда, я срываю маску, провожу руками по волосам и иду к океану, чтобы поплакать (да, я все еще мелодраматична). Мне хочется, чтобы мама все еще была жива. Хочется, чтобы Калеб присутствовал на каждом заседании суда. Я должна видеть его, чувствовать его, взаимодействовать с ним .
Он по-прежнему крутит кольцо на большом пальце. Я заметила, что он часто так делает, когда я говорю. Знаю, он ждет, что я сделаю что-то безумное и иррациональное. Но сейчас я под контролем, ведь у меня есть работа, которую надо выполнять. И нет, речь не о том, чтобы выиграть дело ради себя. Это касается его и моего искупления. Мои свидетели вставали один за другим, и у моего дела появился шанс. Я сделала ставку на отчаяние и выбрала людей, которые многое потеряют, если Лия проиграет: пенсионеров, которые не увидят свою пенсию, молодых химиков, которые только начали продвигать свои карьеры
Лия наблюдала за мной, прищурив свои змеиные глаза, пока я тщательно обрезала нити изобличения вокруг нее. Клянусь, иногда даже в них я замечаю уважение. В свой день рождения я появляюсь в суде пораньше, потому что есть кое-что, что мне хотелось бы решить до начала заседания суда. Калеб сидит на своем обычном месте без Лии.
С Днем Рождения, говорит он, когда я раскрываю свой портфель.
Удивлена, что ты помнишь, произношу я, не смотря на него.
Почему?
Ты забыл очень многое из того, что произошло за последние несколько лет твоей жизни.
Я никогда тебя не забуду, произносит Калеб. Выглядит это так, словно он хочет сказать что-то еще, но затем входит прокурор, и Калеб закрывает рот.
К девятой неделе судебного разбирательства, я вызвала семь свидетелей на помост. Из тридцати сотрудников, которые работали с моим клиентом над формулой «Prenavene», лишь семеро готовы были прийти и свидетельствовать от ее имени. Из этих семи, трое были непоколебимо привязаны к ней, и четверыми я манипулировала на помосте. Я взяла то, что смогла получить, и вывернула их показания в свою пользу. Когда прокурор вызывает свидетелей обвинения на помост, я дискредитирую их. Женщина говорит о том, что потеряла своего мужа из-за сердечного приступа, к которому привело употребление «Prenavene». Я же продемонстрировала уже существующую у ее мужа болезнь сердца и нездоровую диету, которой он придерживался. У ветерана были сотни тысяч долларов медицинских счетов из-за его лечения, которое потребовалось ему после того, как наркотик разрушил его печень, и ему потребовалась пересадка. Я же вынесла на свет его алкогольную зависимость, которая уничтожила его печень намного раньше, чем это сделал «Prenavene».
Мы переложили всю вину на ее отца, который уже не сможет пострадать, будучи в своей могиле. Ее огорчал тот факт, что пришлось запятнать его имя, но я напомнила ей, что, если бы он был жив, то сидел бы там, где сейчас сидит она, и с радостью перенес бы всю вину на свою маленькую девочку.
Лия встала на помост последней. Мы рассматривали возможность вообще не отправлять ее туда, но решили, что жюри необходимо услышать ее сладкий голос и посмотреть в ее испуганные глаза. Она хорошо играет в уязвимость.
Знали ли Вы, миссис Смит, когда подписывали формы разрешения, что это был не «Prenavene», который отправили в Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, а неизвестная версия «Paxcilvan»? Я стою немного слева от нее, глазами напоминая ей, как отвечать на вопросы, которые мы отрепетировали уже десятки раз.
Нет, не знала. Она поднимает розовый платок к своим воспаленным ноздрям и мягко дует в него. Я смотрю на присяжных уголком глаз. Они внимательно наблюдают за ней, вероятно гадая, способна ли эта деликатная девушка в лавандовом платье на подобный обман. Я вспоминаю тот момент, когда она сидела у меня дома на диване и выпускала дым из своих малиновых губ. Ее глаза тогда были подведены черным карандашом.
«Она способна», мысленно говорю я им, «на это и даже на большее».
Ваш отец, покойный мистер Смит, говорю я, смотря на присяжных, сказал вам, что Вы подписываете?
Форму, слабо признает она.
И Вы прочитали эту форму, прежде чем поставить в ней свою подпись? Вы проверяли результаты в лаборатории?
Нет, она смотрит на колени и всхлипывает, я доверяла своему отцу. Если ему нужна была моя подпись, то я давала ее ему без вопросов.
Вы верите, что ваш отец был осведомлен о неточностях в результатах тестирования лекарства «Prenavene», которые содержались в этих документах? Вот она самая тяжелая часть. Я вижу, как Лия борется с собой, пытаясь заставить слова сорваться со своих губ. Ее нерешительность порочить своего отца делала ее более правдоподобной в глазах присяжных.
Да, полагаю, он был осведомлен, произносит она, смотря прямо на меня. Слезы собрались в ее глазах. «Плачь», заставляю я ее мысленно, «дай им увидеть, как ты разрушена из-за этого». Ее слезы бегут по щекам, и я снова вижу ее, стоящую в дверном проеме в ту ночь, когда Калеб ужинал у меня дома.
Слезы манипулирования.
Миссис Смит, сказала я, наконец, давая ей секунду, чтобы успокоиться, Вам есть, что сказать семьям жертв этого препарата? Семьям, которые потеряли своих близких из-за подложных документов «OPI-gem»?
Да. В этот момент она ломается, обнимает себя и всхлипывает. Слезы капают с ее лица на колени. Мне так жаль. Я чувствую отвращение к себе и глубоко сожалею о том, что была причастна к их смерти. Я бы сделала все, что угодно, лишь бы изменить то, что случилось. Хочу, чтобы они знали, хоть мои извинения и бесполезны, ведь это не вернет их матерей и отцов, дочерей и сыновей обратно, но я буду видеть их лица до конца своих дней. Мне так жаль, ее руки подлетели вверх и прикрыли лицо.
Браво.
Я облегченно вздохнула. Она сделала это. Она добилась этого.
Спасибо Вам, миссис Смит. Это все, Ваша Честь.
Прокурор допрашивает Лию дальше. Она остается твердой. Она так чертовски хорошо играет. Я мысленно аплодирую ее широко раскрытым глазам.
Когда она спускается с помоста, чтобы занять свое место, наши глаза встречаются со всезнанием, которое происходит в нормальных отношениях между адвокатом/клиентом. «Хорошо ли я лгу?» Спрашивают меня ее ресницы. «Была ли я достаточно мягкой, чтобы убедить присяжных?» Ее рот надувается. «Ты одаренная актриса», говорю я ей движением своих глаз. «И я ненавижу тебя».
Я поворачиваюсь на сидении, чтобы посмотреть на Калеба. Он смотрит на меня, а не на свою жену. Он признает успех кивком головы с плотно сжатыми губами.
Мы снова встретимся в здании суда первого сентября. Утром будет зачитан приговор Лии. Я в замешательстве околачиваюсь в своей квартире. Снаружи темно, и я вижу лишь несколько мерцающих огней лодок, которые ползут по поверхности океана. Я со вчерашнего дня не мыла голову. На мне надета пропитанная потом старая футболка, когда раздается дверной звонок. Забавно. Обычно, если у меня намечаются гости, мне звонят с регистратуры еще до того, как откроется лифт. Я тащусь в носках к двери и открываю ее, не смотря в глазок. Поверьте, это очень плохая привычка. Калеб стоит в моем дверном проеме в помятом костюме, держа в одной руке бутылку вина, а в другой - жирный пакет еды на вынос. Я без слов впускаю его. Я не удивлена, не огорчена. Я - Оливия, а он - Калеб. Он следует за мной на кухню и громко свистит, когда видит мою квартиру. Я ухмыляюсь и протягиваю ему штопор для вина. Он вытаскивает пробку, пока я иду к шкафу за двумя бокалами. Я начинаю нести все на стол, но он указывает на мой балкон, выходящий к океану. Единственный способ туда добраться - пройти через мою спальню. Мы несем все наружу и садимся за кованный железный столик, который никогда не используется. Он принес суши. Мы вытягиваем ноги и едим в тишине, наблюдая, как волны облизывают песок. Между нами присутствует некая тяжесть, но разве так происходило не всегда? После завтрашнего дня у нас не будет больше оправданий, чтобы видеть друг друга, и хотя мы почти не обсуждали ничего личного, был обмен взглядами, маленькие слова
Я так устала от этого круговорота, от этой постоянной борьбы за то, чтобы дышать с ним одним воздухом. Я подняла взгляд и увидела, что он наблюдает за мной.
Что?
Не выходи замуж за Тернера.
Пфффф , произнесла я. Почему ты так сильно его ненавидишь?
Ежи Эдигей
Калеб пожимает плечами. Он не твой тип.
Правда, дразню я. В любом случае, что ты вообще знаешь об этом? У тебя самого просто ужасный вкус.
Еще несколько минут мы сидим в тишине, и затем он произносит:
Если ты никогда мне ни в чем не верила, то поверь хотя бы в этом.
Я вздыхаю, и меняю тему.
Помнишь наше дерево?
Да, помню, отвечает он мягко.
Они срубили его.
Его голова поднимается, чтобы посмотреть на меня.
Я шучу, хихикаю я.
Он улыбается и качает головой.
Да какая разница, даже если они это и сделают? Наши отношения давно уже срублены, улыбается он, но это горькая улыбка.
Прошли через мясорубку, замечаю я.
Превратились в порошок, добавляет он.
После этого он уходит. Через несколько часов после того, как он ушел, я все еще могу ощущать его в своих комнатах. Моя квартира ощущается холодной и пустой без него. Я бы все отдала: деньги, работу мечты, квартиру «Я могла бы жить с ним в нищете и была бы при этом очень счастлива», думаю я. И почему я раньше это не поняла? До того, как все испортила. Я не могу уснуть, поэтому просто сижу на диване и смотрю на океан. Я все еще сижу там, когда встает солнце.
Мысленно готовясь к суду, я делаю себе кофе и иду к двери.
Сегодня последний день.
Мы выиграли дело.
Лию признали невиновной в фальсификации документов и в мошенничестве с клиническими испытаниями, однако она виновна в халатности по отношению к своим должностным обязанностям. В итоге, она заплатит штраф в размере одного миллиона долларов и проведет двести часов на общественных работах. Но я не праздную. Я могла бы засадить эту суку за решетку и украсть ее мужа. Ужин в честь победы проходит в шикарном ресторане в «South Beach». Я ограждаю себя от нескольких доброжелателей, когда замечаю, что она направляется прямиком ко мне. Я смотрю на ее сексуальное черное платье с отвращением. Она такая отполированная и причесанная, что напоминает журнальный разворот. На мне простое, кремовое платье карандаш. Сегодня она - Дьявол, а я - Ангел.
Оливия, мурлычет она, прогуливаясь с бокалом вина в руке, предлагаю тост за нашу победу. Все было очень здорово сделано. Она чокается своим бокалом с моим, и я натянуто улыбаюсь.
Спасибо тебе.
Не думаю, что когда-либо пойму, зачем ты это сделала, зачем ты спасла меня. Разве что потому, что он попросил тебя.
Как будто по команде, мы обе смотрим на Калеба, который смеется и разговаривает с группой друзей.
Должно быть, тебе очень тяжело находиться рядом с ним. Она властно наблюдает за ним. Я поражена тем, как сильно скучаю по его смеху. Но ее взгляд возвращает меня к сути, напоминает мне о том, что он принадлежит ей, а не мне.
Он не из тех парней, которых женщины легко забывают, продолжает она сладко, и если бы я не была из тех девушек, которые прекрасно знают, в какую игру она играет, то я бы даже подумала, что она говорит искренне.
Да, он действительно не такой, свободно признаю я.
Ты все время наблюдаешь за ним. Я вижу, ты это делаешь, Оливия.
Я скучно смотрю на нее. Она играет в игры с тем, кто знает гораздо лучше неё, как в них играть.
Смотрит ли он на тебя так, как смотрю на него я? спросила я случайно. Ахх, вот и он. Плохо замаскированный гнев. И по выражению ее лица я понимаю, что задела ее за живое. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я поднимаю руку.
Лия, иди и будь со своим мужем, говорю я, прежде чем он поймет, что все еще любит меня.
И как будто по звонку, Калеб поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Не на свою жену, а именно на меня. Наши глаза сцепляются на долю секунды. Мои и Калеба. Янтарные и голубые. Лия замечает наш обмен взглядами, и хоть она и остается воплощением приличия и класса, я-то вижу, как белизна проступает вокруг ее губ. Ее гнев перекатывается на меня, и я чувствую, что те флюиды, которые исходят от него, отталкивают гнев. Он жаждет, как и я. Я собираю то, что осталось от моего самоконтроля и говорю себе правду: «Не мой. Никогда».
Я ставлю бокал с вином на ближайший столик и быстро ухожу из их жизней. Некоторые вещи лучше оставить в одиночестве. На следующее утро я включаю телевизор, только чтобы увидеть знакомое фото крупным планом. Я всматриваюсь в картинку и стону, когда слышу имя.
Добсон Скотт Орчард был задержан полицией в аэропорту Майами прошлой ночью, когда пытался сесть на самолет до Торонто. Полиция задержала его по подозрению в изнасиловании. Среди его жертв в настоящий момент числится семь женщин, возраст которых колеблется от семнадцати до тридцати лет. Пять из них пришли и опознали его, как человека, который похитил их и изнасиловал. Полиция призывает других жертв объявиться и дать показания
Затем камера перемещается на фотографию Лауры Хидлсон, называя ее первой жертвой Добсона. Я махнула на ее фотографию и выключила телевизор. Вся жизнь выбор, и я решаю, каким он будет хорошим, плохим или эгоистичным. Но, кажется, самый безопасный выбор, который я когда-либо делала в своей жизни - это не встала под его зонт в тот день, когда столкнулась с Калебом.
ГЛАВА 17
(Переводчик: Галя Бирзул; Редактор: [unreal])
Тернер решил переехать во Флориду после того, как я выиграла дело. Он продал свой дом в Грэйпвайн, купил новый гардероб пастельных тонов и поменял свой «Лексус» на блестящий, желтый «Корвет». Я почувствовала вторжение, когда однажды пришла домой и обнаружила, что моя гостиная заполнена его аккуратно промаркированными коробками. «Шкаф на первом этаже», «Игровая», «Офис» они были написаны почерком, который я знала, принадлежал его матери. Я бродила в лабиринте вещей Тернера и надеялась, что он не планирует распаковывать их здесь. У меня нет комнаты для дартса и картинок с подписями Диего Марадоны. Мы неделю спорили об этом, и, в конечном итоге, он согласился оставить свои вещи в камере хранения. Когда коробки исчезли, я начала работать над тем, чтобы приспособиться к моей новой жизни, проходящей под лозунгом «живу с », который патрулирует коридоры моей квартиры в белых плавках и поет песни с техасским акцентом.
Мой холодильник забит пивом и сальсой, и по какой-то странной причине, это раздражает меня куда больше, чем кучи грязного белья, которые я нахожу по всему дому. Однажды утром я проснулась и обнаружила слова «Ты невероятно горяча», написанные губной помадой на зеркале в ванной комнате. Я сжала зубы, выбрасывая испорченную помаду «Wine Gum» за пятьдесят долларов, и провела десять минут, оттирая остатки уксусом. Когда это случилось во второй раз, я спрятала свою помаду. В промежутке между мартом и маем я насчитала семнадцать любопытных пятен на своем диване цвета слоновой кости, двенадцать царапин от обуви на стене и 37 бутылок пива оставленных случайно по всей квартире.
На нашу годовщину он водил меня на ужин, нарядившись в бирюзовую рубашку на пуговицах, белые штаны и белые мокасины из крокодила. Я вспоминаю, какой вкус в одежде был у Калеба, и чувствую стыд за яркость Тернера.
Это не игра в сравнение, напоминаю я себе. Он часто говорит, что любит меня, и каждый раз я внутренне съеживаюсь.
«Ох, да что ты знаешь о любви?» - молча жалуюсь я. - «Кого ты обманываешь? Ты же никогда никого не любил».
Привлекательный Тернер, который обожает меня и относится ко мне как к дорогому аксессуару, а я ведь даже ненавижу, как пахнет его подушка.
Калеб сделал это, черт побери. Я была счастлива с ним, немного бредово, но, тем не менее, счастлива. И теперь теперь все, о чем я только могу думать, так это о его изогнутой улыбке и о том, как он пахнет, о том, как он закатывает глаза, развлекаясь и стебаясь.
Я провожу психоанализ своих отношений с Тернером, и когда не могу прийти ни к одному заключению, то встречаюсь с Кэмми, чтобы докопаться до причины.
Мы выбрали маленькое французское кафе вниз по «Las Olas Avenue», чтобы попить кофе французского помола.
Он словно наполнитель, говорит Кэмми с гораздо большей уверенностью, чем у террориста-смертника.
В смысле? я изучаю меню, рассматривая круассан с миндалём.
Ну, знаешь он из тех, которые с легкостью проникают в твое сердце, чтобы спасти его от разрыва.. от кровотечения
То есть, ты хочешь сказать, что я встречаюсь с Тернером, чтобы перестать думать о Калебе? Кэмми кивает.
Так почему ты просто не можешь сказать этого?
Потому что, когда говоришь фигурально, то начинаешь звучать гораздо умнее.
Я моргнула на нее несколько раз, прежде чем отложить меню.
Так что ты предлагаешь мне сделать, умные штанишки? Я уже оправдала его жену во всех ее преступлениях.
Завещание самоубийцы
Подожди, произносит Кэмми, я говорю сейчас не о Калебе. Я говорю о том, что Тернер не для тебя.
Я вздыхаю. Почему все продолжают это говорить?
В НОТАРИАЛЬНОЙ КОНТОРЕ
Две недели спустя я дохожу до предела и прекращаю «притворяться». Тернер повсюду. Я устала отталкивать его и находить ему оправдания. Я решила посвятить день себе. Я рассталась со своим хмурым женихом прямо у входной двери, поспешно поцеловав его в губы. Он кричит мне в след, спрашивая, когда я снова буду дома, но я продолжаю идти, игнорируя его слова. Когда дверь лифта закрывается, я соскальзываю на пол и опускаю голову между колен. Я чувствую, что снова могу дышать. Шоппинг - звучит сейчас очень здорово, а может провести немного времени в СПА? Я знаю девушку, которая сможет принять меня в последнюю минуту. Но затем мои мысли ухмыляются и уносятся к мужчине, в которого я все еще влюблена, и я осознаю, что любой мой день - это в любом случае день, проведенный вдали от него. Поэтому, я соглашаюсь на следующую лучшую мысль, пришедшую мне в голову, которая предлагает мне сделать то, что я не делала уже очень давно. Я вытаскиваю телефон из моей ну очень дорогой сумочки и нажимаю цифру «1» на быстром наборе.
Адвокат Мечислав Рушинекий освободился, наконец, от последнего клиента. Посматривая на часы, он торопливо собирал со стола бумаги и как попало засовывал их в шкаф. Он договорился встретиться с весьма очаровательной… С кем именно? Это уже не так важно. Опаздывать на свидание ему не хотелось, а времени оставалось в обрез. Этот болтун отнял у него почти полчаса! До чего же хлопотные клиенты эти крестьяне. За свои гроши готовы всю душу вытянуть.
Кэмми, это я, шепчу я в телефон, хотя прекрасно понимаю, что я одна, и никто меня не слышит. Я испытываю чувство вины за то, что собираюсь сказать. Помнишь старые добрые деньки детектива Гаджета? Наступила долгая пауза, и я проверила экран телефона, чтобы убедиться, что мы все еще на связи.
Ты сошла с ума ., наконец, произнесла она. Затем, после долгой паузы, за кем мы шпионим?
Мечислав Рушинекий, или попросту Метек, как обычно называли его приятели, был известен среди своих коллег тем, что довольно быстро управлялся с клиентами. Долго их пе задерживал: раз, два - и «будьте здоровы». Седовласый, жизнерадостный, несколько уже тяжеловатый, он был неравнодушен к прекрасному полу, дарам Бахуса и… пению, хотя заметим, что из этих трех пристрастий тяга к пению была у него весьма слабой. И сейчас он спешил отнюдь не на концерт в филармонию.
А ты как думаешь? спросила я, играя с ремешком на своей сумочке.
- Пан меценат
[1], к вам еще клиент.
Еще одна пауза.
Адвокат посмотрел на курьера как на своего смертельного врага:
НЕТ! Однозначно НЕТ! Не могу в это поверить где ты, черт возьми?
- Кто такой?
Давай же, Кэм. Если бы у меня был еще один друг, которого я бы могла попросить, то
- Почем я знаю? Первый раз вижу.
Ты точно не станешь просить никого другого сделать нечто столь психопатическое. И, если ты все-таки попросишь, то я сильно обижусь.
- А в пятницу он прийти не может?
Я уже на пути к твоему дому, сказала я, трогаясь на машине задним ходом со своего места в стиле «дива».
Адвокат Рушинекий принимал по понедельникам, средам и пятницам.
Отлично. Я собираюсь и жду. Убедись, что ты прихватила кофе.
- Я ему объяснил, что вы торопитесь, у вас, мол, третейский суд, но он уперся.- Опытный курьер прекрасно изучил нравы всех юристов конторы и почитал своим святым долгом охранять их от всякого рода неожиданностей. Но не всегда клиента удавалось уломать.
- Что он хочет?
Тридцать минут спустя я подъезжаю к опрятному дому Кэмми, расположенному в тупике улицы, и небрежно паркую машину на ее подъездной дорожке. На окнах ее дома расположились ящики с цветами. Садовые гномы сидят в пионах. Слишком милый домик для такой ведьмы. Она открывает дверь прежде, чем я успеваю позвонить в звонок, и втягивает меня внутрь за пояс моих штанов.
- Говорит, по завещательному делу. По какому именно, не пожелал объяснить. Твердит только, что дело срочное и выгодное.- На слове «выгодное» курьер сделал ударение.
- Черт! Что же делать?
Какую машину возьмем? по-деловому спрашивает она.
- Примите его, пан меценат. У меня глаз наметанный - не прогадаете,- уговаривал курьер Францишек и, перейдя на доверительный шепот, спросил: - Где вы договорились встретиться?
- В «Шанхае».
Я думала, ты не хочешь .
- С той рыжей, что наведывалась сюда недавно? Адвокат утвердительно кивнул.
Она выхватывает кофе из моих рук и смотрит на меня через край.
- Ну, так я мигом сбегаю и передам, чтобы подождала часок.
Конечно же, я хочу, но я была бы очень плохим человеком, если бы даже не попыталась возразить.
- Не знаю, согласится ли?
Я пожала плечами. Лично я перестала пытаться успокаивать свою совесть еще несколько лет назад, но каждому свое.
- Согласится, согласится! Уж ей-то я зубы заговорю. Молокососа какого с завитой гривой, у которого в карманах ветер свищет, может, и не станет ждать. Ну а вас, пан меценат, будьте покойны, подождет. Хоть ей годков девятнадцать, не больше, а видно, голова на плечах имеется.
Возьмем твою. Он ее никогда не видел, так что меньше шансов, что нас заметят.
- Пан Францишек,- решился Рушинский,- давайте этого клиента и… уладьте вопрос с моей дамой. Скажите, что у меня неотложное дело, как только освобожусь, сразу же…
Она кивает, поднимая сумку с дивана.
- Хорошо, хорошо, вы не беспокойтесь. Францишек провернет операцию на сто два. Разве мне это впервой?!
Ты знаешь, где живет этот придурок?
Место за столом напротив адвоката занял мужчина лет пятидесяти, может, чуть старше. Высокий лысеющий блондин со светло-голубыми глазами и крупным, выступающим носом. Он был в сером костюме.
Я все знаю, я передразниваю ее тон и следую за ней в гараж. Я же его адвокат, хех!
- Ярецкий,- пробасил клиент.- Влодзимеж Ярецкий к вашим услугам. Вот мое удостоверение личности.- Сказав это, он положил на стол зеленую книжечку.
Да? Тогда скажи, в какой позе они е На данный момент Кэмми говорит нечто очень, очень грубое. Я вздрагиваю.
- Слушаю вас,- прервал его Рушинский, пытаясь остановить поток слов и сократить до минимума визит клиента.
- Прошу вас, посмотрите удостоверение, пусть все будет как положено.
Я выросла с нелюбовью к слову на букву «е». Милая и деликатная Кэмми начала ругаться после Стивена, который дважды ей изменил, а затем еще и украл 17 тысяч долларов из ее комода. С того рокового дня, когда Кэм застукала Стивена совокупляющимся со своей секретаршей, она развила в себе навязчивое желание говорить слово на букву «е» и называть девушек «дрянными суками».
Из вежливости адвокат раскрыл документ. С фотографии, сделанной, по-видимому, несколько лет тому назад, на него смотрел владелец удостоверения. На страничке рядом Рушинский прочел, что Влодзимеж Ярецкий родился в Млаве в 1918 году. В графе «гражданское состояние» значилось «женат», в графе «профессия» - «ремесленник». Печать и соответствующая запись свидетельствовали, что удостоверение было выдано одним из отделений милиции города Варшавы.
Вероятно, в той же позе, в которой были Стивен и Тина, когда ты нашла их занимающимися кое-чем противным, произнесла я.
Рушинский вернул документ клиенту, и тот засунул его в большой, изрядно потрепанный бумажник.
Тише, тише, отвечает она. Так мы следим и за дрянной сучкой, или же лишь за Мистером Совершенство?
- Итак, слушаю вас,- повторил вопрос адвокат.
За Калебом, произношу я решительно. Я хочу шпионить за Калебом. Кэмми кивает головой и выводит свой черный SUV на шоссе.
- Я относительно завещания. Если человеку уже стукнуло пять десятков, ему в самую пору подумать о смерти и навести порядок в своих делах, до того как глаза закроет.
Позвони в его офис.
- Ну, положим, вам еще рановато спешить на тот свет. Да и не кажетесь вы человеком болезненным,- возразил из вежливости адвокат, а про себя подумал: «Если бы тебя, зануду, сейчас кондрашка хватила, можно было бы только благодарить провидение господне».
Зачем? спрашиваю я, роясь в сумке, чтобы проверить приспособления.
- Никому не ведомо, что нас ждет,- назидательно изрек меж тем Ярецкий.- Посему я решил сделать завещание и с тем пришел к вам.
Так мы узнаем, где он и что сегодня делает, гений.
- Разве у вас нет своего адвоката? Вам было бы лучше обратиться по этому вопросу к адвокату, который уже вел какие-либо ваши дела.
Не могу, мой палец задерживается над кнопкой вызова. Кэмми забирает телефон из моей руки и нажимает на неё сама.
- Адвокат адвокату рознь. О вас же я столько хвалебного и в газетах читал, и от людей слышал. Вот и подумал - пожалуй, лучше адвоката Рушинского никто мне этого дела не уладит. Так прямиком и пришел к вам.
Слабачка, бормочет она, а затем ., Здравствуйте, эм, я из «Sunrise Dental» и пытаюсь связаться с мистером Калебом Дрэйком. Он пропустил свой прием, который был назначен на сегодняшнее утро Ох, да? Правда? Ну, тогда все понятно хорошо я перезвоню позднее, чтобы перенести его прием. Спасибо вам. Она вешает трубку и триумфально улыбается.
- Весьма польщен,- произнес Рушинский с миной страдальца, которому бормашина прошлась по открытому нерву.
Их нет в городе!
- Я знаю, вы очень спешите. Понимаю - важные дела.
Отлично, говорю я, в замешательстве качая головой. Почему ты так счастлива?
- Да, очень важные,- подтвердил Рушинский.
Потому что теперь мы можем вломиться в дом! заявляет она, делая по-настоящему демоническое лицо.
- Ну, так я коротко.
Ты просто сумасшедшая, говорю я, отворачиваясь от нее и смотря в окно. Зачем мне это вдруг понадобилось?
На сей раз, адвокат промолчал, дабы не затягивать разговора.
- Решил написать завещание…
Тебе это понравится, поверь мне. Я вломилась в дом Стивена после того, как узнала, что он ебется с той дрянной сучкой, и нашла там кучу всяких интересных вещей Оказывается, у него были пристрастия к азиатским мужчинам.
- Существует три формы,- прервал Рушинский клиента, желая поскорее ввести его в курс дела,- собственноручное, нотариальное и, наконец, особое, изложенное устно и записанное третьим лицом в присутствии двух свидетелей.
Ты вломилась в квартиру бывшего? Сейчас моя голова кружилась. Почему я до сих пор не знаю об этих махинациях? И когда ты собиралась просветить меня?
- Это я знаю. Прежде чем прийти к вам, я заглянул в семейный кодекс. Завещание у меня готово. Я хочу, чтобы вы прочитали его и сказали, не упустил ли я чего из виду.
Ты была занята. Люси и Этель не собирались шпионить. Этель вообще вломилась лишь для того, чтобы найти сережки своей бабушки, которые она там оставила.
Многословный Ярецкий достал большой серый конверт, открыл его и протянул адвокату сложенный лист бумаги. Рушинский развернул и углубился в чтение. Разговоры кончились, и он, наконец, смог приступить к делу. Завещание было напечатано на машинке и только подпись и дата проставлены от руки.
Отлично, но, во-первых, перестань относиться к себе в третьем лице, Этель, а во-вторых, я не стану вламываться в их дом!
- Завещание должно быть написано вамп собственноручно,- объяснил адвокат.
- Да я ведь пишу как курица лапой. Кажется, теперь разрешается печатать завещание на машинке, лишь бы подпись была подлинная? А то, что это моя подпись, вы и сами видите. Если нужно, могу еще раз подписаться, в вашем присутствии.
С каких это пор ты стала полицией нравов? она сделала вынужденный глоток кофе.
Сказав это, Ярецкий вынул из кармана ручку и вывел внизу: «Подписал еще раз в присутствии адвоката Рушин-ского - Влодзимеж Ярецкий».
С тех пор, как стала адвокатом...
Действительно, почерк клиента оставлял желать лучшего. Когда Ярецкий подписывался, у него чуть завернулся рукав, и адвокат увидел на запястье большой шрам. Он мог быть от пули или ножа. Похоже, что рана нанесена недавно, рубец был еще красный.
Она нахмурилась.
- Теперь порядок? - Клиент протянул завещание. Оно было напечатано на большом листе, сложенном вдвое, но весь текст умещался на одной четвертой листа.
и повзрослела.
Она фыркнула.
ЗАВЕЩАНИЕ
И я итак уже взвалила кучу жизненных неприятностей на этого человека. Последнее заявление, казалось, бесит ее, потому что она начинает плеваться. Она отыгралась на мне в чисто техасской манере!
Я, нижеподписавшийся Влодзимеж Ярецкий, родившийся в Млаве 27 сентября 1918 года, проживающий в Варшаве, улица Запогодная, 24, квартира 65, находясь в здравом уме и твердой памяти, завещаю:
И он на тебя! она указывает на меня пальцем, после чего ударяет по рулю. Он продолжает возвращаться! Черт побери, Оливия, он продолжает находить тебя снова и снова, и у тебя, черт побери, есть право знать, зачем он это делает. Он испортил твою жизнь четыре раза. Я НЕНАВИЖУ, КОГДА ЛЮДИ НЕ ИСПОЛЬЗУЮТ ПОВОРОТНИКИ! Она показывает средний палец «Мерседесу», когда мы проезжаем мимо. Кроме того, не будем забывать, что Лия уже проникала к тебе в дом, совершив подобие «Рокового Влечения» в твоей квартире.
Мой жене Барбаре, урожденной Квасневской, кооперативную квартиру в кооперативе «Наш якорь» на За-ногодной улице, 24, квартира 65, в которой я проживаю в данное время;
И это была правда.
легковую машину марки «рено»; вклады на авто и обычных сберегательных книжках в государственной сберегательной кассе, а также все, что она получила при моей жизни.
Я знаю их код домашней сигнализации, говорю я слабо.
Больше ей не полагается, и она хорошо знает почему.
Откуда? ее глаза распахнуты в восхищении.
Все остальное свое имущество, а именно: ремесленную мастерскую на улице Хелминской в доме № 17, во дворе, вместе с машинами и другим оборудованием; сырье для производства товара; автомашину «варшава»; денежные поступления от клиентов за товары, полученные от предприятия, если таковые окажутся к моменту моей смерти, завещаю Станиславу Ковальскому, проживающему в Воломине, улица Малиновая, 9. Поступаю так, чтобы отблагодарить Станислава Ковальского за то, что он во время Варшавского восстания спас мне жизнь.
Сигнализацию устанавливали, пока Калеб, Лиа и я были на очередном брифинге, и компания, специализирующаяся на сигнализации позвонила ему на телефон, чтобы подтвердить код, прежде чем они его деактивируют.
Это завещание я отдаю на хранение в нотариальную контору № 104 в Варшаве в руки адвоката Мечислава Рушинского, которому также предоставляю полномочия предпринять после моей смерти соответствующие действия, имеющие целью исполнение моей последней воли.
Теперь все что нам нужно - это ключ, она улыбается мне и заворачивает в «Parkland».
Варшава, 14 апреля 1970 года Влодзимеж Ярецкий
Они хранят его в кормушке для птиц во дворе.
Это-то ты откуда знаешь?
Под машинописным текстом стояла собственноручная подпись завещателя. Еще ниже - его приписка о повторном подписании завещания уже в нотариальной конторе. На сером конверте красовалась надпись: «Завещание Влод-зимежа Ярецкого».
Я слышала, как он говорил это горничной по телефону, когда она захлопнула дверь, находясь снаружи.
- Ничего не могу поделать, пан Ярецкий,- сказал адвокат, возвращая бумагу.- Вам придется вернуться домой и переписать от руки все завещание. Приходите, пожалуйста, в ближайшую пятницу, и мы тогда спокойно сделаем все, что нужно. Так будет даже лучше. Сегодня я очень спешу, в пятницу же буду свободен.
Она ругается на меня, используя слово на букву «е», и называет меня жуткой.
Ярецкий хитро ухмыльнулся.
Да, и еще ты дрянная сучка.
- Признаюсь, я предвидел, что с этим машинописным завещанием может быть осечка. Поэтому подстраховался на всякий случаи.
И он извлек из кармана пиджака лист бумаги, сложенный вчетверо. Развернул и протянул адвокату.
Мы стоим в фойе огромного дома Лии и Калеба. Я стою, виновато покусывая ногти, а Кэмми без капли беспокойства прогуливается кругом, трогая их вещи. Я наблюдаю за ней и гадаю, кто выиграет, если она и Лия будут драться.
Теперь у Рушинского в руках был лист бумаги, старательно разлинованный остро заточенным карандашом «в две линейки», как в тетрадках для чистописания. И в самом деле, Ярецкий на этом листе с исключительной старательностью вывел весь текст своего завещания. Только подпись, писанная уже знакомыми каракулями, выдавала его авторство.
Посмотри-ка на это, произносит она, поднимая филигранное яйцо с богато украшенного золотого стола. Оно стоит, наверное, как тысяча сумочек «Картьер».
- У меня такой неразборчивый почерк, никто и ничего не смог бы прочитать. Поэтому я старался каждую букву выводить отдельно, как меня когда-то в школе учили,- оправдывался смущенный Ярецкий.- Но теперь-то все как следует, пан меценат?
- По форме это завещание соответствует правовым нормам,- заключил адвокат.- Согласно семейному праву, завещание должно писаться наследодателем собственноручно, при этом ему не возбраняется текст написать каллиграфическим почерком.
Положи на место, зашипела я, выплевывая кусочек акрила из уголка рта. Их дом был музеем, а Лия была его главной достопримечательностью. Куда бы я не посмотрела, везде были изображения и фотографии этой рыжей бестии. Некоторые из них достаточно любезные и включают в себя еще и Калеба. Я задрожала под ее взглядом, который она бросала с одной из фотографий, и встала в нише.
- Следовательно, все в порядке? - обрадовался клиент.
Мы уже вломились, так что можем же мы хотя бы использовать это на полную, прощебетала она.
- С формальной стороны - в порядке. Другое дело - содержание вашей последней воли. Здесь имеются определенные возражения…
Я следую за ней на кухню, где мы заглядываем в холодильник. Он забит всем, чем душа пожелает, начиная от икры «Bulga» и заканчивая шоколадным пудингом «Jell-O». Кэмми оторвала виноградинку от ветки и закинула ее в рот.
Ярецкий, казалось, не обратил внимания на замечание адвоката и продолжал:
Косточки, бормочет она. Сок течет струей с ее губ и на дверь холодильника. Я вытираю пятно бумажным полотенцем и бросаю его в корзину.
- Из моей бумаги вы теперь знаете, что я хочу просить вас принять на хранение мое завещание. Очень прошу вас об этом. За расходами не постою. Слава богу, не бедняк.
Мы идем по извилистой лестнице. Наши каблуки стучат по мрамору цвета сливочного масла. Кэмми останавливается перед тем, что казалось, должно было бы быть дверью, ведущей в главную спальню.
- У вас есть дети?
Эм, я не собираюсь заходить туда, говорю я, делая несколько шагов назад. Я лучше руку отрежу, чем увижу их спальню.
- Детей у меня нет. Моя первая жена и единственный ребенок погибли во время Варшавского восстания. Меня вытащил из-под развалин и спас мне жизнь Станислав Ковальский. Потом, когда гитлеровцы вытеснили нас с Повислья, он на собственном горбу дотащил меня до Пруткова. Только благодаря ему я и сижу здесь перед вами.
Ну, а я посмотрю , и с этим она толкает дверь и исчезает внутри. Я прогуливаюсь в обратном направлении. Иду по длинному коридору, который заполнен черно-белыми фотографиями 8x10. Калеб и Лия разрезают свадебный торт, Калеб и Лия стоят в обнимку на пляже, Лия курит сигарету перед Эйфелевой башней . Я с отвращением отворачиваюсь. Я больше не хочу находиться здесь, это их место; место, где они смеются, едят и занимаются сексом. Не могу поверить, как все изменилось.
Я чувствую себя оставленной позади; словно я вышла из комы и обнаружила, что мир двигается дальше без меня. И почему же я испытываю прежние чувства, когда все вокруг изменилось?
- А близких родственников нет? Родителей, братьев или сестер?
Я направляюсь обратно к лестнице, чтобы ждать там возвращения Кэмми. И затем я увидела ее дверь, огромную овальную дверь. Калеб всегда говорил мне, что хочет, чтобы в построенном им доме дверь, ведущая в его кабинет, напоминала бы одну из этих тяжелых средневековых дверей, которые вы частенько видите в фильмах. Я подошла к ней и потянулась, чтобы коснуться круглой ручки, которая размером чуть ли не с мою голову. Она распахивается, и запах нового дома ударяет меня прямо в лицо. Даже в кабинете не пахнет Калебом. За последние четыре года он сменил свой парфюм. У меня снова возникает это ощущение комы.
- Нет, остался один как перст. Даже дальних родственников нет.
- Если бы не было завещания,- пояснил адвокат,- то по закону все унаследовала бы ваша жена. При наследовании же по завещанию жена должна получить супружескую долю - половину того, что полагалось бы ей в том случае, если бы завещания не существовало. Значит, половину всего наследства. Не нанесет ли ущерба вашей жене указанный в завещании раздел имущества?
Полки из грецкого ореха, заполненные романами, учебными пособиями и случайными предметами весят на каждой стене. Я направилась к столу и села в его огромное вращающееся кресло. Оттолкнувшись, я покрутилась несколько раз. Это его любимая комната в доме. Могу с уверенностью утверждать об этом. Все что он любит, все, что ему нравится, и все, что он ненавидит, собрано здесь.