– Расскажи.
Маргарита некоторое время колебалась, но потом все-таки решилась.
– Из-за того, что я не хотела сойтись с Георгием, мама отравилась, – сказала она глухим, прерывистым голосом. – Ее едва спасли.
– Но ведь уже все позади! У женщин иногда бывают такие срывы. Женщины – народ чересчур эмоциональный. И потом, познакомь меня с ней, думаю, мы найдем общий язык. Я ведь тоже, если по большому счету, не из последних, не стою на паперти с протянутой рукой.
– Ты не понимаешь… Георгий у нее идея-фикс. Это она в свое время настояла, чтобы я вышла за него замуж. И теперь мама даже не может представить себе, что наша с Георгием семья окончательно развалится. Оно столько сил приложила, чтобы вернуть его…
– Элементарная история, сплошная проза… – Олег пожал плечами. – Мужик нагулялся, набегался, как кобель, теперь можно и к теплой гавани вернуться. Тем более, что тесть занял важный пост. А это значит, что дорога к сияющим вершинам власти для зятя открыта. Тебя используют, разве непонятно?
– Наверное… Но что-либо изменить я не могу. – В голосе Маргариты прозвучало отчаяние. – Можешь мне не поверить, но я люблю тебя. Люблю!
– Странная у тебя любовь…
– Да, странная. Как и вся жизнь. Но самое страшное другое: мама заявила, что если я пойду против ее воли, она покончит жизнь самоубийством. Доведет начатое до конца. И она сделает это! Она волевой человек и всегда держит свое слово.
– Пугает. И я не думаю, что отравление было таким уж страшным. Не обижайся, но проделки твоей мамаши попахивают шизофренией.
– Не смей так говорить о моей маме! Она добрая… хорошая. Мама желает мне только добра.
Надька всегда носила с собой настойку брусники – сорокаградусную. Откуда только брала? Но без «бруснички» жизнь ей была не мила. В тот день она глотнула настойки с утра, потом еще раз перед дверью морга и еще раз для храбрости. В общем, успела накидаться перед экзаменом. Причем на голодный желудок. У Надьки появлялись две проблемы – «медвежья болезнь» перед сессией, во время и после и запой на этот же период.
– Верю. Родители всегда желают своим детям добра… – Олег едва сдерживал себя; ему казалось, что еще секунда, и из его глаз брызнут слезы безысходности и отчаяния; а это для мужчины непозволительно. – Но зачем тебе портрет? Притом написанный моей рукой?
Экзамен принимал не аспирант и даже не простой преподаватель, а сам завкафедрой – легендарный Семен Семеныч. Его все студенты боялись панически. С первого раза у Семен Семеныча никто не сдавал. Причем он предпочитал принимать экзамен именно над трупом – студент должен был осмотреть тело и высказаться: от чего умер, какие ранения были нанесены. Насильственная смерть или естественная. До вскрытия у студентов-юристов дело, конечно, не доходило, но могло. Семен Семеныч мог приступить к вскрытию, подсчитывая количество упавших в обморок. Всех, кто упал, аспирант-помощник приводил в чувство и отправлял на пересдачу. Студенты молили о смерти, лишь бы не грохнуться в спасительное для нервов небытие, и изобретали способы удержаться на ногах. Потому что на пересдаче Семен Семеныч обязательно делал вскрытие – и трупу, и студенту, отвечавшему на вопросы.
– Прости… Я не знала имя художника. Портрет – это не моя прихоть. Так захотел папа. А ты ведь один из лучших, о тебе все газеты пишут… Кто-то ему посоветовал. Папа сказал, что повесит мой портрет в своем кабинете рядом с портретом президента. Это у него такое хобби – иметь живописные изображения всех родственников едва не до седьмого колена.
Надька в тот день как раз шла на пересдачу, а мама, тогда еще просто Ольга, шла сдавать в первый раз. Не потому, что хотела поддержать подругу, а потому, что проспала экзамен – играла в преферанс двое суток, не вставая из-за стола.
– Хобби… – Олег мрачно улыбнулся. – Лучше бы он собирал марки или спичечные этикетки. А это хобби может выйти ему боком.
Как ни удивительно, Семен Семеныч был в благостном настроении и быстро отпустил еще пятерых несчастных. Те не могли поверить столь удачному стечению обстоятельств. Оставались Надька и моя мама. Надьку явно мутило.
– Говорят, ты играешь? – строго посмотрел Семен Семеныч на маму.
– Олег… Я понимаю, тебе больно. А мне, ты думаешь, легко? Но что, что можно сделать?!
– Ну, играю иногда.
– Ничего не нужно делать. От судьбы не сбежишь. Но попытаться можно… – Художник скрипнул зубами. – И нужно!
– Пойдем, – велел Семен Семеныч и сделал знак аспиранту Степану.
– Я не знаю, как мне быть… С одной стороны мне не хочется травмировать в очередной раз своих родителей, а с другой…
– Без Надьки не пойду, – ответила мама.
Слушать ее было невыносимо. По каплям копившаяся неприязнь к этому дому и его обитателям наконец переполнила сосуд терпения и пролилась, вызвав в Олеге взрыв неконтролируемых эмоций.
– Зачетка. – Надька подала голос и громко икнула. – Экзамен, – она опять икнула, – сначала.
– А не пошли бы вы все!… – грубо прервал художник Маргариту, в сердцах пнул ногой мольберт, который оказался у него на пути, и выскочил из помещения.
– Давайте. – Семен Семеныч поставил обеим студенткам «отлично» и широко расписался. Да, была у Семен Семеныча особенность – так ставить подпись, чтобы затмить все предыдущие закорючки коллег.
– Олег, куда ты?! Погоди!
Мама пожала плечами. Надька же вдруг согнулась, потом села на пол.
Но он уже не слушал. Почти бегом преодолев расстояние от оранжереи до «мерседеса» – машина, которая привезла его на госдачу, еще не уехала; наверное, водитель ждал распоряжений кого-то из домочадцев Маргариты – Олег быстро влез на заднее сидение и сказал:
– Теряем время. Степан, дайте барышне нашатырь и пойдемте уже, – распорядился Семен Семеныч, немного раздраженно.
– Погоняй!
Надька была оставлена с нашатырем, а мама с завкафедрой и аспирантом отправились в подсобку, куда еще через некоторое время пришли другие участники игры. Моя мама узнала профессора по истории государства и права и аспиранта с кафедры уголовного процесса, с которым рассталась не так уж давно. Как раз в его компании и играла, после чего проспала экзамен по судебной медицине. Аспирант подмигнул маме. Она на всякий случай изобразила покер фейс, хотя преферанс этого и не требовал.
– Простите, но…
Сели. Через некоторое время в комнатушке появилась и Надька, уже совсем пьяная, но решившая не оставлять подругу в непонятной и, возможно, опасной ситуации. Впрочем, девушка, приткнувшись на диванчике, тут же уснула и захрапела.
– Заводи мотор и поехали!
– Степан, перенесите ее куда-нибудь, мешает, – велел Семен Семеныч.
– Слушаюсь…
Надьку погрузили на каталку, прикрыли простыней и одеялом и вывезли в коридор. Поскольку там она загораживала проход, ее завезли в зал, где лежали опознанные трупы. Степан даже пальто свое сверху накинул, чтобы Надька не замерзла.
Дикая ярость мутила разум. Олег ненавидел всех: и Георгия, и Маргариту, и ее родителей, и себя.
Сколько прошло времени, мама точно не знала. Игра шла хорошо, она выигрывала. Но в какой-то момент раздался крик. Надька проснулась, увидела рядом с собой трупы и заорала дурниной. Но, как потом выяснилось, она кричала не от страха, а от того, что отличается от всех остальных оказавшихся в помещении, – те под простынями, а она под одеялом и чьим-то, явно мужским, пальто. Надька не помнила, откуда взялись одеяло и пальто. Такой провал в памяти у нее случился в первый раз. Раньше могла пить сколько угодно и все помнила, а тут – на тебе.
Он жаждал каких-то действий, но на ум приходило только одно – пойти в кабак и напиться там до свинского образа. Воздушные замки, которые он строил в мечтах весь последний год, в одно мгновение рассыпались в прах.
Надьку успокоили, отпоили чаем и отправили на такси в общагу. Мама тоже пыталась уехать под шумок, тем более что уже выиграла крупную сумму, но Семен Семеныч не отпустил.
И он снова на мели. Нет, даже не на мели, а на камнях. Вокруг море, а в нем бушует шторм. Олег был словно в трансе. Перед ним в очередной раз предстала картина из его кошмарного сна.
– У меня завтра самолет, – сказала мама.
Вот только помочь ему некому. Он лежит один на скалистом берегу, совершенно обессилевший, волны бьют его израненное тело, швыряют на острые камни, а вдалеке виднеется одинокая женская фигурка.
– Лично тебя до аэропорта довезу, – пообещал завкафедрой.
Это фея. Она не замечает капитана, потерпевшего кораблекрушение. Склонив задумчиво голову, фея уходит все дальше и дальше…
Игра продолжалась.
Около полуночи раздался еще один крик. В запертую дверь кто-то отчаянно стучал и грозился ее выбить, если немедленно не откроют. Видимо, Семен Семенычу крик и угрозы показались знакомыми, поскольку он выскочил из-за стола и попытался спрятаться сначала за диванчиком, а потом за спиной рослого аспиранта Степана.
– Светка, – выдохнул Семен Семеныч.
Глава 26
Открыли дверь, впустили жену завкафедрой, которая обещала сначала убить Семен Семеныча, потом всех присутствующих в комнате, себя, а потом снова супруга. Кое-как ее удалось успокоить, влить в нее коньяка и дать закусить мандаринкой. После чего Светка, то есть Светлана Александровна, жена уважаемого сотрудника института и сама заслуженный работник образования, рассказала в связи с чем, собственно, собиралась совершить преступление.
Иностранец позвонил на вторые сутки.
Все это время Олег безбожно пил. Едва протрезвившись, он снова спускался в бар или в ресторан гостиницы – дальше идти было лень, да и ноги не тянули – и глотал спиртное в огромных количествах. Ему хотелось умереть от водки, умереть во сне, внезапно, чтобы долго не мучиться.
Ей позвонили около десяти вечера с кафедры и спросили, не возвращался ли часом Семен Семеныч домой. В это же самое время Светлана Александровна тоже собиралась звонить на кафедру с вопросом, не собирается ли Семен Семеныч, чтоб ему пусто было, домой? Ведь обещал к ужину быть! Дочь единственная жениха с родителями привела знакомиться! За три месяца договаривались о встрече! Так вот, если увидите, передайте: вернется – убью! Дочь в слезах, она сама на нервах, сваты в недоумении, жених спит пьяный в бывшей детской дочери.
Но в это утро художник проснулся с единой мыслью – надо уезжать. Прямо сейчас. Все остальное, в том числе и мысли о смерти, – глупости. Жизнь прекрасна, даже если в ней нет места настоящей любви.
И пошел этот Карла куда подальше…
– Не надо, – сказали на кафедре.
Карл Францевич словно подслушал мысли Олега. Художник уже собрал свою дорожную сумку, когда раздался зуммер телефона. «Не буду подходить», – решил про себя Олег, и начал чистить туфли. Судя по их внешнему виду, по ним кто-то потоптался – скорее всего, слон.
– Что не надо? – спросила Светлана Александровна.
Телефон звонил, не переставая. Его настырность выводила из себя. «А чтоб тебя!…» – выругался Олег, бросил сапожную щетку и поднял трубку.
– Убивать не надо, – ответили на кафедре.
– Здравствуйте, милейший Олег Ильич!
Светлана Александровна положила трубку, поскольку будущие родственники собрались откланиваться – поздний час и все такое, спасибо, все было замечательно. Пьяный жених называл ее мамой. Мама жениха стояла, ревниво поджав губы. И такая реакция еще до свадьбы! Плохой знак. Если будущая свекровь уже сейчас поджимает губы, что она потом начнет поджимать? Если жених отключился на стадии знакомства с родителями, так чего от него ждать в долгой и счастливой семейной жизни? «Надо ведь что-то решать! Почему опять все на мне?» – в сотый раз подумала Светлана Александровна, но уже без истерики, а с некоторой обреченностью. Дочь ушла рыдать на кухню, поскольку все остальные комнаты уже полила слезами. Она вроде бы передумала выходить замуж и не знает, как сообщить об этом жениху и его родителям. У Светланы Александровны не осталось никаких сил успокаивать еще и дочь, поэтому она глотнула коньяка прямо из бутылки, закусила лимончиком и пошла «прощаться».
От слащавого голоса немца художника даже передернуло. Он хотел бросить трубку, но что-то его удержало от этого необдуманного шага.
Но тут опять раздался телефонный звонок. Будущие родственники застыли в дверях и слушали с интересом. Светлана Александровна старалась говорить сухо, чтобы не сболтнуть лишнего, что представляло определенную трудность, поскольку звонила сама Римма Ивановна – верный и бессменный секретарь кафедры, пережившая и похоронившая трех заведующих и теперь служившая у Семен Семеныча. Тот боялся ее как огня и считал, что Римма Ивановна еще и его похороны будет устраивать. И воду менять в хрустальной вазочке с двумя красными гвоздичками под портретом с черной лентой. Уж сколько она вод в этой вазе поменяла.
– Наше вам, – ответил художник не очень приветливо.
– Да, слушаю, – строго ответила Светлана Александровна, поскольку звонок Риммы Ивановны точно не предвещал ничего хорошего.
– Как ваше драгоценное здоровье?
– Светлана Александровна, – так же строго сказала Римма Ивановна, которая считала себя не секретарем, а как минимум ректором вуза, а то и министром образования. Впрочем, по степени влияния и количеству связей так оно и было. – Вам следует немедленно явиться в зал номер семь. Ваше присутствие необходимо в связи с возникшими непредвиденными обстоятельствами. Без вас никак, – чуть более ласково добавила Римма Ивановна.
– Здоровье в порядке, спасибо зарядке, – ответил Олег штампованной фразой.
– Хорошо, буду, – ответила Светлана Александровна, мысленно благодаря секретаря кафедры за как нельзя кстати пришедшийся звонок. Родственники снова прониклись уважением к отсутствующему отцу невесты и ее матери, от которой требуют явиться в институт, и заспешили на выход.
Иностранец его не понял.
За потенциальными родственниками закрылась дверь. Светлана Александровна объявила дочери, что она полная дура, раз собралась выходить замуж за этого идиота и его полоумных родителей. На нервной почве хозяйка дома перемыла всю посуду и допила коньяк прямо из бутылки, чтобы не мыть лишнюю рюмку. Конечно, должно было что-то случиться, согласно семейной драматургии и законам жанра. В дверь позвонили. На пороге стояла Римма Ивановна собственной персоной. Тут уже Светлана Александровна онемела, растерялась и принялась зачем-то вытирать кухонным полотенцем зеркало в прихожей.
– О-о, вы даже в спортзал ходите? Это хорошо, это правильно. Как у вас в России говорят – в здоровом теле, здоровый дух. Чтобы тело и душа были молоды.
– Я за вами. Собирайтесь. Институт выделил машину. Надо ехать, – сказала Римма Ивановна таким тоном, что Светлане Александровне захотелось в туалет – от позывов то ли к диарее, то ли к рвоте.
– Именно так. Закаляюсь, как сталь, – мрачно ухмыльнулся художник.
– Что случилось? – спросила она.
– Простите за нескромный вопрос, но что там у вас случилось?
– На месте, – ответила Римма Ивановна.
Тут Светлана Александровна подумала, что надо бы собрать чемодан с вещами первой необходимости, но никак не могла определиться, для кого – для мужа или для себя.
– Вы о чем? – прикинулся непонятливым Олег. – Лично у меня все в порядке.
– Что брать? – Светлана Александровна из последних сил держала себя в руках и сохраняла столь невозмутимое выражение лица (в молодости она страстно любила покер), что Семен Семеныч позавидовал бы. Впрочем, он всегда восхищался умением супруги сохранять спокойствие, пусть и кажущееся, при любых обстоятельствах.
– Документы и свидетельство о браке. Лекарства сердечные, если у вас есть какие-то специальные. У меня на кафедре только валерьянка, нашатырь и нитроглицерин.
– Речь идет о заказе. Заказчик нервничает, торопит. А вы не являетесь на свое рабочее место.
Тут Светлане Александровне стало нехорошо. Даже очень нехорошо. Все-таки последние пару глотков из бутылки явно были лишними.
– Мы с заказчиком не сошлись характерами, – дерзко сказал художник.
– Простите, я на минуточку, – с трудом произнесла Светлана Александровна и бросилась в ванную, где ее вырвало.
– Крепитесь, – строго велела Римма Ивановна.
– Этого не может быть. Никак не может. Заказчик очень воспитанный человек. Возможно, вас смущает то, что вам еще не выплатили аванс? Так за этим дело не станет. Сегодня вы деньги получите. Это уже мой вопрос.
В машине по дороге в институт Светлана Александровна предприняла еще одну попытку узнать, что, собственно, произошло, но Римма Ивановна ответила, что не в ее компетенции сообщать подобную информацию. Светлана Александровна сникла и замолчала. Думала лишь о том, что надо было сказать дочери – пусть выходит замуж, и побыстрее. Муж, хоть и самый завалящий, в ее ситуации куда лучше, чем вообще отсутствие всяких родственников. Ведь неизвестно, что теперь с ними будет. Светлана Александровна заплакала, хотя и не собиралась этого делать. Римма Ивановна на плач отреагировала достаточно увесистым похлопыванием по руке, что можно было расценить как попытку утешения.
– Деньги мне не нужны. Я не хочу иметь дела с этим человеком. И баста.
В морге они прошли в зал, где рядом с одним из трупов стоял милиционер. У Светланы Александровны подкосились ноги. Наконец до нее дошло, что случилось. Семен Семеныч умер. Прямо на рабочем месте. Иначе как объяснить присутствие его тела в стенах родного морга? В коридоре толпились студенты, две девочки плакали.
– Скажите, это удостоверение вашего мужа? – строго спросил милиционер, показывая Светлане Александровне корочку.
– Но позвольте, Олег Ильич, а как же наш уговор? Вы не можете подставить меня. Это, по меньшей мере, неэтично. Я не могу выглядеть перед заказчиком записным болтуном. Вы уже знаете, кто этот человек, и, наверное, понимаете, что с такими людьми шутки плохи.
– Да, – ответила она.
Милиционер кивнул и что-то записал в блокнот.
– Я не буду писать портрет! Не хочу… не могу! Я устал. Я смертельно устал… от всего.
– А это ваш муж? – Милиционер откинул простынь с трупа.
– Смертельно? Ну, это проясняет картину. Это, знаете ли, все ставит на свои места. Что ж, если смертельно… Интересная мысль… До свидания, Олег Ильич. И все же, я надеюсь, вы измените свое решение. Очень надеюсь.
– Я не знаю, – ответила Светлана Александровна, посмотрев на труп.
С этим «очень надеюсь» иностранец и пропал из эфира. Что касается Олега, то он долго и бессмысленно таращился на телефонную трубку, словно продолжая мысленный диалог с Карлом Францевичем.
В принципе иногда, в определенные моменты, ее муж выглядел именно так, как этот труп. Особенно когда возвращался домой после нескольких суток загула – игры в преферанс, обильного возлияния и полного проигрыша. Такой же грязный, небритый, вонючий и в драном пиджаке. Далекой мыслью промелькнуло еще и то, что она не знает, при каких обстоятельствах был найден Семен Семеныч. Возможно, при плохих. И тогда ему точно лучше оказаться трупом, а ей вдовой, чем опозоренной женой.
– Успокойтесь, посмотрите еще раз, – предложил милиционер почти нежно.
Прощальные слова иностранца почему-то неприятно поразили художника. Несмотря на любезный тон Карла Францевичах, в его последних фразах прозвучала скрытая угроза. Но Олег пока еще не понял, в чем она заключалась.
– Это не он. – За спиной Светланы Александровны появилась Римма Ивановна. – Я как ответственный секретарь кафедры ответственно вам заявляю, что это не наш заведующий. Разве вы сами не видите? Это какой-то пьянчуга!
– Вы не родственница, супруге лучше знать, ее это муж или нет, – строго сказал милиционер.
«Надо уезжать отсюда, – думал он, наполняясь решимостью. – Надо! Я не марионетка, которой можно управлять одним пальцем. Лучше существовать впроголодь, на копейки, и в полной безвестности, чем чувствовать себя лакеем, которым может помыкать кто угодно. Я мастер – и этим все сказано. Как-нибудь проживу и без высоких покровителей…»
– Иногда секретарь знает больше и кое-что даже лучше супруги, – обиженно заявила Римма Ивановна, чья компетентность была поставлена под сомнение.
Такси, которое он вызвал, не опоздало. Бросив сумку на заднее сидение, Олег сел рядом с водителем и сказал:
В этот момент Светлана Александровна твердо решила признать в трупе мужа. А уж потом узнавать, что такого знает секретарь, чего не знает она. Потому что тогда она точно убьет Семен Семеныча. Если же он уже будет трупом, то Светлане Александровне не придется идти на преступление.
– Посмотрите внимательно, – настаивал милиционер.
– В аэропорт… – Билет на самолет Олег уже заказал через гостиничного администратора.
Светлана Александровна подумала о себе, о счастье дочери, о том, что в выходные собирались на дачу, со сватами придется еще раз встречаться, потом свадьбу устраивать, и призналась, что труп не Семен Семеныч.
– Нет проблем…
– Точно? Вы уверены? – переспросил милиционер.
Они уже выехали на кольцевую дорогу, когда таксист вдруг притормозил.
– Конечно, уверена. У него и одежды такой никогда не было, – ответила Светлана Александровна.
– Что-то случилось? – с тревогой спросил Олег. – Я не опоздаю на рейс?
– При чем здесь одежда? Особые приметы у вашего супруга были?
– Все нормально, ничего такого… – ответил водитель. – Мелочи…
Он открыл капот, поковырялся в движке минуты две, и возвратился в салон.
– Были. Кольцо обручальное. Его нет. – Светлана Александровна лихорадочно вспоминала особые приметы. За тридцать лет брака она ни одной так и не запомнила – ни родинки, ни других, так сказать, интимных особенностей. Отчего-то в тот момент она пыталась вытащить из подсознания наличие шрамов у собственного мужа. Например, от вырезанного в детстве аппендицита. Или от глубокого пореза на ноге. Но она знала, что аппендицит вырезали у дочери, а шрам от пореза – у нее. А что у мужа, дорогого Семен Семеныча, – хоть головой об стену бейся, не могла бы сказать. Да и обручальное кольцо – так себе особая примета. Семен Семеныч носил его редко, только после семейных скандалов, в знак верности. Но во времена затишья срывал с пальца и бросал в тумбочку. Светлана Александровна хотела бы припомнить, какой момент они сейчас переживают с мужем, но оказалась не в силах. После стольких лет брака многое становится неважным – наличие кольца на пальце, шрама от аппендицита. А вот то, что муж не явился на семейный ужин по случаю знакомства с будущими родственниками, – важно. И этот факт можно считать достаточным и оправданным поводом для убийства в состоянии аффекта.
– Ну, что там? – Олег нетерпеливо ерзал по сидению.
– Уже едем, – загадочно улыбнулся таксист.
– Мог и в ломбард заложить, если на выпивку не хватало, – пожал плечами милиционер, который надеялся на успешное опознание трупа. Ведь если не опознают, придется и с этим неопознанным возиться. Мороки не оберешься.
– Да не он это! – закричала в некоторой экзальтации Римма Ивановна, будто владела теми сокровенными знаниями, которых оказалась лишена супруга.
С этими словами он поднял руку и распылил в лицо Олегу содержимое баллончика, который был спрятан у него в рукаве.
– Надо доказать, – понуро проговорил милиционер. – Супруга сомнения высказала. Значит, нужны еще доказательства.
Художник резко отпрянул назад, ударившись головой о дверь, хотел крикнуть, позвать на помощь (кого?), но его дыхание сбилось, в глазах сначала заискрило, а потом помутилось, и он начал терять сознание. И как будто в насмешку в его голове прозвучал вопрос «Кто наступает дважды на одни и те же грабли?», за которым тут же последовал ответ «Иванушка-дурачок».
– Какие? – Римма Ивановна готова была на все.
Его взяли таким же способом, как и в первый раз, когда он едва не был погребен под грудами мусора на свалке…
– Например, найти вашего завкафедрой живым и предъявить, – предложил милиционер, скорее в виде шутки, но шутка не прошла.
Очнулся Олег от гула моторов. Открыв глаза, он увидел, что лежит на гофрированном полу небольшого транспортного самолета, а на скамейках по бортам сидят четверо парней в камуфляже и в черных масках. Оружия у них не было.
Римма Ивановна немедленно отправилась за доказательствами. Светлана Александровна, которую попросили на всякий случай не покидать здание института, отправилась вслед за секретарем на кафедру.
Это обстоятельство почему-то немного приободрило Олега. Он хотел спросить парней, куда они летят, но тут обнаружил, что руки и ноги у него связаны, рот заклеен скотчем, а талию обхватывал широкий пояс монтажника со скобами для крепления карабинов.
Римме Ивановне надо было работать в следственном комитете. Она могла из-под земли достать любого человека. Дозвониться туда, где и телефона не существовало. Секретарь быстро нашла список студентов, сдававших в тот день экзамен. Трое из пятерых, обнаруженных в общаге, сообщили, что ушли раньше, но с Семен Семенычем оставались Ольга и Надька. Ольга в общежитии не появлялась, а Надька спит. Римма Ивановна велела разбудить Надьку и в любом состоянии привезти в институт. Еще через полчаса Надька была доставлена.
«Меня похитили!» – это была первая связная мысль, которая посетила его голову спустя пять-шесть минут после пробуждения. До этого там царили туман и полный разброд. Видимо, та гадость, которой он надышался по милости таксиста, напрочь отшибла способность здраво размышлять.
Она и рассказала, что ей стало плохо, тошнило. Она села на пол и увидела валявшееся удостоверение. Подобрала и положила на стол. А то, что на столе лежал труп, как-то не сообразила. Просто не хотела, чтобы удостоверение потерялось. Да она и не знала, чей документ. Забрать его, чтобы сдать на кафедру, не могла – очень плохо себя чувствовала. Так что надеялась, что хозяин найдется. А почему положила не на простыню, которой был прикрыт труп, а под нее? Да откуда она знает? Наверное, для надежности. Чтобы опять не упало.
Но кто и зачем его похитил? Террористы? Смешно… Кому нужен художник? Разве что в Ираке. Там теперь по милости американцев воруют все подряд. Сначала разворовали музейные ценности, а теперь перешли на иностранцев – для получения большого выкупа.
Так что, когда следующая группа студентов с другим преподавателем пришли сдавать экзамен по судебной медицине и когда преподаватель откинул простыню, труп лежал уже с удостоверением.
И неизвестно, кто этим занимается: или оккупационные войска, действуя через подставных лиц из местного населения, или сами иракцы, по собственной инициативе, – чтобы прокормить семьи.
Поскольку труп не выглядел как Семен Семеныч, но и завкафедрой никак не мог отдать свой документ трупу, преподаватель позвонил Римме Ивановне. А та – Светлане Александровне в надежде на то, что Семен Семеныч благополучно сидит за семейным столом и ест со сватами винегрет. Римма Ивановна совершенно не собиралась привлекать к делу милицию, но их вызвал преподаватель. Римма Ивановна пообещала тому «веселую жизнь» на кафедре, раз он посмел вынести сор из избы и поставить под удар репутацию не только заведующего, но и всех сотрудников.
Но я ведь в России, подумал Олег. Хотя это еще ничего не значит, вспомнил он Чечню. Художник попытался переменить позу, но его без особых церемоний прижали грубым армейским ботинком к полу. А затем Олегу многозначительно продемонстрировали десантный нож.
– А Ольга где? – спросила Римма Ивановна, нависая над бедной Надькой. По факту Римма Ивановна, ростом метр пятьдесят без каблуков и метр пятьдесят два с каблуками, никак не могла нависнуть над Надькой. Та со своими метром восьмьюдесятью тремя играла за сборную института по баскетболу. Но в тот момент все присутствующие могли поклясться, что все было именно так – Римма Ивановна нависла над Надькой.
Он тяжело вздохнул и закрыл глаза. Все понятно – лежи и не трепыхайся. И все-таки, куда летит самолет?
Объяснение пришло раньше, чем он думал. В какой-то момент его подняли, отклеили рот, и поставили перед открытой дверью самолета. Далеко внизу голубела узкая лента реки, зеленели рощи и радовали глаз четкой геометрией разноцветные поля.
– Не знаю, – промямлила Надька.
– Полетаем? – услышал он над ухом веселый звонкий голос.
Олег обомлел. Он всегда боялся высоты, хотя и старался себя превозмочь. Но сейчас, глядя на далекую землю внизу, художник почувствовал внезапную слабость и тошноту. И потом – у него ведь нет парашюта!
– При чем здесь Ольга? – не понял милиционер.
– Полетаем, – ответил звонкоголосому чей-то бас.
– При всем, – отрезала Римма Ивановна таким тоном, что и милиционер тут же сник.
И художник не успел опомниться, как оказался за бортом самолета.
– Кто такая Ольга? – со вполне оправданным, учитывая статус законной супруги, женским интересом уточнила Светлана Александровна.
Дикий ужас охватил все его естество. Он дико заорал, чувствуя, как его охватывает безумие. Страх пожирал Олега изнутри, словно червь яблоко. Глаза вылезали из орбит, ветер хлестал его, бил по лицу, ворочал в воздухе, как тряпичную куклу… а земля все приближалась, и приближалась.
– Студентка, – рявкнула Римма Ивановна. – Но не в том смысле, в котором вы подумали.
Когда он почувствовал, что еще немного и у него разорвется сердце, чьи-то сильные руки обхватили его поперек туловища, раздался щелчок карабина, замыкающегося на скобе монтажного пояса, затем послышался хлопок вытяжного парашюта, и Олег, подвешенный к парашютисту на прочном фале, плавно приземлился.
– А в каком смысле мне следует думать? – спросила Светлана Александровна, которая еще не успела подумать ни в каком смысле. Просто ради любопытства уточнила.
Чтобы тут же потерять сознание…
– Если вы думаете, что Семен Семеныч… то нет, – ответила Римма Ивановна.
Его привели в себя достаточно быстро и бесцеремонно, с силой отхлестав по щекам.
– А что конкретно нет? – светским тоном уточнил милиционер.
– Очнись, тетеря! – раздался знакомый бас. – Да живой ты, живой. Приедешь домой, трусы поменяй. Штаны, вроде, не мокрые, но проверять не будем.
– Где они? Я знаю, что они делают! – Секретарь кафедры снова нависла над Надькой.
Послышался чей-то смех.
– Я не знал, правда, не хотел, – вдруг подал голос преподаватель, нашедший удостоверение на трупе и вызвавший милицию. – Даже предположить не мог. Семен Семеныч – он же верный семьянин…
Олегу помогли встать (путы уже были сняты). Перед ним стоял обладатель баса, худощавый мужчина с удивительно широкими для его небольшого роста плечами. Он так и не снял маску.
– Просили передать тебе всего три слова – больше не шали, – пробасил он внушительно. – От себя добавлю – в следующий раз при десантировании тебя могут и не поймать. Очень неприятное зрелище, когда человек разбивается о землю, если у него не раскрывается парашют. Это даже не человек, а окровавленный мешок с костями. Бывай… счастливчик.
– Идиот! Что у вас в голове? Чему вы учите студентов? – рявкнула на него Римма Ивановна, и стало очевидно, что преподавателю надо немедленно писать заявление об увольнении по собственному желанию.
Парашютисты быстро запрыгнули в УАЗ цвета «хаки» без номеров, мотор микроавтобуса взревел, и Олег остался один среди чистого поля.
– Еще раз спрашиваю, где они, или ты завтра вылетаешь из института! – Римма Ивановна подошла к Надьке и прижала ее к стене. Она точно ошиблась местом работы. Органы в ее лице потеряли ценнейший кадр.
Жив… Жив! Чувствуя, что подкашиваются ноги, Олег сел. Над головой жужжали пчелы, занимаясь своим повседневным трудом, в рощице неподалеку щебетали какие-то птички, солнце каталось по небу колобком, уворачиваясь от мелких тучек, дел легкий низовой ветерок…
– Там, – промямлила Надька и показала куда-то вглубь коридора.
Жизнь передвигалась по наезженной колее, как прежде. Она казалась простой, ясной и радостной. И в то же время что-то было не так.
– Там? Не может быть. – Видимо, Римма Ивановна понимала, о каком «там» идет речь.
Это сомнение словно заноза больно кололо под сердце; Олег пытался понять, что его смущает, но голова стала пустой и звонкой, и мысли никак не могли нащупать верную тропинку среди только что испытанных переживаний и убийственно неприятных эмоций.
Наконец в воздухе раздалось что-то наподобие «бамц!», и художник вдруг начал мыслить вполне логично и содержательно. Правда, от этого ему легче не стало.
– Может, – подтвердила Надька.
Олег вдруг понял, что ему никуда не спрыгнуть с той телеги, в которую запряжены взбесившиеся кони и которая несется неизвестно куда, скорее всего, в пропасть. И что если он и дальше будет упрямиться, то его ждут страдания, которые трудно представить.
Та комнатушка, скорее кладовка, которую Семен Семеныч оборудовал под азартные игры, была предназначена исключительно для технических нужд. Швабры, ведра в ней могли поместиться, но компания из четырех человек – никак. Плюс стол, стулья или диван. Невозможно. Технически.
Кто мог заказать это «десантирование» без парашюта? Папаша Маргариты, Георгий? Вряд ли. Столь изощренный способ привести в чувство зарвавшегося слугу им бы и в голову не пришел.
Тайная комната, девушка-студентка. Ну о чем можно было подумать в связи с этим?
Максимум, на что способны эти господа, это послать двух-трех крепких парней из личной охраны, чтобы они хорошо намяли ему ребра. Очень убедительный аргумент, и чаще всего срабатывает безотказно.
– Ольга! – заорала Римма Ивановна, но не так, как кричат в случае адюльтера и прочих любовных похождений. – Проклятие на мою голову. Опять она!
Нет, полет в бездну придумал кто-то поумней, настоящий садист. Карлуха, сволочь, фриц недобитый! Как он сказал: «Смертельно?… Это, знаете ли, все ставит на свои места… Интересная мысль…»
Пока шли по коридору к комнате, Римма Ивановна сообщила Светлане Александровне, что Ольга играет в преферанс на деньги. Ее мечтают заполучить к себе все компании. А ведь азартные игры категорически запрещены, тем более в здании института. Не говоря уже о морге. Сколько раз Римма Ивановна выносила последнее строжайшее предупреждение, грозившее немедленным отчислением, – бесполезно. Ну а что Ольге остается делать, если сам завкафедрой ее приглашает играть?
Немец уже тогда знал, как и чем укоротить строптивца. Ожидание близкой смерти, страшнее самой смерти.
– Точно убью, – твердо пообещала Светлана Александровна.
Что ж, поживем – увидим. Как писал один поэт – когда помрешь, тогда поймешь. А пока…
– Кого? – уточнила Римма Ивановна, надеясь, что речь идет все-таки об убийстве студентки, разлагающей кафедру не только своего факультета, но и других, а не заведующего. Римма Ивановна была уже немолода и каждую смену начальника переживала всей душой. Шутка ли – похоронить троих и того гляди четвертого. Только гвоздички от предыдущего скоропостижно скончавшегося выбросили да вазочку помыли.
Олег с трудом поднялся на ноги, которые стали какими-то чужими и ватными. За перелеском, куда вела проселочная дорога, по идее, должно быть шоссе.
– Его убью! – ответила Светлана Александровна.
А пока нужно добраться до города, закончил свою мысль художник. Это сейчас главное. Переставляя дрожащие ноги, как ножки большого циркуля, Олег медленно поплелся туда, где начиналась цивилизация.
Он еще не видел ее, но чуял – запах выхлопных газов машин вперемешку с дымом горящих мусорных свалок…
Именно она ломилась в дверь, за которой явно слышались какие-то звуки. Когда дверь открылась, милиционер быстренько засвидетельствовал присутствие в живых человека, считавшегося трупом, а остальные, застуканные на месте преступления, готовы были сказаться трупами, причем неопознанными.
Таким пьяным Олег еще никогда не был. Сначала он пил в баре при гостинице. Потом вышел на улицы ночной Москвы и начал отмечаться во всех питейных заведениях, которые попадались ему по пути.
– Всех на карандаш возьму! – крикнула Римма Ивановна, тыча пальцем в каждого из присутствовавших в комнате. Аспирант Степан пытался спрятаться за маминой спиной. Сотрудник кафедры колхозного права в этот же самый момент лежал у маминых ног, прикрывая голову руками, как учили делать на военной кафедре в случае взрыва.
На Тверской к нему начали приставать проститутки, и он уже было повелся, но тут налетел милицейский наряд, путан запихнули в микроавтобус, а ему дали пинка под зад, но почему-то даже не спросили документы и – что самое удивительное – не обшарили карманы.
Только мама, дико уставшая, голодная, спокойно сгребла со стола свой выигрыш и собралась уходить.
В конечном итоге Олег оказался на какой-то незнакомой улице, где гудел шалман с цыганами, притом до самого утра. Здесь он и окопался, швыряя деньгами направо и налево.
А потом его, пьяного вдрызг и совсем беспамятного, привезли к гостинице и даже занесли в номер. Кто? Это было тайной. На следующий день художник не только не узнал бы своих благодетелей, но и себя опознал с трудом, когда посмотрел в зеркало.
– Спасибо вам большое, – искренне поблагодарила она Римму Ивановну, – а то я боялась, что на самолет опоздаю.
На него таращила глаза похмельная физиономия блудливого сатира; только не хватало волосатых козлиных ног. Олег даже с испугу отпрянул от зеркала.
Римма Ивановна обалдела от подобной наглости и не нашлась что ответить.
Потом он долго приводил себя в чувство под контрастным душе, но все равно, даже будучи тщательно выбритым, его лицо казалось постаревшим лет на десять.
Светлана Александровна объявила мужу холодную войну. Семен Семеныча пропесочили на собрании кафедры – как он мог потерять удостоверение?
После косметических процедур Олег полез в холодильник, достал оттуда бутылку холодного шампанского и вылакал ее до дна как заправский пьянчужка. «Шампанское по утрам пьют только аристократы и дегенераты», – вспомнилась ему фраза одного киношного героя.
– Вы бы, Семен Семеныч, еще партбилет потеряли! – кричала Римма Ивановна.
Буду считать себя аристократом, решил Олег. Все-таки, имею дворянское звание, почти принц. Он горько улыбнулся. И наконец вскрыл запечатанный конверт, в котором находился ключ от ячейки бронированного гостиничного сейфа, где лежала большая сумма в долларах – аванс, как и обещал Карл Францевич.
– Нет, партбилет не мог. Он у меня всегда у сердца. – Семен Семеныч похлопал по нагрудному карману пиджака, естественно, пустому.
И в это время в дверь номера постучали.
– Вы же заведующий кафедрой! Потерять удостоверение – это как наградной пистолет для офицера! – не могла угомониться Римма Ивановна.
«Если это Карла, – мстительно подумал художник, – я выскажу ему все, что думаю о нем, о его родителях и вообще о всей родне этого сукиного сына. А может?… – Он посмотрел на пустую бутылку из-под шампанского. – Дать ему по башке, чтобы забыл, как меня и звать… Стоп! Этого еще не хватало. Пить надо меньше, чтобы в голову дурь разная не лезла. Не все так просто, парень…»
– Согласен с вами полностью, – повинно склонив голову, с артистизмом прошептал Семен Семеныч.
В дверь стучался водитель «мерседеса». Олег уже знал, что его зовут Никита.
По результатам собрания Семен Семенычу был объявлен выговор с занесением в личное дело. Ключи от тайной комнаты он торжественно, при свидетелях, сдал Римме Ивановне. Она так же торжественно их приняла и спрятала в сейф, хотя прекрасно знала, что у завкафедрой имеются как минимум четыре дубликата. Преподаватель, вызвавший милицию, был уволен за нарушение профессиональной этики.
Когда мама рассказала мне эту историю, я прекрасно понимала чувства Светланы Александровны, которая в первый момент не опознала собственного мужа.
– Вас внизу подождать? – будничным голосом спросил водитель.
* * *
– Да… подожди.
Мама после страшной аварии попала в больницу городка, в котором не должна была оказаться ни при каких обстоятельствах. Я ехала туда в полуобморочном состоянии, не представляя, чего ждать. Старалась не думать о том, как мою родительницу вообще туда занесло, не в смысле автотранспорта, а в смысле географии. У нас была договоренность – на своей машине она ездит до ближайшего магазина и аптеки, а на дальние расстояния вызывает или такси, или меня.
«Вот гад! – бушевал Олег. – Сволочь немецкая! Все просчитал, выродок. Все мои реакции. Был на сто процентов уверен, что я больше не буду брыкаться. Что ж это он лично не позвонил или не зашел? Душевед гребаный… Как поживаете, милейший Олег Ильич? Хорошо ли идет шампанское под опохмелку? Прекрасно, майн либер хэр
[51]! Не хотите ли за компанию?…»
Я злилась, ругалась, скандалила с мамой всю дорогу, пока добиралась до больницы. Вела с ней мысленный диалог, точнее монолог. Кажется, так хорошо и искренне я никогда с ней не общалась. Выложила все, что наболело, припомнив детские психологические травмы и обиды. Припарковалась перед старым зданием больницы, которое стояло исключительно благодаря чуду, причем нерукотворному. Часть строения, по виду датированного позапрошлым веком, была разрушена и подпиралась хлипкими лесами. Вторая же составляющая явно клонилась в сторону, как Пизанская башня. Кажется, я наорала на эвакуаторщиков, которые хотели забрать мою машину еще до того, как я из нее вылезу. Я видела перед собой маму и орала так убедительно, что они уехали, поклявшись, что моя машина останется на том месте, где я ее оставила.
Пока ехали, Олег весь кипел. Он унял эмоции лишь в своей импровизированной мастерской. Наверное, на него успокаивающе подействовал знакомый запах красок и лаков.
Едва он приготовил все необходимое для рисунка, как в павильон стремительно вошла – нет, влетела – Маргарита. Она с тревогой начала всматриваться в бледное лицо художника.
Кажется, я продолжала разговаривать сама с собой, точнее с мамой, когда ворвалась в больницу. Говорила, что она могла выбрать любой другой город, чтобы разбиться, поближе. Что теперь мне придется проводить за рулем шесть часов в день, и она как была, так и осталась эгоисткой. Неужели нельзя было рассчитать время на дорогу, расстояние? Умножить на мои нервы и часы. Разделить на детей, ее внуков, мужа, ее любимого зятя, и сократить дробь, где в числителе моя работа, а в знаменателе – работа моего мужа. После чего возвести в квадрат внучкины тренировки, соревнования и мои командировки. Чтобы наконец получить правильный ответ – в аварию надо попадать в другом месте, а лучше вообще не попадать хотя бы в ближайшие лет пять, на которые расписан наш семейный график!
– Что с тобой?! – воскликнула она встревожено.
Про то, как мама оказалась под Тверью, я обещала себе спросить позже, но вот до сих пор так и не решилась. Наверное, не хочу знать правду.
– Со мной все нормально, – с деланным спокойствием ответил Олег. – Голова немного побаливает.
Тогда, в больнице, которая чудом держалась на фундаменте, я не узнала собственную мать.
– Ты пил… – Она не спросила, а констатировала.
– Посмотрите повнимательнее, – сказала старшая медсестра.
– Расслаблялся, – ответил художник, криво ухмыляясь. – Не переживай – ты здесь ни при чем.
– Нет, не она, – решительно ответила я, отказываясь от родительницы. – Может, есть другая больница?
– Ты как с креста снятый. Таким я еще тебя не видела. Зачем ты так много пьешь?
– Нет, всех сюда везут. И после аварии только эта женщина поступила. Вот ее документы.
– Вопрос, как я понимаю, чисто риторический… – Олег снова выдавил из себя улыбку: но тут же нахмурился. – Прошу извинить, но мне некогда болтать. Нужно работать. Время идет, солнце скоро скроется за деревьями, значит, освещенность будет плохой, что скажется на качестве эскиза.
Я смотрела на права, паспорт и все равно не могла признать в лежащей на кровати совершенно чужой мне женщине маму. Моя мама не могла так выглядеть, не имела права. Она должна была стоять у окна и курить, или скандалить с медсестрой, или, на худой конец, заигрывать с врачом. Она не имела права просто лежать и стонать. На ней была какая-то старая, застиранная ночнушка, явно больничная – под горло, безразмерная. Мама же никогда не выходила из дома без декольте. Она всегда была и остается женщиной-вамп: яркой, харизматичной, сводящей с ума и меня, и всех окружающих. Мама терпеть не может, когда ее жалеют или успокаивают. Ненавидит. Тут же начинает кричать, что не нуждается ни в жалости, ни в дурацких пустых заверениях, что все будет хорошо.
– Почему… почему ты так говоришь со мной?! – На глазах Маргариты вдруг появились слезы.
– Отлично! – воскликнул Олег. – Вот так и сидите. – Он демонстративно перешел на «вы». – Эмоциональное состояние натуры для художника чрезвычайно важно.
– Ну, ну, сейчас укольчик сделаем, и все хорошо будет, – сказала ласково медсестра и погладила маму по руке, когда та застонала. И мама откликнулась, успокоилась.
Удивительно, но Маргарита на его «вежливость» никак не отреагировала. Она промолчала, закусила губу и села так, как ей подсказал художник.
Я вышла из палаты и подошла к окну – мне хотелось отдышаться, удержать себя в здравом рассудке. Не могла сделать вдох и дернула раму окна. Почти вывалилась наполовину. О чем я в тот момент думала? О том, что мама все мое детство упорно вбивала мне в голову. Нельзя жаловаться – это никому не интересно. На вопрос «как ты себя чувствуешь?» ответ может быть только один – «прекрасно, спасибо». Нельзя плакать на людях. Вернись домой, убедись, что находишься в одиночестве, и хоть о раковину головой бейся. Но помни, что наутро придется вставать и приводить себя в порядок. Собирать по кускам, по ошметкам, склеивать. Нельзя обращаться за помощью – решай свои проблемы сама. Даже близким друзьям чужие проблемы не нужны. Своих полон рот. А вот посоветоваться стоит. Но решение всегда остается за тобой. Не можешь справиться с собственными эмоциями и держать себя в руках? Расклеилась? Извини, но это непозволительная роскошь и распущенность.
Олег работал как одержимый. Он полностью отключился от действительности. Иногда казалось, что его рукой водит кто-то другой – настолько стремительными и точными были штрихи, которые он наносил на холст тонкими угольными палочками.
Я вернулась в палату, села на кровать и взяла маму за руку. Она открыла глаза, и знаете, что спросила? «Зачем ты приехала?»
Художник мог бы запросто нарисовать Маргариту по памяти, даже с закрытыми глазами. Он помнил мельчайшие черты ее лица. Но было еще ЧТО-ТО, неуловимое, не относящееся к материальному миру, которое он даже не должен, а обязан был поймать и изобразить только при наличии живой натуры.
Вот зачем она это делает? Она, видишь ли, не хотела меня беспокоить, поэтому вообще не хотела мне звонить и врачам запретила.
Про это «ЧТО-ТО» не было написано ни в одном учебники, о нем не говорили преподаватели (а если и вспоминали, то вскользь, потому как сами не знали, откуда оно происходит), но Олегу его истинная суть приходила сама, непонятно откуда. Стоило лишь немного напрячься…
Больше Маргарита не позировала. Хватило одного сеанса. Олег даже запретил и ей, и всем остальным заинтересованным лицам входить в павильон, когда он работал.
Врач говорил, что потребуется реабилитация, которая может занять много времени. Никто не скажет точно, сколько именно – неделю, месяц, год, всю оставшуюся жизнь. Медсестры поджимали губы и предсказывали, что мама не скоро встанет на ноги – поврежден позвоночник. Мама лежала и молчала. Ничего не хотела. Разрешала совершать над ней все манипуляции, хотя обычно спорила по поводу каждой капельницы. Где-то через пять дней, когда я уже не знала, каким образом вернуть ее к жизни, когда клятвенно пообещала, что она может делать все, что угодно – выходить замуж хоть в двадцать пятый раз, не отвечать на мои телефонные звонки, не реагировать на мольбы вести хотя бы относительно здоровый образ жизни, – я наконец ее узнала. Все это время мне казалось, что я ухаживаю за посторонней женщиной, с которой у меня нет ничего общего – ни шуток, ни воспоминаний, ни даже моего домашнего имени, которым она иногда меня называла в приступе нежности. Я для нее была кем-то вроде медсестры или старшей санитарки. Приходила, приносила, мыла, растирала, мазала, уносила, что-то бубнила.
Художник изобразил Маргариту в мехах на фоне зимнего пейзажа. Ей очень шли меха. А что касалось самого пейзажа, то он все время стоял перед глазами художника (как и Маргарита), наравне с видами деревни Зеньки.
– Я от тебя устала, – сказала мне вдруг мама. В тот момент я стояла с сухим шампунем в руках, чтобы привести в порядок ее голову. А до этого помыла ее, намазала новым кремом – запах предыдущего ей не нравился. Ведь мама, как выяснилось, терпеть не могла запах миндаля, а любила ванильный. Или наоборот.
– Мам, я тебя сейчас дустовым мылом намажу. Будешь лежать и пахнуть. А голову уксусом помою! – закричала я.
Это была та самая зеркальная речушка среди леса, где они жарили сосиски. Только костра на картине не было; не стал Олег писать и мохнатые ели.
– Как ты мне надоела, – ответила мама и отвернулась к стене, – уходи. Я спать хочу.
Маргарита получилась похожей на Снегурочку – вся белоснежно-розово-голубоватая. В ее немного испуганных глазах, где-то на дне глазных яблок, таились хрустальные слезинки. Она смотрела куда-то в сторону с трепетным ожиданием.
Мне было обидно и больно. Мама не желала принимать мою заботу. Она не хотела меня видеть и выгоняла из палаты. С санитаркой, которая приходила мне на смену, она неизменно оставалась любезной и милой. Благодарила. Я ее раздражала. Она меня стеснялась. Ей было проще, когда о ней заботился посторонний человек, которого она никогда в жизни больше не увидит, а не родная, единственная дочь.
Казалось, вот-вот, и из лесу выйдет Лель…
При этом ей все завидовали – и соседки по палате, и медсестры. Мол, какое счастье, что есть такая дочь. Вон у нас – не дозовешься.
Закончив работать маслом, Олег готов был дуть с утра до вечера на полотно, лишь бы оно быстрее высохло и он смог бы покрыть его лаком. Художник старался не встречаться с Маргаритой, сидел в мастерской под замком и не откликался, когда его звали.
Вы думаете, я своей заботой, терпением и лаской поставила маму на ноги? Как бы не так. Моей заслуги в этом нет. За мамино чудесное выздоровление я должна благодарить санитара Дмитрия.
Олег даже отказался от обеда, приносил с собой бутерброды и уже ставшую привычной бутылку конька. В полном одиночестве он наливался спиртным и желчью.
Дмитрий, он же Димон, он же Димасик, он же Митечка, Димуля, Митрич и прочее, пил запойно и крепко, предпочитая все, что крепче сорока градусов. Курил сигареты, которые, кажется, остались лишь в стратегическом запасе Советской армии и в воспоминаниях, – я даже названий таких не знаю. Держался на работе исключительно благодаря личным качествам – только он умел обращаться с одинокими старушками, попавшими в больницу с переломом шейки бедра. Лишь он находил подход к кошатникам и собачникам. А также к одиноким старикам, которых навещал просто так. У него имелся собственный кодекс чести – если кого-то «транспортировал» от приемного отделения до палаты, то нес ответственность до выписки. Заходил, справлялся о здоровье, шутил, дозванивался родственникам, матерился.
Смотрины портрета прошли под восторженные «охи» и «ахи». Понаехали какие-то дамы и господа – наверное, друзья хозяина дачи – и Олегу все-таки пришлось посидеть за общим столом. Там он увидел, наконец, и мать Маргариты. По ее лицу совсем не было заметно, что она недавно лежала в больнице после отравления.
Он шел к столу как на Голгофу. Непонятная ненависть к вальяжным господам сжигала его изнутри, вызывая неистовое желание перевернуть стол и побить посуду. Лишь неимоверным усилием воли он сумел утихомирить свои разбушевавшиеся страсти, и даже что-то отвечал на вопросы любопытных мамзелей.
– У меня мертвяков не было! Что это вы мне статистику собрались портить? Да я ж сопьюсь с горя! – искренне сообщал он бабушке, которая собиралась проститься с жизнью еще неделю назад. И бабуля как-то возрождалась, пугалась и делала все, чтобы пожить еще немного, – лишь бы Митечка не ушел по ее вине в долгий запой. Бабули все называли Дмитрия Митечкой. Старшая медсестра – «Дима, твою мать». Коллеги-санитары – Димоном. Медсестра Катя, с которой у Дмитрия был роман лет десять назад, по старой памяти ласково называла Димасиком.