В пределах границ Португалии наблюдаются резкие контрасты между регионами. Реку Тежу принято считать естественной границей двух основных регионов – Севера и Юга. Общие показатели снизились до 4 на 100 000 человек (1998) на севере, но достигают 20 на 100 000 в Алентежу, крупнейшем регионе юга страны, (а доля мужской части населения составила 32 на 100 000 в том же году). В общеевропейском контексте это заключение представляется по меньшей мере необычным и требует пояснений. Из «Международного журнала португальского суицидологического общества»
— Руку давай! — и рывком втащил ее в лодку.



Он стоял в плавках, в прилипшей к мокрому телу рубашке, и его трясло.

— С-сколько я там проб-болталась? — спросила Варвара, обнаруживая, что и ее бьет такая же неуемная дрожь.

Я не люблю людей, которые убивают себя. Я думаю, это невежливо. Тереза
* * *

— Шесть минут. С большими секундами.

Abyssus abyssum invocat[1]

— На пределе!..



Он смотрел на нее как на чудо морское.

Благодарю Терезу и наших детей, Сару и Энрике, за два года любви, поддержки и терпения
— Ладно, не удивляйся, — сжалилась она над ним, — я ведь нэдо, рожденная в воде, — слыхал? Полжизни в море провела, отсюда и минуты лишние.

Благодарю друзей, отдавших жизнь этой книге
— Ты ляг на дно, не так холодно будет.

— П-перебьюсь…

Моим родителям Марии де Лурдеш и Леонелю


Он причалил подальше от лабораторного пирса, чтобы кто-нибудь не пристал с расспросами. Быстро провел по каким-то тропочкам через парк. По ступенькам своего домика Варвара поднималась уже с трудом, спать хотелось — хоть ложись на пороге. Но Теймураз коротко бросил:

Левая нога немного торчала наружу

Буйство акаций принесло с собой новые тайники, оставляя на цветущих склонах гор прорехи, где, например, легко поместится труп человека.

— В душ. И погорячее.

Обе футбольные команды окружены маленькими круглыми цветами, группой поддержки жёлтых помпонов, фонтанирующими только пыльцой и сильным запахом, без намёка на сокрушительные овации: в этот час девочки уже спали дома или отчаянно смывали остатки ночи.

Пока она отогревалась, он сварил кофе, густой, сладковато-соленый и, наверное, с какой-нибудь лероевской травкой, и теперь нетерпеливо ждал, когда же ьна допьет свою чашку. Она сердито вскинула ресницы и впервые так близко увидела его узкое оливковое лицо с тяжелыми веками и мокрой прядью волос. Лицо было напряженным.

Футбольный матч, как ты знаешь, должен быть сыгран в субботу утром, в острый момент похмелья и, по возможности, после бессонной ночи. Только так начинает работать свежий воздух и приходится бегать, не разогрев заранее мышцы, а единственная здравая мысль подсказывает, что нужно успеть блевануть до перерыва. Во время перерыва ты выкуриваешь сигарету, затягиваясь живительным дымом до самых лёгких – приятная сторона порока – и первым, кто зажёг её, думаю, был Свисток или Сифон, или может Пачкун. Воробей или Банан, я думаю, кто-то из них, резким ударом выбил мяч за поле, поднял облако из песка и мелких камешков и содрал кожу на коленке Калеки.

— Ну, спас красну девицу, — сказала она, морщась от горечи, — чего же тебе еще?

– Фол, бл*дь, инфекцию занесёшь.

— А красна девица, как выяснилось, оказалась морской ведьмой. Ну да с твоими способностями я разберусь в следующий раз. Сейчас выкладывай, что ты там видела? Это важно…

– Перерыв. По сигарете.

* * *

Деловые сделки в перерыве: особая договорённость. Последние затяжки достанутся тому, кому реально придётся вернуться вечером в Кафе Куртиса. Не считается, если прикладываешь дымящийся кончик сигареты прямо к фильтру: это нивелирует особую договорённость, которая может быть достигнута в атмосфере максимального доверия между двумя людьми и длиться, по крайней мере, 24 часа.

Она ждала, когда подплывут аполины, лежа на воде и закинув руки за голову. Первым объявился крупный самец с характерными темно-лиловыми обводами вдоль нижней челюсти. Он, как самый обыкновенный земной дельфин, взлетел вверх метра на полтора, изогнулся в пируэте и шлепнулся на воду, окатив девушку фонтаном брызг. Четыре самочки заплюхали следом. У Варвары руки сами собой потянулись — погладить крутолобую голову. Так ведь нельзя. Вчера она все дотошно выпытала у Кирюши Оленицына про «синдром Лероя». Оказывается, вот так приголубишь девяносто девять ласковых скотинок, и ничего, а сотую погладишь — и этот сотый после твоего ухода разобьет себе голову о причальную стенку.

Значит, надо как-то держаться середины: с одной стороны, обходиться без нежностей, а с другой — все время поддерживать контакт, чтобы не удрали. Сегодня она решила обстоятельно проверить, было ли вчерашнее происшествие нормой здешних чудес или редким феноменом. Если все повторится, надежда будет только на аполин.

Мяч перелетел через барьер и спрятался среди кустов акации, разросшихся на горных склонах, окутывая пыльцой школьную игровую площадку – наш весенний астматический сад, расположенный за больничным моргом. Схоронившийся среди веток морг имел крохотную дверь, ведущую на кладбище: безмолвный бункер с вентиляционными отверстиями, из которого долетали сладкие запахи покойников, смешанные с ароматом акаций. Они были такими красивыми, что хотели покончить со всем вокруг, даже с соснами. К тому же они больше, чем вы думаете, а в марте вообще напоминают деревья. Множество маленьких цветочков соединяются друг с другом и образуют большой шар как пупочные катышки. А во время пожаров они перемещаются и распространяются повсюду.

Кирюша, правда, заверил, что на них можно положиться.

– Иди принеси мяч.

Они ныряли все вшестером, с каждым разом уходя все глубже и глубже. Вода, спокойная, безразличная, подслеповато помаргивала отдаленными янтарными искорками и не желала показывать никаких фокусов.

– Ты иди.

Значит, все происшедшее на капустной фелюге было случайностью. Она обернулась — горизонт был чист, и солнце начало склоняться к красновато-бурым зазубренным горам. Золотой призрачный парус, точно плавник гигантской акулы, бесшумно шел прямо на них, толкая перед собой внушительную волну высотой в двухэтажный дом. Варвара забила ладонями по воде, привлекая внимание аполин.

– Почему я, ты иди.

— Братцы, ныряем! — крикнула им Варвара.

– Я, бл*дь, тебе пойду. Ты сам иди.

Белолицые самочки принялись передразнивать Варвару, по-аистиному щелкая клювами и даже высовывая языки.

Футбол без судьи ни в какие ворота не лезет. Кто-нибудь обязательно пойдёт.

— Сейчас вам будет ох как не смешно, — сердито сказала девушка, — да и мне тоже. Вы будете нырять вместе со мной?..

– Ай, яй, яй, здесь мёртвое тело!

– Здесь, там, там, – кричали двое, не помню, кто именно, только выражения их лиц, нас было по восемь в каждой команде, всего шестнадцать.

Варвару изумляла и бесила такая беспечность. Но в этот момент «парус», до которого оставалось каких-нибудь тридцать метров, беззвучно растаял, и на его месте обнаружилась совершенно неправдоподобная промоина в самой середине волны. Девушка даже зажмурилась и потрясла головой, настолько это зрелище противоречило всем очевидным законам природы: слева и справа от их резвящейся компании прошли два гребня с янтарной накипью, а их самих — и ее, и всех аполин — едва качнуло на подозрительно спокойной дорожке.

Два парня с бледными лицами бежали, поднимая пыль, труп с утра пораньше точно не вылечит похмелье. Не надо смешивать, боком выйдет.

Думаю, Бочка, Гусь и Тушёнка тоже там были. И Бу-Бу. А вот Кубинец и Пройдоха нет, не думаю. Некоторые пришли только ко второму тайму, да ещё и без формы, так что мы начали в меньшинстве.

Варвара уже начала думать, что все это ей только показалось, но тут волны дошли до берега и с грохотом обрушились на пирс, так что из горбатых корпусов повыскакивали перепуганные лаборантки.

– Зови полицию, зови священников из Семинарии!

– Сам зови.

Она рванулась к берегу, закиданному тиной, медузами. Вылезла на галечную полосу, брезгливо встряхиваясь, и первым делом наткнулась на двух лаборанток, которые укладывали на кусок клеенки что-то зеленовато-бурое и обмякшее.

– Это самоубийство, чувак покончил с собой, смотри, вон пузырёк с ядом.

– У него язык фиолетовый, смотри, как распух.

— Помочь? — спросила Варвара.

– Эй, я его знаю, он могильщик.

– Могильщик сам покончил с собой?!

— Идите в душ, — недружелюбно ответила одна из них.

Такое местечко, что даже могильщик совершает самоубийство.

– Хороший вопрос, Штырь.

Они подняли клеенку и потащили, держа за углы и семеня от тяжести. Варвара двинулась следом и на пороге наткнулась на Параскива, в свитере и кардинальских плавках, с замотанной шеей.

Штырь. Я такой худой, что на меня можно вешать рубашки. Вешалка-штырь для одежды на плоскогубцах вместо ног. У меня был астматический бронхит, когда я был маленьким, но всё уже давно прошло. Меня также зовут Скелетоном. Я ем больше, чем все они вместе взятые, вот где загадка общепринятого мнения. Однажды я съел семь фасолевых супов с капустой (и свиными костями), а потом ещё и поужинал. Ещё я люблю куриный бульон и телятину в томатном соусе. В детстве у меня была аллергия на шоколад, но я ел шоколадный мусс, я был согласен два часа расцарапывать до крови сыпь на локтях. В девять лет я слопал свою первую курицу вместе с кожей, лёгкими и хрящами крыльев. Мне даже запрещали есть на днях рождения в других домах, а то кто-нибудь мог подумать, что у тебя дома нет еды.

— Я вам гарантирую, что все это бесполезно, — уныло проговорил он так, словно продолжал недавно прерванный разговор. — Мы ютимся друг у друга на голове, и я не могу оборудовать мало-мальски приличную реанимационную… Что нам шлют? Мясо, которое буквально ломится в двери Пресептории, чтобы попасть к нам на кухню, и забывают про оборудование и инструменты. И это называется гуманизм. Бережное отношение к чужой фауне…

Не тупи.

Он сокрушенно, по-стариковски кивал головой после каждой фразы, но пропустить Варвару в душевую не догадывался.

Поначалу было интересно наблюдать, как я ем, но всё, чего слишком много, в итоге становится тем, чего не хватает.

Также я профессионально бью головой и всегда выигрываю это соревнование – это единственное, на что я способен. Кто может победить меня в рукопашной схватке: кто угодно. Но вот во время лобовых столкновений на турнирах по хедбайтингу моей головы стоит опасаться. Тут я – крепкий орешек, на площади Камоэнса все головы разбиваю в кровь. Роговой лоб, даже звук слышен при столкновении, чёрт возьми, вот где я.

— А Степанида идет к нам на поклон. Да не идет — бежит. Выплескивается. Швыряет к нашим ногам своих подкидышей и волком воет — разумные и гуманные, помогите!..

Три прозвища, четвёртое не скажу.

Варвара стиснула зубы и пошла к только что возведенному зданию таксидермической мастерской, которое в ее отсутствие обживали Пегас и Пегги — роботы-неразлучники, как она их прозвала. Пегас, двухмозговой препаратор-моделировщик, напоминал корыто, зажатое между двумя бурдюками; Пегги, сложнейший биохимический передвижной комплекс, являла собой причудливо сбалансированную пирамиду емкостей, анализаторов и тонких, как вибриссы, микроманипуляторов.

Сейчас она развлекала Теймураза космобиологическими анекдотами.

Человек-Тянучка: несмотря на весь скептицизм, мне удалось сесть на шпагат в коридоре после шести месяцев самостоятельной растяжки перед сном. Никто не считает, что мои прозвища нелогичны: я твёрдый и гибкий, рёбра можно пересчитать, по мне можно изучать анатомию. По крайне мере, все прозвища удачные, что бывает не часто. У Калеки обе ноги здоровые, а Жирдяя называют Жирдяем, потому что он просто жирный; ему придётся здорово помучиться в жизни, чтобы остаться под стать своему имени.

— Та-ак, — протянула Варвара, — а растворы отфильтрованы? Вчерашние шкурки дезинсекцированы? Голокристаллы обработаны? А?

Пегги развернулась к ней, взболтнув в верхней прозрачной емкости мышьяковокислый натр:

Пятое прозвище не имеет значения.

— Пигалица земноводная. Гавиалиха усатая. Амбистома сублимированная…

Я завожу какие-то непонятные разговоры, а мои удары по мячу – хрень собачья, отклонись назад, Штырь, просто пни его, мяч подпрыгнет вверх, перелетит через штангу и выкатится на дорогу, Штырь, иди посиди под сосной, почеши репу, я отолью, пока ты будешь спускаться по дороге, иди посмотри, там ли я ещё, посмотри, уже вернулся Человек-Тянучка, или ты промазал и мяч оказался у ног вратаря как плевок в пыли.

— Отключись на шестьдесят минут!

Поэтому попробуй играть головой, Крепкий Орешек. Лобовая кость – твой конёк. Однажды ты раздобреешь, что неизбежно на родине эмпанады и мяса, у тебя вырастет пивной живот и второй подбородок, будешь пухнуть как на дрожжах, а вот череп сохранит свою былую форму. Когда-нибудь, когда ты умрёшь и будешь лежать в могиле, Штырь, ты снова станешь Скелетоном, готовым к своему последнему вечному бою.

Разом наступила тишина.

Когда-нибудь, может случиться совсем скоро. Будущее начинается сегодня, как говорится.

Теймураз ошеломленно глядел в пространство — перебранка робота с человеком впечатляла.

Голову включи.

— Никогда не женись, — мрачно посоветовала Варвара.

Кто нас теперь похоронит. Самоубийство могильщика – одно из животрепещущих событий, произошедших в нашем городе.

В его спокойных бархатных глазах метнулся кошачий блик.

— Теперь я вижу, что начальство было право, когда оснастило станцию только безгласными кибами, — проговорил он задумчиво. — Если хочешь, я помогу тебе демонтировать речевой блок у этой патологической хамки.

— Не надо. Во-первых, я все время одна, и мне просто необходимо на ком-нибудь разряжаться, а честить безответную скотину — это все равно что бить лежащего. А во-вторых, я ее нарочно запрограммировала так, что она заведомо невоспитаннее меня. Это избавляет от комплекса неполноценности. Да, как человек не вполне воспитанный, я должна спросить: ты зачем пожаловал?

— Да вот принес… — Он развернул кулечек — полетели клочки голубоватой шерстки. — По-моему, это была кошка. Голубая и травоядная. И врожденно ручная.

— Возможно, — сказала Варвара. — Была. А теперь есть только загубленная шкурка, которую не потрудились как следует очистить от жира — и высушить. Не говоря о всем прочем.

— Знаешь, мне как-то казалось, что самое главное — эту шкурку снять, а потом, чуть подсохнет, и набивать ватой.

— Ну да, оптимистическая формулировка: никогда не пробовал, но думал, что сумею.

— Ну, это же делают и школьники…

— Это делают школьники, обученные азам таксидермии. Азы я тебе преподам. Выло бы желание.

— Тогда давай прямо сейчас!

— Только тапочки какие-нибудь надену, а то мое все в море утонуло. Волна была сильная и какая-то нестандартная.

— Да? — загорелся Теймураз. — А поподробнее…

Но поподробнее и на этот раз не вышло. Экран внутренней связи засветился, и послышался раздраженный голос Сусанина:

— Норега! Почему вас нет на рабочем месте?

— Потому что рабочий день уже кончился.

— А я-то включил вас в полевую группу…

— Когда?

— Выход завтра в семь. Возьмете регистрирующую аппаратуру, которую можно навьючить на одного киба. Оперативное совещание сейчас, в конференц-зале.

— Лечу!

Экран погас.

— Ты, кажется, готова была ему на шею броситься, — насмешливо заметил Теймураз. — Ну, пошли, покажу тебе этот… зал.

«Конференц-зал» оказался тупиком коридора, заваленным традиционной для дальних планет надувной мебелью. Колченогий киб варил кофе, рядом с ним безучастно сидела Кони. На экране, наспех пришпиленном к стене, словно золотые синусоиды, ходили, играючи, морские змеи, демонстрируя невиданный энергетический баланс.

— Вызвать бы у них синдром Лероя, — задумчиво проговорил кто-то из собравшихся.

— Отвлекаемся, отвлекаемся! — прикрикнул Сусанин, постучав пальцем по экрану, — изображение тут же сдвинулось, явив узкую прибрежную полоску. — Поскольку вылазку считаем не экспедицией, а воскресной прогулкой разведывательного типа, в виде исключения допускаю демократию. Так горами идем или берегом?

— Умный в гору не пойдет! — крикнул Солигетти.

— Серафина?..

— Согласна с Солем.

— Артур? Учти, пойдешь за главного.

— Ну, я априорно за побережье, хоть рыбки половим, костерок разведем…

— Параскив!..

— В конце концов, должен же быть перевал…

— Перевала нет. Норега? Ах да, вы абсолютно не в курсе.

— Я в любом случае предпочитаю море… — Умница. Лерой…

— Пойдем берегом, — раздался из глубины толпы глуховатый и уже так хорошо знакомый голос.

* * *

Случались и кошмары, люди выдумывали свои собственные версии об этом скандальном происшествии и обсуждали даже самые невероятные небылицы с соседями прямо на улице. Женщины, которые перестали разговаривать друг с другом из-за ревности и прочих глупостей, стали подавать друг другу знаки бровями на расстоянии. Дискуссионные клубы собирались на Прямой улице, литературные кружки – под платаном на Руссиу, где было потише: он правильно сделал, что покончил с собой, в конце концов, это было даже неизбежно. Это – достойный уважения личный выбор каждого, который здесь имеет богатые традиции. Да, иногда это мы, иногда – шведы, хотя считается, что у шведов больше такая репутация, чем личная выгода; или в каких-нибудь венгерских деревнях, но там, говорят, это связано с какой-то редкой генетической штукой. Часто мы с лёгкостью опережаем Бежу. А в августе нередко основная цель – побить мировой рекорд: статистика всё подтверждает, всё в цифрах.

Одинокий покойник в горах, покрытый мимозами, могильщик сам себя наполовину похоронил, упростив ритуал. Но на этот раз дело было серьёзное. После тяжёлого вздоха, потупив взор или смотря на небо, были высказаны предположения разного рода. Сухие предложения с началом, серединой и концом, как на надгробных плитах.

Было тихо. Экспедиционная группа отдыхала, лежа на песке, а шесть кибов и один робот маялись от безделья. Солнце еще только приближалось к полудню, а, путь уже был проделан немалый: на вертолетах до Барьерного хребта, а дальше разгрузка и вдоль отвесного склона — выход к самому морю, где любым машинам и летательным аппаратам делать было нечего: вспышка молнии — и все. А молнии на Сте-паниде, между прочим, бывали и линейные, и шаровые, и кольчатые, и двумерно-листовые.

– Кажется, до сих пор, не могу поверить.

– И я, как такое могло произойти.

Но сейчас о подобных ужасах как-то не думалось: общее внимание было сосредоточено на котелке с похлебкой из «морских кокосов», распространявшем вокруг аромат глухариного супа с шампиньонами. Тишину нарушало только побулькивание варева да стук ложек. Артур подрагивал ноздрями, как бычок-бланкет жаберками, и блаженно закатывал глаза, даже не глядя на бахромчатый зев Золотых ворот, которые им предстояло пройти после привала.

Осторожно: а вдруг всё, что говорили о могильщике, правда.

Потому что, если правда то, что они говорили, мы даже после смерти не сможем обрести покой.

До конца отдыха оставалось еще минут тридцать.

…настоящим заявлением довожу до Вашего сведения, говорилось в документе на имя председателя муниципалитета.

Чем официальнее в начале, тем трагичнее в конце – это факт.

— Нет, — воскликнул Солигетти, облизывая ложку, — хорошему моллюску никакая рыба в подметки не годится!

ЗАЯВЛЕНИЕ1. Потерпевший – отец мертворождённого ребёнка, который был похоронен на городском кладбище 2 ноября в могиле № 527.
2. 28 ноября, когда мы, как обычно, в субботу днём отправились к вышеупомянутой могиле, чтобы положить цветы, мы обнаружили, что могила была убрана, а горшок для растений, который мы там оставили, лежал на земле рядом с могилой.
3. Кроме того, на плите стояли два кувшина со свежими цветами, оставленными здесь совсем недавно, как мы подумали, по ошибке, несмотря на то, что мы заметили, что табличка с номером 527 была заменена на другую с номером 576.
4. Посчитав, что кто-то из друзей заменил вазу и поставил свежие цветы, мы решили подождать, чтобы подтвердить это предположение.
5. Однако в прошлую субботу, 4 числа текущего месяца, придя на кладбище со своей супругой, дочерью и другими членами семьи, мы решили разыскать служителя кладбища, чтобы выяснить, не оставил ли кто-то по ошибке цветы на могиле нашего сына.


Лерой, голый по пояс, вдруг скривился и вытащил из-за щеки довольно крупную жемчужину.

[цветы, оставленные по ошибке на могиле ребёнка, ошибочные цветы. № 527, № 576]

6. Мы обратились к служащему (мужчине крепкого телосложения в очках, на вид 50–60 лет), который взял книгу учёта кладбища и пошёл с нами к упомянутой могиле.
7. Именно тогда вся наша семья пережила негодование, отвращение и колоссальное унижение, которое вывело нас всех из себя, так как мы не могли поверить в то, что увидели, как будто всё это происходило во сне.


— Хороший моллюск, — неторопливо проговорил он, — прежде всего может подложить хорошую свинью. А судить о достоинствах рыбы может только тот, кто пробовал золотую рыбку в маринаде…

[Одна минута как целый сон]:

— Не интригуйте нас, дед, это бесчеловечно! — сказал Параскив.

8. В могиле нашего сына был похоронен другой ребёнок 21 января две недели назад.
9. А примерно в 10 метрах в стороне под открытым небом рядом с деревом лежал гроб нашего сына со сломанной крышкой, а рядом был виден труп младенца, завёрнутый в простыню, как он был в больнице, он был брошен там, как какая-то ненужная вещь.
10. Никакие слова не способны описать то негодование и горе, которое пришлось пережить отцу и матери, не говоря уже о нашей пятилетней дочери, наблюдавших эту сцену, спустя всего три месяца после потери нашего сына.


Факты были подтверждены свидетелем Ж. Мария, который засвидетельствовал под подпись свои показания. Он поклялся Богом и своей честью говорить правду и только правду и, как это всегда бывает, ничего существенного не сказал.

«Сколько же лет этому деду?» — в двадцатый раз спрашивала себя Варвара. А тот задумчиво глядел в зияющую пасть

– Когда Вы туда пришли, что Вы увидели?

ПОКАЗАНИЯ СВИДЕТЕЛЯ…что четвёртого февраля текущего года около семнадцати часов пятнадцати минут свидетель прибыл на кладбище этого города с целью посещения могилы своего отца по прошествии девяти месяцев после похорон.


Золотых ворот, угадывая желание командира устроить небольшую психологическую разрядку перед этим загадочным препятствием, первым в их «небольшой экскурсии по здешней Ривьере», как выразился Сусанин.

[прошло только девять месяцев со смерти]

Морщинистая шкура, обтягивающая ворота, тихонечко подергивалась едва заметными конвульсивными складочками, словно по ней стремительно пробегало невидимое насекомое.

Что, когда он приблизился к месту назначения, к нему подошла пострадавшая сторона в лице доктора А., который попросил его следовать за ним, чтобы он мог быть свидетелем происшествия.
Свидетель проследовал за потерпевшей стороной к могиле, где некоторое время назад был захоронен мертворождённый ребёнок, сын упомянутого потерпевшего. Когда свидетель пришёл туда, что он увидел? Деревянный ящик, служивший гробом для младенца, лежал на земле, примерно в трёх метрах от могилы, со сломанной крышкой, была видна простынь, в которую было завёрнуто тело младенца, левая нога немного торчала наружу, а поблизости чёрный пластиковый пакет, в котором, по словам могильщика, находилась одежда малыша, упакованная и привезённая из больницы, которую тот же могильщик следом положил в гроб.


Свидетель Ж. Мария говорил тем же тоном, что и отец младенца. Оба тщательно подбирали слова, исходя из того, что подсказывала им их наблюдательность и даже употребляли юридические термины, особенно отец ребёнка – доктор А. был адвокатом. Факты могли бы говорить сами за себя. Они сообщали то, что должны были сообщить.

— Было это, э-э-э… лет шестьдесят назад, когда вместо космоса болтался я чуть восточнее Канарских островов. Рыбачил.

Младенец с немного торчащей наружу левой ногой валялся в грязи, словно брошенная вещь.

— Позвольте?.. — вмешался Солигетти.

– Что вы хотите, чтобы я сделал, закопать его обратно или нет? – со слов Ж. Мария задал вопрос могильщик.

Отец спросил его, почему он сделал то, что сделал, а могильщик:

— Вы хотите сказать, что на промысловых сейнерах команды не имеется? Это сейчас, молодой человек, а тогда под моим началом пребывало человек пятнадцать, включая многодетную буфетчицу.

– Я откопал его, увидел, что всё так было и положил туда. Делайте со мной, что хотите, но его откопал я. Теперь что Вы хотите, чтобы я с этим сделал, закопать обратно или нет?

— Сельдя промышляли? — Солигетти проявлял эрудицию.

На что истец ответил, что ребёнка похоронят. Тогда могильщик выкопал рядом другую могилу и опустил туда младенца. Больше он ничего не сказал.


В те дни могильщик выходил на улицу с чувством того, что он уже, так сказать, покойник. Жители района на него не смотрели, не разговаривали у него за спиной, обдавали его ледяным молчанием, и продолжали идти вверх или вниз по улице. В то время как подлинная история развивалась в ходе расследования, молва, которая будет передаваться из поколения в поколение, разбухала как куриный бульон с костями, варилась в кастрюле и застывала.

— Какого еще сельдя? Ходили мы за черным малокостом, и не столько из-за мяса, хотя из него получалась дивная рыбья колбаска холодного копчения, сколько ради бархатной шкурки с фосфоресцирующим узором. На дамские костюмы шла.

До этого происшествия могильщик считался трудолюбивым и вежливым и в глубине своего фатального невезения, которое и привело его к этой работе, так как вряд ли в таких случаях речь идёт о призвании, он был ещё человеком добросовестным.

— Дед, не дразните женщин! — сказала Серафина.

У него была жена и две дочери. Ты должен уважать того, кто роет твою яму, тянет верёвку и разглаживает мягкой лопатой складку твоего последнего одеяла.

— Простите великодушно, отвлекся. Итак, выходим мы однажды в указанный с воздуха квадрат, предвкушаем бой с малокостом…

Но в последнем пункте своего заявления отец, доктор А, требовал

— Ну, невелика доблесть, — решил сквитаться неугомонный гений. — Рыбешка так себе, с селедочку, разве что пасть шире брюха.

однозначные ответы на следующие вопросы: как это возможно, какая степень пренебрежения или безответственности должна быть, чтобы надругаться над могилой, где всего три месяца назад было захоронено тело? Как это возможно, даже если действительно была допущена ошибка, увидеть свежую могилу и посметь выкопать оттуда гроб и разбить крышку; какая участь была уготована выброшенному телу? Оставить его там навсегда? Или выбросить его на помойку?


Это вопросы, остающиеся без ответов. Это несчастье, не подчиняющееся законам логики.

Про селедку он лучше бы не упоминал.

Могильщик сдался ровно месяц спустя после того, как выкопал младенца, чтобы положить туда другое тело. Протокол допроса начинается с признания.

— Увы, мой юный друг, — пророкотал Лерой, — дальше селедки ваши познания в ихтиологии не продвинулись. Но мы опять отвлеклись. Так вот, это только в естественных условиях малокост — рыбешка не более полуметра. В промысловых же хозяйствах развели какой-то химерический гибрид, по-моему, с крокодилом, потому как пасть у нашей твари ровно в половину всей особи, а длина рыбины — метра три с гаком!

Он признаётся, что, не зная, что делает, он достал из могилы гроб ребёнка несколькими днями ранее, он не помнит точно, когда именно, но думает, что дней десять или одиннадцать, и положил гроб туда, где он и был найден. На вопрос, не выкопал ли он гроб с намерением посмотреть, что находится внутри помимо тела и, в случае обнаружения чего-то ценного, завладеть этим, он ответил, что даже в мыслях такого не было.


Все представили себе лероевский «гак» и ужаснулись.

[какие тени видит могильщик в своей работе]

— Да, так вот. Только я вышел за своими кибами приглянуть, как мне докладывают, что прямо на меня движется вполне приличный косяк на такой-то глубине, с такой-то скоростью и приблизительной массой, которой только мне и недоставало для выполнения месячного плана. «Берем!» — кричу и вдруг соображаю, что не доложено главное — а что за рыба жалует. Ну да это непринципиально: да то у нас и тралы-самохваты, чтобы все самостоятельно рассчитывать. Из вас никто в самохват не попадал?

Что он по-прежнему не может объяснить мотив своих действий. Что в тот день, когда он вытащил гроб из могилы, он очень устал, промок и испачкался грязной землёй. Что номер могилы упал. Из-за всего этого, а также, безусловно, по причине полной невнимательности с его стороны, он совершил эту ошибку.


Жертв не нашлось.

Предполагаемый недосмотр, но продолжавшийся в течение многих дней, подчеркнул общественный обвинитель.

— Ну и слава богу. Потому как из самохвата никому еще выбраться не удавалось. Для обитателей тверди земной, не имеющих представления о работе в море, поясняю: такой трал, пока он на борту, — это что-то вроде кишки с бахромой. Внутри кишки — миниатюрные биолокаторы, автоматически нацеливающиеся на ихтиомассу. С какими-то зачатками соображения. А наружный слой — растущий, он на должном расстоянии от косяка начинает стремительно выметываться вверх и вниз и образует сеть с нужным для данной рыбы ячейками. Две минуты — и соткан эдакий кошель, который готов принять идущий на него фронт косяка с максимальной эффективностью. Коррекция ячеек постоянна, так что ускользает только мелочь, коей и положено по несовершеннолетию свое догулять. Ну, да это вам неинтересно… Дед кокетничал: на всех лицах отражался интерес.

Он ответил, что из-за переутомления совсем забыл про оставленный на земле гроб младенца и вспомнил только тогда, когда отец ребёнка привлёк его внимание к случившемуся.

— Итак, трал мой ведет себя как китовая пасть, — сначала разверзся, а потом захлопнулся. Рыбка, естественно, занервничала — у нее на консервную банку вроде ясновиденья, хотя ученые этого факта и не принимают. Плещется она, сердешная, под южным солнышком, а я гляжу и понять не могу: то ли с моими глазами что-то приключилось на радостях от выполнения плана, то ли я такой живности никогда и видом не видал. Потому как блещет мой трал на одиннадцать тонн чистейшего червонного золота!

Он снова позволил себе паузу, и все почему-то невольно посмотрели в сторону Золотых ворот, хотя ничего червонного в них не было — так, тусклая бронза.

Разумеется, что в момент подписания этого ужасающего признания, могильщик уже принял решение. Даже по меркам этой земли, это был самый быстрый процесс вызревания самоубийства.

— Ну, рыбку мою принимает сортировочный лоток, тоже не приведи господь вам на него попасть, и тут вся команда, словно ее ветром из кают вымело, является на палубу. А по судну словно шепоток неуловимый, бормотанье бессвязное, и все громче, все отчетливее: «Отпусти ты меня, старче… отпусти ты меня, старче… отпусти ты меня…» Все одиннадцать тонн шепчут!

Затем, он, скорее всего, направился в магазин Силвы Фрейшеша, местную сельскохозяйственную аптеку, где торговали всем от теннисных мячиков до канатных верёвок, от гитар до быстродействующих ядов. Силва Фрейшеш, служил великолепной рекламой старомодному лосьону для волос Olex, так как обладал шевелюрой, походившей на перья старой кайры, попавшей в разлив сырой нефти. По линии ушей, на что он не обращал внимания, подрагивали медные струпья лишая.

— Это ж до ста тысяч рыбешек! — ахнул Теймураз.

Он также был худшим продавцом в мире, считая всех своих клиентов врагами.

— Я и говорю. На меня вроде столбняка нашло, в такое изумление впал. А механики мои покрепче нервами оказались и сообразили они, что к чему, со значительным упреждением, Я еще уши себе прочищаю на предмет галлюцинации, а в воздухе уже рыбьи хвосты так и мелькают. И, что самое непонятное, что-то летит навстречу из воды на палубу. Я поначалу и внимания не обратил, мало ли летучих рыб наши экспериментаторы развели, они давно уже себе в план поставили такую промысловую рыбу сочинить, чтобы она навстречу кораблю шла, из воды выметывалась и без всякой сети сама в трюм порхала. Но мне-то на палубу сыпалась отнюдь не летучая рыбка, потому как из летучей рыбы пробку не вышибает и первокласснейшее французское шампанское не хлещет.

– Могу я посмотреть вон ту гитару?

— Ай-яй-яй… — не удержался Теймураз.

– Вам посмотреть или купить?

— Вот именно: ай-яй-яй. Правда, на нашем флотском языке это замечание звучало несколько иначе. Выговорил я все, что в таком случае положено, хватаю одну рыбешку — лях водяной! Глаза как у газели, масть — фазанья и лепечет на совершеннейшем бельканто: «Отпусти ты меня, старче, в море…» — «Вали, — говорю, — только чтоб на палубе ни единой бутылки больше не было!» Только моя голубка в океан-море шлепнулась, как бутылки все в обратном порядке произвели перелет за борт, а следом и все огнетушители туда же выметнулись. Перебрала моя рыженькая.

Могильщик выполнил стратегическую часть своего плана за тем прилавком. У могильщика есть что-то общее с землепашцем. Он знает, что мёртвое тело – это компост, удобрение, сахар для земли, и что самые красивые цветы вырастут именно из него, но я сомневаюсь, что ему удалось обмануть Силву Фрейшеша. Владелец аптечной лавки чуял подвох даже там, где его не было, не говоря уже о настоящем обмане.

— Вот что значит неточно сформулировать техническое задание, — простонал Солигетти, давно уже дрыгавший ногами.

– Могу ли я посмотреть поближе этот порошок от колорадского жука?

— Ну а из глубин морских всплывает то персональный вездеход конструкции «ягуар», то глубоководный гидрокостюм фирмы «Марссинтетик», — то серебряный саксофон…

– Вам посмотреть или чтобы отравиться?

— Да, вызываю я командующего флотилией, тот, естественно, думает, что я опять с рекламациями на разведчика — и мне встречную вздрючку, чтоб не кляузничал. Едва я сквозь его капитанский акустический заслон пробился, докладываю о сложившейся ситуации, а он в хохот и связывает меня с капитан-директором объединения тропических флотилий…

В тот вечер он написал сухую и достоверную предсмертную записку. Аккуратно подшитые счета и полный реестр кладбищенского инвентаря. Думаю, что он хотел ещё раз показать, что он честный человек, и кроме своей лопаты лишнего ему не надо. Он написал почерком первоклассника, на одном дыхании, без точек и абзацев, только с тремя запятыми, чётким, вполне современным слогом.

— Тот, естественно, не верит…

Относительно вещей, находятся в конторе кладбища, 1000$00 эскудо наличными, это мои деньги, которые дала мне супруга господина А., чтобы я позаботился об останках которые ей дороги как я заботился по просьбе Доны Марии Амелии есть ещё больше 500$00 это чтобы позаботиться об останках малышки Казимиры она даже попросила меня одолжить ей 60$00 на гербовую бумагу в дополнение к 240$00 принадлежащих сеньоре ду Коутинью, а также 200 с чем-то эскудо это от свекрови Доны Гильермины которая живёт у Гарсиа, что касается других вещей там одеяло для останков деда окулиста из Руссиу моя одежда и все инструменты 2 сверла 3 плоскогубцев резиновые сапоги горшок для цветов молоток лоожка каарандаши остальное всё книги электрическая печка.
Жозе

— Как это вы догадались? Таки да, не верит. А потом поверил. Но опять же ответственность… Ну, выхожу я на палубу, а там тишина… Мертвая.

В последние минуты он спешил. Он пересёк город, который был построен в низине, следуя в противоположную от кладбища сторону, и стал подниматься наверх в новый район школы и семинарии, пока не закончились жилые строения, это примерно 25 минут пешком.

Если финал рассказа и был рассчитан на общий взрыв хохота, то желаемого результата он не возымел. Скорее напротив.

Перед тем как уйти в лес, он прошёл двором школы, своего рода Римского Колизея для скорпионов. Там, во время перемен у младших классов проводились скорпионьи бои – жестокое зрелище, которое нужно научиться ценить. Мальчик ловил двух скорпионов под гранитными плитами, нависшими над ущельем. Скорпионы в этих местах золотистого цвета, будто, сделанные из мёда. Два скорпиона-самца, окружённые камнями, ненавидят друг друга и будут сражаться до смерти. Ядовитое жало, красное и полупрозрачное, напоминающее шип розы, в конце концов проткнёт спину противника. Пинцет танцует с пинцетом, два возбуждённых вопросительных знака чертят фигуры в пыли, это смертельное танго скорпионов.

— Уснула, сердешная, — по-бабьи тоненько и жалостливо всхлипнул Солигетти.

Наименее приятное в этих боях то, что победитель тоже умирает.

— Улов-то куда пошел? — деловито осведомился Артур, не допускавший мысли о том, что одиннадцать тонн такого добра могло быть потеряно для едоков планеты.

Сосновыми иголками и стеблями чертится круг, и арена поджигается в надежде, что победитель покончит с собой на сцене, уколов себя в спину как делают самураи (самураи в живот, разумеется). Если он этого не делает, значит это был неправильный скорпион, и тогда кто-то давил его камнем или ботинком.

— Что — улов! Пошли баночки: «Золотая рыбка в собственном соку», «Золотая рыбка в томате»…

На самом деле, самоубийц не было, все были раздавлены. Скорпионы живут на Земле 400 миллионов лет, больше, чем динозавры.

Варвара искоса глянула на Лероя: редкостной силы старик. Так откуда же тянет нудной, вековой болью, дрожью и холодом? Не от него же?

Над узкой прибрежной полоской, ограниченной морем и отвесной скалой, растекалась томительная послеполуденная жара…

Могильщик сидел среди мимоз, держа в руках пакет инсектицида 605 Форте – его смертоносное жало. Оттуда он мог даже разглядеть площадь Руссиу, зелёный холм, ведущий к Замку, Собор и Епископский дворец, дымовые трубы пробковой фабрики. А совсем вдали, за Скалой, на юг – пшеничные поля на равнинах и синие горы. На их склонах – каменистые подъёмы к горным вершинам Испании. Мимозы – это болезненно-зелёные акации почти круглый год, но весной они выбрасывают по-настоящему красивые гроздья. Издалека верхняя часть города имеет неповторимый профиль бородки какого-нибудь ключа. Никто не смог бы вырезать подобный ключ, да никто и не хотел.

Самоубийство органическими фосфатами, установило вскрытие.

Могильщик знал, как он будет выглядеть потом. Его любимым занятием, когда он шёл в здание Муниципалитета, была рассказывать молоденьким сотрудницам состояние, в котором были обнаружены трупы.

* * *

– Парень, который повесился, высунул язык наружу (и да, испачкался там, где ширинка); другой долго пролежал в колодце, и выглядел так, как будто был сделан из резины; вы бы не смогли отыскать лицо того парня, что сбросился с Епископской арки, потому что с такой высоты, как вы знаете, голова становится похожа на арбуз и т. д.

Переправа подходила к концу. Шестеро экспедиционников и несколько кибов уже миновали зловещую дыру, зияющую в золотистом теле мыса, который, как гигантский пологий контрфорс, подпирал скалу и узким клином выметывался в море примерно на километр. Бронзовым, собственно, был не он, а его непонятное и неестественное кожистое покрытие, которое свисало над проходом весьма непривлекательными обрывками.

Он описывал запах, положение тела и, если можно так выразиться, состояние души каждого трупа. Это напоминало фильм, когда рассказывались наиболее оживлённые моменты округи, вся женская половина персонала любила его слушать. У него было призвание. Несмотря на свою крепость, читай тучность, его воротнички всегда были выстираны и выглажены. А его захоронения вошли в историю и породили целое учение.

Тем не менее, он знал, что раздуется и позеленеет из-за внутреннего кровоизлияния, артерии быстро высохнут, вывернутся и вылезут наверх как лапки гигантского скарабея. Порошок картофельных пестицидов – Великая Классика Ужаса.

Там, где хребет уходил в море, виднелось еще несколько дыр, и с них тоже свисало, и вода в пределах этих непериодически повторяющихся арок совсем не колыхалась.

Мы остались в стороне, все потные, а полиция оцепила склон с цветущими мимозами. Его накрыли простынёй. Футбольный матч закончился, Калека пошёл продезинфицировать коленку – пыль попала в рану – и мы разошлись по домам.

Зато временами морщилась и корежилась сама шкура. Точно зудело под ней что-то. В эти минуты кожного пароксизма из сумрачного прохода полыхало такой жутью, тоской и оцепененьем, что человека мгновенно скручивало судорогой и он отползал прочь, повинуясь чистому инстинкту самосохранения, иначе через пару минут у него наступил бы паралич дыхательных путей.

Новость быстро разлетелась. Быстрее, чем голубь из Ассоциации гонок голубей, быстрее, чем сирокко[2], она двигается со скоростью, близкой к скорости страха.

Но до этого, к счастью, еще ни у кого не доходило. У Золотых ворот бывали и периоды блаженного покоя, и местный фольклор уже обогатился легендой о том, что некто Вуковуд год назад преодолел это препятствие стремительным спринтерским броском. За ним рванул и его киб, которому было велено во всех случаях жизни держать дистанцию в три метра, и развил скорость, для своей конструкции просто технически недостижимую. Правда, обратно таким же образом Вуковуду пройти не удалось — Золотые ворота разволновались всерьез и надолго. Но Вуковуд и тут нашелся: принял ампулу анабиотина, на пять минут впал в полную прострацию, и его, бездыханного и недвижного, благополучно протащил через роковой проход его киб-рекордсмен.

Могильщик зарабатывал на могилах детей, дважды продавал хорошие участки, какой позор.

Он крал золотые медальончики и образки из крошечных гробиков, Бог этого не простит.

Сейчас переправу осуществляли именно так — методом Вуковуда, только вместо обычного киба было решено использовать Пегаса, который, собственно говоря, и был предназначен для переноски крупных животных. Выглядел бедняга странновато и даже антихудожественно — вместительное самоходное корыто с двумя кибер-осьминогами на месте ручек. Зато к таким неприятностям, как биобарьеры и психоудары, он был полностью нечувствителен, что с блеском и продемонстрировал, резвым галопом перенося сквозь смертоносную дыру одного усыпленного экспедиционника за другим.

И золотые зубы, и надгробия, о которых никто не спохватится, всё шло в ход.

Сейчас по ту сторону остался приплясывающий Солигевти, и в мрачной раме неровного, проема его светлая фигура казалась особенно хрупкой и беззаботной.

Так он разбогател, хотя, насколько нам известно, богатым он не был.

— Скорее бы, — прошептала Варвара. — Холодает.

Он выбрасывал маленькие детские косточки в мусор, как черепа котов, на самом деле они выглядят почти одинаково в этом возрасте из-за больших глаз; как это возможно, я всё ещё не могу в это поверить.

Пегас, словно услышав голос своей хозяйки, встрепенулся и боднул Солигетти под коленки. Тот кинул в рот пятиминутную ампулу и повалился в корыто, по своему обыкновению дурашливо крикнув:

— Пегас — кишки между глаз! Варюша, вы гарантируете?..

Как будто на этом старом кладбище всё ещё свершались детские жертвоприношения зловещему божеству. По этой причине Рим разрушил Карфаген по другую сторону моря, таким было официальное объяснение римлян, религия тех парней требовала, чтобы они убили сына до того, как ему исполнится пять лет, этого вполне достаточно для пояснения. Даже руины не устояли.

— Пошел! — вместо ответа скомандовала Варвара, и Пегас ринулся в проход размашистой иноходью.

Наконец, абсурдная выдумка гласила, что не только мертворождённые дети, маленькие ангелочки, отправляются прямиком в рай, спешно очищаемые священником от их первородного греха. Возможно, это уже давно практиковалось, и все не на шутку испугались, когда кто-то намекнул, что, возможно, все покойники за эти годы уже поменялись местами, совершив свой чудовищный последний переезд. Тогда получалось, ни одна косточка не принадлежала закреплённому за ней имени, и у всех живых могли возникнуть проблемы с воскрешением, а души умерших были бы обречены на скитания, старые покойники смешались бы с новыми, праведники с грешниками, никому не было места в раю и чистилище, только, возможно, в аду, согласно удостоверению личности.

Он прошел примерно треть пути, когда девушка почувствовала, как цепенящий холод забивает ей горло колючками льдинок. Она попятилась, отчаянно махая руками, а из гнусной дыры секла невидимая поземка, отшвыривая прочь, к морю, и вот уже вскрикнула Серафина, и побежал, заслоняясь рукой, Артур, и недоуменно попятился Лерой. Они отходили дальше и дальше, а тошнотворный холодный ужас все-таки догонял, и шкура на Золотых воротах уже пузырилась, вспухая и опадая, и на месте этих опавших пузырей болталось что-то напоминавшее слоновьи уши, и они гулко хлопали, словно хотели оторваться…

Кому-то из министерства пришлось приехать и выяснять на месте весь путь перемещения останков по разным участкам, сколько лет эти пролежали здесь, прежде чем их перенесли туда, как работает система временных табличек, кто вырезает имена и надписи на надгробиях, на чьё имя оформлена могила и т. д. Тёмное дело.

— Солигетти!.. — вдруг закричал Теймураз, и все разом повернулись к воротам, протирая глаза, залитые холодным потом, а там, под сводом тоннеля, кружился на одном месте Пегас, приседая на левой паре ног и плавно занося вперед правую пару, словно делая на несуществующем льду неуклюжую перебежку.

— Пегас, слушать мою команду! — заревел Келликер, но команда явно не достигла адресата. — Пегас, стой!!!

Робот продолжал механически выписывать круги.

Епископ, со своей стороны, дал заверения сомнительного характера, что Бог не путается в таких вопросах. Что даже волос не упадёт с нашей головы без Его ведома, но мёртвые кости это не волосы.

— Киб—четыре и киб—шесть, вывести робота из тоннеля! — снова скомандовал Келликер, и два киба ринулись в шевелящуюся дыру, но едва они приблизились к мерно хромавшему по кругу Пегасу, как движения их замедлились, левые пары щупалец подогнулись, и они пристроились в кильватер к роботу и закружились.

– А что мы вообще знаем?

Теймураз первым рванулся к невидимому барьеру, но тут же запнулся, скорчился и упал. Лерой оттащил его, но сам не продвинулся дальше ни на шаг. Шкура продолжала вздуваться и передергиваться. На море тоже сшибались непонятно откуда взявшиеся валы, по ним проносились клочья медовой пыли.

Люди навещали могилы и оставались дольше обычного, молились, думали, и ковыряли ногами землю, как в детективах.

И вдруг все затихло.

Вот такие неудобства повлекло за собой самоубийство могильщика, произошедшее на земле, хорошо знакомой с нелепой смертью. Могильщик многое сделал при жизни, там никогда не бывает недостатка в обслуживании. Но ещё многое оставалось сделать.

Пегас устало подогнул ноги и лег где стоял — под сводом.

* * *

На него кричали, грозили, умоляли, но он только чуть пошевеливал конечностями. Уже шла пятнадцатая минута, шестнадцатая… Параскив ждал с полевым реаниматором в руках. Семнадцатая минута истекла. Пегас поднялся и медленно выполз из ворот.

Келликер наклонился и сложил полиловевшие руки Солигетти на груди. Потом развернулся, схватил Пегаса за щупальце:

Козье дерево

О мухах я знаю две вещи: они любознательны и любят весну. Они никогда не подлетают ко лбу только один раз, подлетают, потом снова подлетают, каждый раз сужая круг обзора, никому не удаётся избавиться от мухи с первого раза. Что касается весны, как любое животное, они любят весну, потому что любят жизнь.

Именно весной вылупляется первое отложенное мухой яйцо, одно здесь, другое там, и вот у тебя уже целый эскадрон слепней.

— Ты можешь ответить, дубина, почему ты это сделал?

В канун Пасхи тысячи мух роились позади здания. Не знаю, кто появлялся первый, чтобы занять это место, козлята или мухи, но всё это было очень рано, ещё до рассвета. Вереница козлят, привязанных один к другому верёвкой, а также со связанными более короткой верёвкой лапами, хромали вверх по холму. Они блеяли и разбудили меня. Пастух привязал их к большому пробковому дубу у края скалы, открыл мешок над маками и мальвой и развернул инструменты.

— Получил приказ. Получил приказ. Получил приказ…