– Марио… – Я посмотрел на него угрюмо и зло. – Ты хочешь выполнить задание, а значит, сберечь наши головы в целости и сохранности? А после, как мечтаешь, занять приличный пост в Синдикате?

– Ну?

– Тогда доверься мне. Дон Витторио – моя проблема. В случае неудачи все вали на меня. Скажешь, что я отбился от рук. И потом можете меня в отвал выбросить. С дыркой в башке.

– Если честно, при имени дона Витторио меня в дрожь бросает. Я с ним лично не знаком, но наслышан. Более хитрого и коварного мерзавца свет не видывал. Его организация контролирует все Средиземноморское побережье Франции, имеет интересы в Колумбии, Бразилии и Штатах. Поговаривают, что в прошлом он работал на ЦРУ и англичан.

– Поживем – увидим. Не настолько страшен черт, как его рисуют…

И в это время я каким-то десятым чувством определил, что к двери апартаментов Марио кто-то подошел. И затаился, стараясь не дышать. Конечно, через толстенное дверное полотно из полированного красного дерева мало что можно услышать, но я не стал рисковать. Как кошка скользнув к двери, я тихо повернул ручку и резко рванул дверь на себя.

На пороге, невинно хлопая белесыми ресницами, стоял слащаво ухмыляющийся Педро Кестлер.

Волкодав

Если уж женщине попадает шлея под хвост, так это надолго. Теперь Кей вместо конфронтации избрала другой способ ущемить мое, и так уже порядком потрепанное, мужское достоинство. Она вдруг возжелала исполнять свои \"супружеские\" обязанности в полном сответствии с \"легендой\" – так сказать, без дураков, чтобы комар носа не подточил. Кей смотрела на меня преданным коровьим взглядом и покорно соглашалась с любой глупостью, какую я только мог сморозить. Она превратилась в липучку – красивую, эффектную, новенькую, на которую еще мухи не садились; но – липучку.

Однако и это еще не все. На вилле нам не нужно было скрывать свои отношения – вернее, выставлять напоказ, – так как все знали, что никакие мы не муж и жена, а просто партнеры. Потому Кей и я жили в разных комнатах, благо их на вилле хватило бы на целую роту. И вот с некоторых пор Кей повадилась перед сном надевать прозрачный пеньюар и дефилировать передо мной с видом непорочной девы, готовой в любой момент усмирить библейского льва. Кей изыскивала такие оригинальные поводы навестить меня перед сном, что, будь я деревянным щелкунчиком, давно бы прибил нижнюю челюсть к верхней гвоздями – из опасения, что она в конце концов отвалится из-за сплошного удивления иезуитским хитростям моей невенчанной \"половины\".

Я просто озверел. Мало того, что после Лимассола я не только не держал в своих объятиях живой женщины, но даже думать о них не смел из-за прорвы работы, так еще и Кей добавляла масла в огонь, дразня меня по вечерам невероятно соблазнительной плотью, которая, несмотря на иллюзорную близость – всего-то несколько микрон тончайшего шелка или чего там еще, – была дальше, нежели марсианские моря.

Я держался как сказочный оловянный солдатик. Да уж лучше меня кастрируют, чем я поддамся на провокации Кей!

Народ на вилле, к моему огорчению, собрался чересчур сообразительный, и я, замечая многозначительные ухмылки своих подчиненных, молча наливался желчью. Только старина Миллер посматривал в мою сторону с сочувствием – он, как я уже знал, имел возможность вкусить все прелести семейной жизни; к счастью для него, она длилась аж тридцать шесть дней…

Сегодня был важный момент в операции – я шел на первую встречу с мусульманским подкреплением. Естественно, не со всей арабской группой, а с руководителями. Я уже знал из дискеты, что бугра мусульман звали Рашид, но, скорее всего, это был псевдоним.

Я шел не один, а с Кей, и не только для конспирации, чтобы изображать влюбленных голубков, – моя \"супруженция\" играла роль прикрытия и была вооружена до зубов. По договоренности, ни мусульмане, ни мы не имели права следить друг за другом, а тем более выяснять, где находятся наши базы. Этот пункт был обусловлен очень жестко. Но превентивные меры в виде мобильных групп подстраховки конечно же принимать не возбранялось. По крайней мере, на первых порах, пока мы не притремся друг к другу и не станем доверять. Поэтому за нами с Кей наблюдал из взятой напрокат машины командир \"торпед\" Зигги, или Зигфрид, по паспорту британскоподданный немец, а по роже – грубо отесанный тупым топором белобрысый сибиряк. С ним были еще два его орла; но спроси кто у меня, как их зовут, я бы сделал постную мину и огорченно развел руками – все \"торпеды\" казались мне на одно лицо, а поскольку ко всему прочему были закоренелыми молчунами и на контакт с остальными членами группы шли неохотно, к ним все обращались предельно лаконично: \"Эй, дружище!\" Для меня главным была их исполнительность и отменная выучка.

Кей щебетала и ластилась ко мне, как кошка, нализавшаяся валерьянки. Я не препятствовал ей выражать свои \"супружеские\" чувства, понимая, что таким образом она маскирует нервозность: каким бы асом разведки ты ни был, а выход на задание всегда событие неординарное, способствующее лихорадочной работе железы, вырабатывающей адреналин.

– Может, сходим на экскурсию в замок Иф? – спросила Кей, когда мы дефилировали по набережной. – Я с детства мечтала увидеть остров и камеру, где был заточен Эдмон Дантес.

По правилам конспирации мы должны бы-ли несколько часов слоняться по Марселю, чтобы не притащить на встречу с мусульманами \"хвост\". Правда, на этот раз им обязаны были заняться \"торпеды\" Зигги – если, конечно, неизвестный противник снова напал на наш след. Перед выходом в город я не менее часа вбивал в голову Зигфриду простую, как дважды два – четыре, истину: топтунов брать живыми! Только живыми! В противном случае я обещал обрушить на головы \"торпед\" все мыслимые и немыслимые кары.

– Если мы провалим задание и нас заметут, как бобиков, у тебя будет возможность не только увидеть камеру графа Монте-Кристо, но и на своей шкуре по достоинству оценить все ее прелести. Конечно, нас не посадят в замок острова Иф, там ведь теперь музей, но, поверь моему опыту, все тюрьмы похожи друг на друга словно близнецы. Если не архитектурой, то по крайней мере внутренним содержанием – точно.

– Я устала… – вдруг пожаловалась Кей.

– Я тоже. Мы и впрямь не созданы для супружеской жизни. – Я притворился непонятливым.

– Перестань! Я не об этом.

– А-а… – Я неопределенно пожал плечами.

– Чего мы ждем? И вообще – какого черта нас, опытных ликвидаторов, низвели до положения полицейских филеров?!

– Захотелось пострелять? Сходи в тир. Дешево и сердито. А если без шуток, так сиди, детка, потихоньку и радуйся в платочек.

– Чему радоваться? Тому, что мы скоро заржавеем?

– Ты когда в последний раз была на курорте?

– Ну… – Она замялась. – Года два… может, три назад…

– То-то. А тут такая возможность провалять ваньку месяца три-четыре на самых шикарных пляжах Лазурного берега, о которых ты, в отличие от вонючей камеры Дантеса, даже мечтать не смела в своем занюханном Муходранске. Купайся, загорай, пей коктейли… в общем, балдей до опупения. За все заплачено, девочка. Это тебе не путевка от профсоюза. А чтобы не заржаветь, бегай кроссы и терзай тренажеры. Убедил?

– Не очень…– буркнула она.

– Ну, если ты потеряла форму, то я попрошу командование от операции тебя отстранить.

– Нет!

– Тогда не морочь мне Божий дар и нацепи свою фирменную улыбку – на нас начали обращать внимание. Здесь не принято ходить с постными рожами.

– Да, милый… – Кей преобразилась мгновенно; теперь она сияла, как новый пятак.

– Другой компот. Только не переборщи. Иначе начнут спрашивать адрес клиники, где делают такие прекрасные фарфоровые зубы.

– Пошел ты!.. – вызверилась наконец Кей, при этом ухитрившись сохранить на лице кроткое ангельское выражение.

– Лед тронулся, господа присяжные заседатели! – резюмировал я наш \"семейный\" диалог, и мы, наконец получив от Зигги подтверждение, что за нами все чисто, направились к месту контакта.

Мы ехали за город. Встреча была в так называемых \"каланках\" – двойном массиве прибрежных скал, тянущихся вдоль шоссе Марсель – Кассис. Там было много тропинок для пешеходных экскурсий и удобные поляны для пикников. Место контакта подбирали с таким расчетом, чтобы обеспечить максимальную безопасность и отличный обзор местности. По договоренности, группы поддержки охраняли подходы к месту встречи лишь со стороны шоссе.

– Господи, какой чудесный вид! – Кей раскинула руки, будто хотела обнять весь мир.

Мы стояли на вершине скалы, где была построена площадка, закрытая от нескромных глаз нагромождением каменных обломков. К ней вела узкая тропа, змеящаяся среди кустарников и невысоких деревьев. Перед нами блистало изумрудное возле берега и сапфировое у горизонта море. Вдали виднелись большегрузы, а ближе к нам белели голубиные крылья яхт. Солнце каталось среди легких пушистых облаков как свежеиспеченный румяный колобок в вазочке со взбитыми сливками. Мир и благодать царили над скалами и морским простором, и только тяжесть оружия в карманах омрачала наше мажорное настроение.

– Расстилай дастархан, киска. – Я кивнул на корзину с едой, которую мы прихватили с собой для маскировки.

Чудненькая штучка эта корзинка, доложу я вам. Над нею поработали наши \"гении\" – Трейни и Слоули. Мало того, что ее напичкали электроникой по самое некуда, – Зигги, сидя в машине сопровождения, должен был прослушивать наш разговор с арабами, чтобы в случае чего немедленно прийти на помощь, – так они еще вмонтировали в ее дно такую себе аккуратненькую пластиковую бомбочку с дистанционным взрывателем; пульт от него размером со спичечный коробок находился в моем кармане.

Они появились ровно за минуту до обусловленного времени. Я отдал должное этой королевской точности и про себя иронично ухмыльнулся: интересно, сколько часов наши будущие товарищи по оружию потратили на ползание среди скал, тропя маршрут? Место встречи предложили мы, но я не счел нужным изображать из себя горного козла прежде времени – местная резидентура, давно облюбовавшая \"каланки\", расписала нам дорогу буквально по секундам и сантиметрам.

Рашида я узнал сразу. Это был типичный араб – невысокого роста, худой, черноволосый, смуглый и с узкой полоской усов под слегка приплюснутым носом; похоже, он занимался боксом. Второй держался позади Рашида, и я не рассмотрел его как следует. Но он тоже был, судя по смуглой коже, азиат.

Мы обменялись паролями. На всякий случай мое фото арабам не дали, но обрисовали достаточно обстоятельно и точно.

– Моя жена Кей, – представил я натянутую как струна \"супругу\".

Рашид, понимающе улыбнувшись, церемонно склонил голову:

– Очень приятно… А это мой помощник… – Араб отступил в сторону, освобождая дорогу второму.

Не может быть!!!

Моб твою ять! Или у меня крыша поехала, или…

Нет, я не мог ошибиться: сухощавая, крепко сбитая фигура, чуть тронутые сединой волосы, нос крючком, пронзительный взгляд… только к усам добавилась еще и шкиперская бородка.

– Аз… – У меня вдруг пересохло в горле, и я запнулся. – Азраил?!

– Мэрхаба,[43] Волкодав. – Азраил добродушно оскалился. – Мир твоему дому.

– Вы знакомы?! – настала очередь удивляться и Рашиду.

– Не то слово… – Я посуровел. – Как он оказался в вашей группе? – спросил я требовательно у Рашида.

– По приказу руководства… – Араб растерялся.

– Азраил, объяснись. Только не лепи горбатого. Я знаю, что ты хороший артист, только на этот раз я уже не буду добреньким Санта-Клаусом. Усек?

– Чего проще… – Он пожал плечами. – Благодаря тебе меня выперли из разведки, даже без выходного пособия. А так как я ничего иного не умею делать, кроме… ну, ты знаешь, то мне пришлось предложить свои услуги тем, кто хорошо платит.

– Но почему именно тебя направили во Францию, да еще и помощником руководителя группы?

– Здесь у меня остались большие связи, в том числе и в полиции, так что я надеюсь быть весьма полезным.

– Кому? – резко спросил я.

– Нашему общему делу. – Азраил был совершенно невозмутим.

– Он знает, что нам предстоит? – обратился я к Рашиду.

– Нет… то есть да… но в общих чертах! – Араб даже вспотел от волнения.

– А ваше руководство уверено, что он предложил свои услуги только Египту?

– Аллах… – пробормотал в ужасе Рашид. – Я не знаю… я выполняю приказ!

– Кей! – Я смотрел на удивительно спокойного Азраила тяжело и недобро. – Убей его.

– Нет проблем, шеф. – В голосе моей \"супруги\" я услышал нотки злобного торжества; похоже, она и впрямь застоялась без настоящего дела.

Я посмотрел на нее. Она уже держала в руках пистолет с глушителем, ствол которого смотрел точно в грудь турка.

– Только не здесь. Отведи его в скалы. Чтобы своим видом он не испортил нам аппетит.

– Вы совершаете ошибку, – наконец подал голос Азраил. – Я не двойной агент. Кстати, меня проверяли довольно тщательно. К тому же в мои годы уже не ищут сомнительных приключений.

– Вы не можете его убить! – вдруг подключился опомнившийся Рашид. – Это не по правилам…

– Здесь я устанавливаю правила! – перебил я араба. – Мы не в бирюльки играем, коллега. Моя башка мне дороже всех приказов и наставлений, вместе взятых. Надеюсь, и твоя голова тебе еще не надоела. Если, конечно, ты не самоубийца. Работать в связке с таким кадром, как этот сукин сын, – кивнул я в сторону турка, – все равно что держать змею за пазухой.

– Я должен запросить свой центр! – защищался Рашид.

– Сначала мы его грохнем во избежание осложнений, а потом и запросишь, – буркнул я, мысленно матерясь как сапожник – ни хрена себе помощничков мне прислали!

Нет, я точно был прав, когда сравнил нашу операцию с театром, где играют не только актеры, но и зрители. Похоже, об \"Альянсе\" не знают только французские клошары и принцесса Диана.

– Ну что? – нетерпеливо спросила Кей.

– Я тебе уже сказал – в расход!

– Обыскать?..

– Потом. И держись от него подальше. Чтобы не учудил какой-нибудь фортель.

– Есть! Эй, ты, руки за голову! – приказала Кей таким ледяным голосом, что даже я поежился. – Кругом! Шагай…

– Его нужно допросить! – выкрикнул совсем обалдевший араб.

– Зачем? – Нет, мне эти горе-помощнички уже надоели; а что же будет дальше?

– Чтобы он рассказал, на кого работает… и вообще… – совсем тихо ответил Рашид, вконец сбитый с толку.

– Так он тебе и скажет. Да и на хрен нам его откровения? Что он может сообщить нового? Азраил всего лишь \"крот\". Чьи-то глаза и уши в вашей корзине.

– Волкодав, клянусь Аллахом, я именно тот, за кого себя выдаю. – Удивительно, но Азраил слегка улыбался; он что, принимает меня за большого шутника? – Но если ты так сильно хочешь меня пристрелить, то помешать твоему намерению я не в силах. Так что или поверь мне, или делай свое дело.

– Кончай болтать! – прикрикнула на него Кей. – Вперед!

Азраил сокрушенно покачал головой и молча пошел к скалам. Черт возьми, мне все-таки нравился этот человек! Пусть даже он и враг, но достойный; такие производятся лишь в штучном исполнении. Себя я тоже считал нестандартным, а потому испытывал к турку нечто похожее на братское участие.

А что, если?.. Интересный вариант… Стоит попробовать. Ведь спешка нужна только в двух случаях: на чужой жене и при ловле блох.

– Кей! – позвал я девушку. – Остановись!

– В чем дело? – спросила она, не спуская глаз с турка.

– Давай его сюда.

– Зачем?

– Много вопросов задаешь, – отрезал я.

– Слушаюсь. – Кей нехотя повернула обратно; Азраил с отрешенным видом шел и глядел, как мне показалось, в небо.

– Освободи карманы, – сказал я ему вполголоса.

Он молча повиновался.

Пистолет, запасные обоймы к нему, носовой платок, расческа, бумажник, мелочь, блокнот и авторучка. Все. Негусто.

– А теперь раздевайся.

Он взглянул на меня исподлобья и начал снимать пиджак.

Это был старый трюк асов разведки. Человеческая психология – странная штука. Ко-гда он одет, то ему кажется, что шмотки – почти броня, под которой скрыты все его тайны, панцирь, предохраняющий от злого умысла, в том числе от ножа и пули. Наверное, все эти иллюзии вползли в гены в очень древние времена, когда наброшенная на плечи пещерного человека медвежья шкура защищала от когтей леопарда или рыси, а иногда и от примитивного копья с каменным наконечником. Когда же человек обнажен, он обычно теряет уверенность в себе, становится морально уязвимым, а нередко и вообще теряет голову – не от стыда, а от дурных предчувствий. В нашем случае я намеревался довести Азраила до критической черты, выражающейся у нелегалов, попавших в безжалостные руки, стремлением немедленно использовать \"ампулу милосердия\" с быстродействующим ядом, чтобы избежать допросов с пристрастием, – как ни готовь себя к боли, она всегда превосходит все ожидания; только в кино герой мужественно выносит все пытки, не выдав врагу некую сногсшибательную тайну. Хотя о чем может знать обычный \"полевой\" агент? Он всегда лишь кусочек мозаики, монтируемой его боссами.

Если честно, я вовсе не хотел, чтобы Азраил погиб от моей руки. Пусть уж лучше он сам примет яд и избавит нас от жестокой необходимости ликвидировать его во избежание полной \"засветки\" операции.

Кей ничего не понимала. Она с недоумением посматривала в мою сторону, держа турка под прицелом. Эх, девочка, девочка, тебе сейчас нужно следить не за мной, а за своим подопечным…

Азраил не оправдал моих надежд. Он разделся до плавок и стоял в ожидании, что я прикажу снять и их. Да, турок был мудр и опытен. Такого на мякине не проведешь. Или он и впрямь говорит правду, или…

Я не стал гадать. Уж коль вляпались мы по милости наших политиканов в дерьмо, так не стоит усугублять свое положение – оно и так оставляет желать лучшего. Придется рискнуть.

– Обыщи… – буркнул я Кей, кивнув на одежду Азраила.

Минут через пять Кей отрицательно покачала головой. Так я и предполагал: ни закладок, ни ампулы с ядом она не нашла, хотя самым добросовестным образом прощупала каждый шов. Осматривать полость рта на предмет пломбы со смертоносным вместимым я не стал – есть предел даже в таких неприятных обстоятельствах. Что поделаешь, нужно давать задний ход. И после этого наши игры станут и впрямь самоубийственными…

Вирджиния Эндрюс

– Одевайся, – коротко бросил я турку. – Верни ему оружие, – приказал я Кей.

Ангел тьмы

– Почему?!

Часть первая

– Отныне, – я обратился к Рашиду, проигнорировав крик души моей \"половины\", – он будет твоей главной проблемой. Решайте ее сами. Пусть не только у меня голова будет болеть по этому поводу.

– Да, но… – Египтянин хотел еще что-то сказать, но тут же захлопнул рот.

1. Обретение дома

А что скажешь? Он и сам понимал сложность положения. Я не думаю, что руководителем группы арабы направили человека без году неделя в разведке.



– Тэшэккюр эдэрим[44]… – поблагодарил меня Азраил и понимающе улыбнулся.

Громадный особняк — пустынный, загадочный и мрачный — казался мне обиталищем таинственных теней: они нашептывали мне о семейных секретах и интригах, подлежащих забвению, намекали на подстерегающие меня здесь опасности, но умалчивали о столь необходимом надежном покое. Это был дом моей покойной матери. Тот самый желанный дом, который манил меня, когда я ютилась в лачуге в горах Уиллиса, взывая громко и сладостно и будоража в детском воображении грезы о счастье. В радужных мечтах виделся мне сказочный золотой горшочек, наполненный семейной любовью и заботой, чудилось волшебное ожерелье из жемчужин мудрости, просвещения и светского воспитания (ожерелье защитит меня от обид, насмешек и злословия). И я, подобно невесте, с трепетом ожидала всех этих чудес и наград, но они не торопились явиться. Даже теперь, когда я сидела в ее спальне на ее кровати, рой едва различимых звуков и шорохов будил во мне все те же тревожные мысли, которые всегда рождались в темных глубинах моего сознания.

– Извини… – Я испытующе буравил его взглядом. – Надеюсь, ты понимаешь.

Почему мама убежала из этого дома?

– Понимаю, – охотно согласился турок.

Много лет назад моя бедная бабушка привела меня ночью на скованное зимней стужей кладбище и возле могилы моей матери поведала, что я вовсе не первый ребенок Сары, а дочь красавицы по имени Ли, убежавшей из Бостона.

– Радуешься, что остался жив?

Бедная моя бабушка, со своим наивным, невежественным умом и доверчивой душой! Она всем сердцем надеялась, что ее младший сынок Люк рано или поздно выбьется в люди и возвысит поруганную и всеми презираемую фамилию Кастил.

– Еще бы…

«Подонки никогда не станут добропорядочными людьми, — гулко, словно бой церковных колоколов, звучало в окружающей меня немой темноте. — Ни одному из них не суждено выбиться в люди…» И я невольно зажимала уши, чтобы не слышать этого.

– Радуйся, да не сильно. Когда-нибудь удача может помахать крылышками. Короче – если ты не тот, за кого тебя считают твои работодатели, я займусь тобой лично. Но тогда на быструю смерть не надейся.

– Учту. – Азраил был очень серьезен.

Когда-нибудь бабушка сможет мною гордиться, хотя она уже и мертва. В один прекрасный день, увенчанная успехами, я непременно вернусь в Уиллис и, преклонив колени у ее могилы, произнесу слова, которые сделают бабушку счастливее, чем она была при жизни. И бабушка улыбнется мне с небес — в этом я не сомневалась — и возрадуется, узнав, что наконец-то хоть кто-то из Кастилов окончил школу и колледж…

– А теперь прошу к столу. – Разложенные на бумажной скатерти припасы выглядели весьма соблазнительно, и я поневоле сглотнул слюну. – Заодно и обсудим наши дела…

Сколь же наивна и простодушна была я сама, вынашивая подобные мечты!



Киллер

Все произошло необыкновенно стремительно — и посадка самолета, и сутолока в многолюдном зале аэропорта возле багажной карусели, с которой я подхватила два своих голубых чемодана, показавшихся мне вдруг удивительно тяжелыми, и первые робкие шаги в зал ожидания, где я ощутила растерянность и тревогу. Что, если мои бабушка и дедушка не придут? Вдруг они передумали встретить свою внучку, неизвестно откуда явившуюся в их устоявшуюся обеспеченную жизнь? Обходились же они превосходно без меня раньше, почему бы не жить без меня и дальше? Я стояла и ждала и с каждой минутой все больше убеждалась в том, что родственники никогда не появятся.

Дон Витторио выглядел так, как и должен выглядеть дон. Грузный, с явно выраженным брюшком, он сидел в кресле за огромным письменным столом, как ожившее изваяние благополучия и богатства. Большие черные глаза итальянца блестели маслянисто и холодно. Толстые пальцы, унизанные перстнями, и массивная золотая цепь на бычьей шее подчеркивали его типичность – таких ублюдков и на моей родине хватало; по-моему, они составляли какой-то отдельный генотип человечества и происходили не от обезьяны, как настаивал Дарвин, а от безмозглого мастодонта, готового сожрать и вытоптать все, что только встретится у него на пути.

И даже когда элегантная супружеская пара в шикарных туалетах направилась ко мне, я словно приросла к полу, не в состоянии поверить, что наконец-то Бог подарил мне что-то еще, помимо нужды.

Вилла, где жил дон Витторио, впечатляла. Она напоминала американский ФортНокс, где янки хранят свой золотой запас: кирпичный забор высотой не менее четырех метров, разнообразные электронные штуковины, сторожевые псы, вооруженная охрана, на лужайке парка – вертолет, а в подземных гаражах, наверное, мини-танк. Нас встретили молча и доставили по назначению, а теперь позади стояли четыре лба под два метра ростом и шириной с тумбу для объявлений каждый. Их пустые глаза напоминали мне металлические пуговицы на ширинке хлопчатобумажных штанов моего детства.

– Доволен? – тихо и не без ехидства спросил меня Марио, когда нас ввели в приемную Большого Дона – так, оказывается, величали хозяина виллы в мафиозных кругах Марселя.

Первым улыбнулся мужчина: он ласково взглянул на меня, и в его небесно-голубых глазах вспыхнули яркие, веселые огоньки, словно трепетные язычки пламени золотистых свечей, мерцающие за окнами в сочельник.

– Вполне, – ответил я безмятежно.

— Вы, должно быть, мисс Хевен Ли Кастил. Я сразу же узнал вас: копия своей матушки, только темноволосая.

В самом деле, я был доволен; я уяснил главное, для чего мы голыми и безоружными полезли в логово льва – систему охраны виллы. Впрочем, здесь я явно переборщил – дон Витторио больше смахивал не на \"царя зверей\", а на перекормленного грифа-падальщика.

Сердце мое прыгнуло и замерло: проклятые темные волосы! В который раз гены моего папаши портят мне будущее!

— Тони, умоляю тебя! — простонала красавица, стоящая рядом с блондином. — Не напоминай мне лишний раз о моей утрате…

Большой Дон молча изучал нас минуты две с таким видом, будто мы были мерзкие насекомые, нечаянно попавшие на его письменный стол. Мы тоже молчали – из вежливости.

Похоже, Марио его не впечатлил, и он перенес все свое внимание на меня. И тут я впервые увидел, что ледяное безразличие и высокомерие в его глазах сменились сначала удивлением, а затем чем-то похожим на глубоко спрятанное опасение. Рыбак рыбака видит издалека – так, кажется, гласит народная мудрость. Мне уже было известно, что дон Витторио начинал как киллер сицилианской мафии.

Так вот она какая, бабушка, бабушка моих детских грез! В десятки раз прекраснее той седовласой благообразной почтенной дамы, которую я себе представляла. Мне и в голову не приходило, что она окажется яркой холеной красавицей в пепельной шубе, серых сапожках и длинных дымчатых перчатках.

– Мне звонил дон Фернандо… – буднично и тихо начал хозяин виллы, закончив смотрины. – У вас проблемы? Я готов помочь… конечно, в пределах моих возможностей. – В его голосе зазвучала снисходительность – он, видимо, полагал, что возможности организации, которую он возглавлял, безграничны.

Ее зачесанные назад пышные бледно-золотистые волосы подчеркивали точеный профиль ухоженного и гладкого лица. Однако ее внешность, на удивление молодая, не вызывала у меня ни малейшего сомнения в том, кто стоит передо мной: слишком уж похожей была она на ту, кого я ежедневно видела в зеркале.

– Мы заранее вас благодарим, дон Витторио, – коротко склонил голову Марио.

— Пошли же скорее отсюда! — нетерпеливо воскликнула она, делая мужу знак взять не мешкая мои чемоданы. — Терпеть не могу людных мест, мы познакомимся поближе позже, в спокойной обстановке.

Он играл превосходно. Как же – мелкие сошки пришли на поклон к великому человеку. Я скосил глаза на застывших, словно вынутые из саркофага египетские мумии, телохранителей Большого Дона и непроизвольно ухмыльнулся – несмотря на их внушительные кондиции, мне ничего не стоило на самом деле превратить их в безмолвных и бесчувственных чурбанов (какими они в общемто и являлись, сами не подозревая об этом), притом на всю оставшуюся жизнь.

Дедушка тотчас подхватил мои чемоданы, а бабушка обняла меня за плечи и увлекла за собой, так что я и глазом не успела моргнуть, как меня уже впихнули на заднее сиденье лимузина, за рулем которого сидел шофер в ливрее.

Как ни мимолетна была моя гримаса, дон Витторио успел ее заметить. В его совиных круглых глазах вдруг мелькнули искорки страха, но тут же исчезли, уступив место злобной настороженности.

– Что вы от меня хотите? – спросил хозяин виллы.

— Домой! — даже не взглянув в его сторону, бросил дедушка.

– Извините, но я не могу иначе… – Марио покаянно развел руками. – Синдикат хочет знать, что вам известно о некоем мсье Пинскере? – На этот раз его голос звучал громко и твердо.

В машине бабушка одарила наконец меня улыбкой и расцеловала, бормоча при этом:

Дон Витторио изменился в лице. В его взгляде полыхнула бешеная ярость, какимто образом передавшаяся даже безмолвным стражам Большого Дона; они шумно задышали, напряглись, будто боевые псы перед схваткой на собачьем ринге.

— Извини, Хевен, что все вышло наспех, но у нас в распоряжении сегодня слишком мало времени. Сейчас мы едем прямо домой, а Бостон покажем тебе как-нибудь в другой раз. Надеюсь, ты не станешь возражать, моя дорогая! Вот этого симпатичного мужчину рядом с тобой зовут Таунсенд Энтони Таттертон. Я зову его просто Тони. Правда, если кто-то из приятелей хочет позлить его, то называет Тауни, но я не советую тебе этого делать.

– Это вы… ваших рук дело?! – прорычал хозяин виллы, прожигая нас молниями, которые, казалось, метали его пылающие черным огнем глаза.

Как будто у меня были такие намерения!

– Что именно? – невозмутимо, даже надменно, спросил Марио.

— Меня зовут Джиллиан, — низким проникновенным голосом продолжала она, крепко сжимая мои руки и завораживая своей красотой. — Мы с Тони намерены сделать все, чтобы ты славно у нас погостила!

– Вы убили Пинскера! Вы!

Погостила?

– На вашем месте я бы не был столь категоричен, – ответил горбун. – К тому же мсье Пинскер наша, – это слово он сказал с нажимом, – головная боль. Вы к этому не имеете никакого отношения.

Но я приехала не погостить! Я приехала сюда, чтобы остаться навсегда! Мне некуда больше идти! Неужели мой гадкий папаша сказал им, что я приеду только погостить? Любопытно, чего он им еще наплел?

– Интересно, с каких пор Синдикат начал командовать в Марселе?!

– Дон Витторио, мы не лезем в ваш бизнес. И до сих пор прекрасно ладили с вашей организацией. Но есть вещи, которые мы не можем оставить без внимания. Как в случае с этим Пинскером. Благодаря ему сорвана очень важная операция. Наше руководство желает знать только одно: как понимать, что рекомендованные вами Синдикату русские киллеры вышли изпод контроля и занялись совсем не тем, чем нужно?

Готовая расплакаться, я смотрела то на дедушку, то на бабушку, инстинктивно чувствуя, что мои слезы они расценят как дурной тон. С чего это я втемяшила себе в голову, что мои лощеные городские родственнички встретят свою неотесанную внучку с распростертыми объятиями? Я сглотнула подступивший к горлу ком. А как же учеба в колледже? Кто, если не они, оплатит ее? Чтобы не разреветься или не ляпнуть лишнего, я прикусила язык. Может быть, мне удастся устроиться на работу, ведь я умею печатать на машинке…

– Это ваши проблемы! – огрызнулся дон Витторио. – Меня просили найти лучших, и я нашел.

Потрясенная всей чудовищностью их недопонимания, я надолго умолкла и словно окаменела в черном лимузине.

Неожиданно он успокоился и снова надел на свое одутловатое лицо маску невозмутимости.

Я еще не успела оправиться от потрясения, а моложавый бабушкин супруг уже заговорил низким хрипловатым голосом, непривычно выговаривая знакомые английские слова:

– Верно, – согласился Марио, тоже зло-веще хладнокровный и бесстрастный. – Свои проблемы мы привыкли решать сами – быстро и эффективно.

— Мне думается, лучше будет сразу же сказать тебе, что я не являюсь твоим родным дедушкой. Им был первый муж Джиллиан, отец твоей матери, Клив ван Ворин, — он умер два года назад.

Чтобы я знал, о чем идет речь, они говорили по-испански, хотя дон Витторио испытывал некоторые затруднения и нередко вставлял итальянские слова. Я пока исполнял роль болванчика, безгласого и абсолютно неподвижного, однако хозяин виллы время от времени поглядывал на меня с нездоровым любопытством; его можно было трактовать как угодно. Мне, например, казалось, что мое присутствие нервирует Большого Дона, хотя он это довольно искусно скрывал.

– Вы на что-то намекаете? – быстро спросил дон Витторио, наклонившись вперед.

Я снова онемела от изумления и вся сжалась.

– На то, что мы сами разберемся с теми, кто, работая на Синдикат, думает, будто им позволено игнорировать приказания руководства. Это касается оставшихся в живых русских киллеров.

— А полное имя твоей матушки, соответственно, Ли Диана ван Ворин, — с улыбкой продолжал этот милый джентльмен с приятным голосом, не догадываясь о том, сколь огромное и разрушительное разочарование я только что испытала. На его фоне блекла даже радость по поводу того, что я наконец-то узнала полное имя своей матери. Я судорожно сглотнула и еще больнее прикусила кончик языка, прощаясь в душе со своим «дедушкой» в облике этого великолепного мужчины и пытаясь представить, как выглядел Клив ван Ворин. И что это за фамилия такая — ван Ворин? Да во всей Западной Виргинии не сыскать фамилии чуднее, чем ван Ворин!

– Оставшихся в живых?

— Я весьма тронут тем, что тебя разочаровало это известие, — удовлетворенно улыбнулся мне Тони. — Вижу, тебе очень хотелось бы быть со мной в кровном родстве.

– Именно.

– Что-то я не понял…

Озадаченная этими словами и тоном, которым они были произнесены, я вопросительно подняла глаза на бабушку: ее лицо почему-то залилось краской, что сделало его еще прекрасней.

Мне показалось, что Большой Дон на какую-то долю секунды изменился в лице.

— Увы, дорогая Хевен, я отношусь к тому презренному типу современных женщин, которые не желают мириться с замужеством, если оно перестает их устраивать. Мой первый супруг не оправдал моих надежд. Какое-то время после женитьбы я еще любила его, но вскоре он опостылел мне: муж совершенно перестал уделять мне внимание, с головой уйдя в работу. Возможно, ты слышала о пароходной компании ван Ворина. Клив ею чрезвычайно гордился, и его дурацкие пароходы и баржи отнимали у него все время, даже в праздники мы не виделись. Я чувствовала себя такой одинокой! И твоя мать со временем тоже…

– Разве вам не доложили?

— Нет, ты только посмотри на это небесное создание! — перебил жену Тони. — Какие у нее немыслимо голубые глаза! Ну точь-в-точь как у тебя и у Ли! Мне даже не верится…

– О чем? – Хозяин виллы и впрямь был удивлен.

— Нет, она совершенно не похожа на мою дочь, — холодно посмотрела на мужа Джиллиан. — И не только из-за своих темных волос. Ее глазам не хватает, я бы сказала, детской невинности Ли…

– О том, что половина рекомендованных вами людей ликвидирована на Кипре во время выполнения какого-то задания, о котором мы не имеем ни малейшего представления.

О, значит, мне следует помнить, что глаза могут меня выдать. Нет! Никогда, ни при каких обстоятельствах не должны мои бостонские родственники узнать о том, что произошло между мной и Кэлом Деннисоном. Они станут презирать меня, как Логан Стоунуолл, мальчик, в которого я была влюблена с детства.

– Ликвидирована? – Дон Витторио выпучил глаза, из-за чего неожиданно стал похож на огромную лягушку, завидевшую удава.

— Ты, безусловно, права, Джиллиан, — согласился с ней Тони. — Природа не допускает точных повторений.

– Да. По нашим данным, шесть человек.

– Кто… кгм! – прокашлялся Дон. – Кто это сделал?

За два с половиной года, проведенных мною с Китти и Кэлом Деннисоном в предместье Атланты Кэндлуике, я, похоже, так и не набралась достаточно житейской мудрости. Китти, умершая в тридцать семь лет, не сумела смириться со своим пожилым, на ее взгляд, возрастом. И вот теперь передо мной моя родная бабушка, которой гораздо больше лет, чем Китти, однако она вполне довольна собой и выглядит прекрасно. Это в горах бабушками становятся рано, так как выходят замуж в двенадцать, тринадцать или четырнадцать лет. Но сколько же лет этой, бостонской, бабушке, задумалась я.

– Русские спецслужбы.

В феврале мне должно было исполниться восемнадцать, но до этого оставалось еще несколько месяцев. Мама родила меня, когда ей было четырнадцать, и умерла в тот же день. Будь она сейчас жива, ей было бы только тридцать один. Насколько я знала из книг (а прочла я их немало) и судя по тому, что слышала о нравах бостонской аристократии, здесь не было принято выходить замуж, не завершив своего образования. Мужья и дети не играют в жизни бостонских девушек той роли, как для их сверстниц в Западной Виргинии. Джиллиан впервые вышла замуж в двадцать лет, следовательно, сейчас ей не меньше пятидесяти. Подумать только, к этому возрасту моя вторая бабушка давно уже сгорбилась, ссутулилась и поседела, заработала артрит рук и ног, не говоря уже о том, в каких обносках и стоптанных башмаках она всю жизнь ходила!

– Русские… спецслужбы?! – На этот раз к удивлению примешалась небольшая толика глубоко упрятанного беспокойства. – Зачем?..

Ах, милая моя бабуля, ведь было время, когда и ты выглядела такой же хорошенькой, как и эта женщина!

– Нам это неизвестно. Мы знаем только одно – за оставшимися открыта настоящая облавная охота. По нашим сведениям, русские спустили с цепи ликвидаторов внешней разведки. А уж они, смею вас уверить, докопаются до истины, какой бы она ни была.

В уголках васильковых глаз моей неувядающей бабушки блеснули и застыли две слезинки. Тронутая этим проявлением чувств, я осмелела и спросила:

— Бабушка, а что рассказывал тебе обо мне мой папа?

Теперь дон Витторио испугался по-настоящему. Конечно, внешне это не было заметно – почти не было, – но я чувствовал, что от него, как от камня, брошенного в воду, исходят пульсирующие волны страха. Только годами выработанная привычка повелевать, а значит, скрывать свои истинные мысли и намерения, позволяла Большому Дону держать себя в руках.

Голос прозвучал тихо и с легкой дрожью. Папаша уверял меня, что бостонские дедушка и бабушка с радостью примут внучку в своем шикарном доме. Но что еще он им наплел по телефону? Он вечно унижал меня, упрекая в том, что я виновата в смерти его жены, ангела во плоти, как говаривал он. Неужели этот негодяй все им рассказал? Если так, тогда они никогда не будут ни уважать, ни любить меня. А мне очень нужно, чтобы меня любили, и любили такой, какая я есть, — далекой от совершенства.

– Мы знаем, что остальные русские скрываются где-то в Марселе, – безжалостно продолжал Марио. – А также у нас имеются некоторые сведения о роли мсье Пинскера в возникшем недоразумении. – Горбун сказал это с легкой иронией.

Бабушкины васильковые глаза обожгли меня ледяным равнодушием. Поражала их пустота, внезапно сменившая теплое умиление. Но Джиллиан тотчас же овладела своими чувствами, заговорив со мной неожиданно мягко и ласково.

Он выразительно зыркнул в мою сторону. Я его понял – мы ни в коем случае не должны открывать свои карты до конца. Перед тем как откинуть копыта, Пинскер рассказал, что к нему обратился его коллега по наркобизнесу, чтобы он помог найти для хорошо оплачиваемой \"работы\" группу киллеров русской национальности. Ничего не зная о Синдикате, Пинскер пришел за советом к дону Витторио, с кем моего \"земляка\" связывали темные делишки. И тот свел его с неким господином Икс, по словам Пинскера, итальянцем, довольно быстро выполнившим заказ. О дальнейшем Пинскер не имел ни малейшего понятия. Получив приличные деньги за посредничество и состыковав мистера Икс с мистером Игрек, заказчиком из Америки, известным моему \"земляку\" под кличкой Бабуин, Пинскер преспокойно занялся своим, с позволения сказать, бизнесом и противоес-тественными сексуальными усладами. Искать Бабуина у нас не было времени, кроме того, Марио очень сомневался, что этот мистер Игрек вообще существует: лично Пинскер с ним никогда не встречался, связь держал в основном по телефону или через третьих лиц. Горбун подозревал, что с этим Бабуином не все так просто – никто из солидных торговцев наркотиками его не знал. Это обстоятельство давало пищу для некоторых размышлений…

— Моя дорогая Хевен! — проворковала она. — Умоляю тебя, моя милая, никогда больше не называй меня бабушкой! Ведь я изо всех сил стараюсь сохранить молодую внешность, соблюдаю режим и специальную диету, в общем, трачу на это всю энергию, массу времени и, конечно же, денег, но, как мне кажется, небезуспешно. Но если ты повторишь это слово в присутствии моих друзей, ты разобьешь в пух и прах плоды всех моих тяжких усилий, потому что они думают, что я гораздо моложе, чем на самом деле. Мне будет стыдно, если меня уличат во лжи. Признаюсь, что я всегда лгу, когда речь заходит о моем возрасте, порой даже врачам. Поэтому не обижайся, но я попрошу тебя впредь называть меня просто Джиллиан.

У нас сразу возникло несколько вопросов: почему выбор пал на тех же киллеров, что порекомендовал Синдикату дон Витторио; по какой причине Пинскер направился за советом именно к Большому Дону и тот снизошел со своих \"высот\", чтобы услужить в общемто мелкой сошке; отчего мистер Икс не доложил дону Витторио о том, как он выполнил заказ Пинскера – а он обязан был это сделать, так как в Марселе ничто подобное не проходило без благословения Большого Дона; а если доложил, то почему главный мафиозо не связался с Синдикатом, чтобы предупредить о возникшем казусе?

Это был еще один удар для меня, но я уже начинала привыкать к ним.

— Но… право же… — залепетала я, — как, в таком случае, ты представишь меня? И откуда я вообще появилась? И что я здесь делаю?

Но мы задали только один – о личности Пинскера. Ни для кого в подпольном бизнесе Марселя не было секретом, что Пинскер утвердился в городе лишь благодаря покровительству Большого Дона. Поэтому достаточно обтекаемый и в общем-то ни к чему не обязывающий вопрос дону Витторио был своего рода пробным камнем, чтобы посмотреть на его реакцию и спровоцировать ответную реакцию, если у него рыло в пуху.

– Роль Пинскера? – с деланым недоумением переспросил хозяин виллы. – Объясните, о чем идет речь.

— О, дорогая, ты просто прелесть! Не обижайся, моя милая, если тебе так уж угодно, то можешь иногда, когда мы будем одни, называть меня… Нет, я этого не вынесу! Ведь ты можешь забыться и случайно назвать меня на людях бабушкой. Поэтому лучше будет с самого начала раз и навсегда усвоить наш уговор! Ведь согласись, моя прелесть, что это не совсем ложь. Женщины должны стараться казаться таинственными. Мне кажется, тебе тоже лучше начать лгать о своем возрасте, и чем раньше, тем лучше. А я представлю тебя как свою племянницу — Хевен Ли Кастил.

– Мы знаем, что именно Пинскер завербовал рекомендованных вами русских для выполнения задания по их профилю.

Я некоторое время осмысливала услышанное, прежде чем задать следующий вопрос:

– К сожалению, мы лишены возможности спросить Пинскера, так ли это.

— Так значит, у тебя есть сестра с такой же фамилией, как и моя, — Кастил?

Похоже, это обстоятельство только сейчас начало радовать Большого Дона.

— Конечно же нет, моя славная! — с легким смешком воскликнула Джиллиан. — Но обе мои сестры столько раз выходили замуж и разводились, что вряд ли кто помнит все их фамилии. Скажи, что тебе не хочется говорить о прошлом, а если кто-то станет бестактно настаивать, ответь этому негоднику, что папочка увез тебя в свой родной город… ну, как там его…

Мы долго размышляли и спорили – говорить дону Витторио, кто \"позаботился\" о Пинскере, или нет. И сошлись на том, что нужно лишь слегка приоткрыть свои карты, чтобы внести смятение в ряды местных мафиози. До сих пор с Синдикатом просто боялись связываться. Если происходила ликвидация и всплывала причастность нашей организации к этому делу (что случалось весьма редко), потерпевшая сторона обычно ограничивалась пышными похоронами погибшего и искала контакт с Синдикатом на предмет ответной акции – если это требовалось. Но случай с русскими киллерами был вызовом Синдикату, и, по словам Марио, дон Фернандо, узнав о роли Большого Дона в событиях на Кипре, был взбешен. Конечно, до прямой конфронтации с местными мафиози доводить дело нам запретили – \"солдаты\" дона Витторио нас стерли бы в порошок. Но нагнать страху мы были просто обязаны. Ведь если не следует немедленный ответный удар, то это не значит, что все спущено на тормозах и забыто. Мафия обычно не страдала короткой памятью (так же, как и Синдикат) и доставала приговоренных к смерти не только через расстояния, но и через годы.

— Уиннерроу, Джилл, — подсказал ей Тони, кладя ногу на ногу и выстукивая пальцами дробь на стрелках серых брюк.

Да, мы не имели доказанных фактов прямого участия дона Витторио в интриге с русскими киллерами, однако и того, что нам было известно, хватало совету боссов Синдиката для определенных выводов. Мы с Марио были пешками, и, понятное дело, нам не докладывали, что уготовано Большому Дону Марселя. Однако мою идею провести разведку, как говорится, боем боссы поддержали. Правда, дон Фернандо ограничился несколько неопределенной фразой \"Посмотрите там…\", которую можно было трактовать как угодно. И как раз это мне очень не понравилось. Похоже, нашей группе предоставлялась определенная самостоятельность в действиях, что было совсем не характерно для Синдиката.

В Уиллисе женщины гордились, если становились бабушками раньше своих сверстниц, это являлось предметом их похвальбы. Моя бабуля уже в двадцать восемь увидела своего первого внука, правда, он не прожил и года… А в пятьдесят она выглядела на все восемьдесят, если не старше.

– К сожалению, – подтвердил Марио и печально вздохнул.

— Хорошо, тетя Джиллиан, — пискнула я срывающимся голоском.

Дон Витторио буквально сверлил его гла-зами. И я знал почему: ему очень хотелось выведать, кто все-таки убил Пинскера, и если Синдикат, то \"побеседовали\" ли мы с ним перед смертью или нет? Но этого как раз он и не должен был знать; пусть трепыхается в неведении, крючок нашей удочки уже торчит в его глотке.

— Нет, милая Хевен, и тетей меня прошу не называть! Просто Джиллиан. Мне всегда претили все эти титулы типа «мама», «тетя», «сестра», «супруга». Одного имени вполне достаточно.

– Но я бы хотел вернуться к основному вопросу: что вы знаете о Пинскере? Кто он, откуда, его контакты, связи. Ну, вы понимаете, о чем идет речь. Если, конечно, это вас не затруднит. – Последнюю фразу горбун произнес с наигранным почтением.

— А меня, Хевен, я попрошу называть просто Тони, — рассмеялся ее муж и озорно улыбнулся мне, когда я вытаращила на него изумленные глаза.

Немного помедлив, Большой Дон все-таки соизволил ответить, хотя очень кратко и в основном то, что мы и так знали. Пока он говорил, я видел, что ему до смерти хочется спросить, откуда у нас информация о причастности Пинскера к перевербовке русских киллеров. И насколько она полна и всеобъемлюща.

— Если ей так уж хочется, пусть называет тебя дедушкой, — холодно промолвила Джиллиан. — В конце концов, ты всегда питал слабость к родственным связям.

Сейчас он уже не был уверен, что именно Синдикат ликвидировал Пинскера и компанию. Да, Марио как бы намекнул на такую возможность, но в подпольном бизнесе есть столько нюансов, что сам черт ногу сломит. Тем более, что у Большого Дона врагов хватало. К тому же наш кивок на русские спецслужбы добавил в его мозги еще больше неразберихи. А он, похоже, очень боялся с ними связываться. Меня уже \"просветили\" в свое время о некоем нейтралитете между мафией и разведками разных стран. Потому я понимал его опасения: при желании спецслужбы достанут любого Дона из-под земли. Им не нужно, как правительственным агентам, действовать строго по закону. И они не будут устраивать долгую и обычно бесплодную волокиту со следствием и судом. Просто в один прекрасный день мафиозный босс может почувствовать себя очень плохо, а к вечеру уже отдаст концы. Или – в более грубом варианте – его элементарно грохнет снайпер Синдиката, завербованный разведслужбой через длинную цепочку подставных заказчиков.

Уловив некий скрытый намек в ее словах, я в недоумении переводила взгляд с дедушки на бабушку, не обращая внимания на то, куда нас мчит длинный лимузин, пока не увидела дорожный знак, указывающий на северное направление. Преодолев волнение, я снова сделала робкую попытку выяснить, что папаша наговорил им по телефону обо мне.

– Мы вас благодарим, дон Витторио. – Поднявшись, Марио вежливо склонил голову. – Извините, если мы доставили вам беспокойство.

— Ничего существенного, — успокоил Тони, а Джиллиан, кивнув, сдавленно чихнула (то ли от холода, то ли от избытка чувств), коснувшись кружевным платочком уголков глаз.

Большой Дон угрюмо произнес несколько дежурных слов, и мы в сопровождении его телохранителей покинули виллу. Наверное, ему хотелось продолжить разговор, возможно даже и за обеденным столом, чтобы узнать побольше, но не позволяла субординация. Когда я молча кивнул, продолжая играть свою роль, наши глаза встретились. Уж не знаю, что он прочитал в моем взгляде, но черты его лица закаменели еще больше, а слегка оттопыренные уши налились кровью. Я постарался подольше попялить свои гляделки на физиономию дона Витторио – конечно, в пределах допустимого, – чтобы смутить его давно зачерствевшую душу. Зачерствевшую, но не настолько, чтобы не ощутить скрытую угрозу в моем взгляде. А я добивался именно этого. Я на таких \"донов\" насмотрелся и в своей стране, правда, в основном через оптический прицел винтовки, а потому в отличие от западных \"коллег\" по профессии совершенно не испытывал никакого почтения и страха по отношению к главарям мафии, считающим себя вершителями судеб человеческих. Наверное, с моей стороны это было глупо и противоестественно, но все заключалось в цене жизни. А я так много раз умирал – и физически, и морально, – что у меня создавалось впечатление, будто моя душа уже покинула тело и наблюдала за ним со стороны, как за бесплотной тенью. А сколько может стоить тень?

— Твой отец произвел на меня приятное впечатление, — продолжал Тони. — Он сказал, что ты недавно потеряла мать и тяжело переносишь эту утрату. Конечно же, мы вызвались помочь, Джиллиан и я всегда переживали из-за того, что твоя мать долгие годы не давала о себе знать. Правда, спустя два месяца после своего бегства она прислала нам открытку, в которой сообщала, что с ней все в порядке, но с тех пор о ней ничего не было слышно. Мы пытались разыскать ее, даже нанимали детективов. Однако открытка оказалась настолько затасканной, что с трудом можно было разобрать буквы, да и пришла она из Атланты, а не из Уиннерроу, в Западной Виргинии. — Он накрыл мою руку своей ладонью: — Милая девочка, мы весьма огорчены известием о смерти твоей матери и разделяем утрату. Жаль, что раньше ничего не знали о ее болезни, мы могли бы скрасить последние дни Ли. Кажется, твой отец упомянул рак…

Боже, и зачем только папаша так бессовестно лгал!

Мы отъехали от виллы Большого Дона километров на пять, когда Марио, сидевший за рулем – несмотря на свое физическое уродство, он был прекрасным водителем и любил быструю езду, – сказал:

– Мигель, к сожалению, ты оказался прав. За нами \"хвост\".

Мама умерла спустя пять минут после моего рождения, успев лишь дать мне имя. От его лживой хитрости я вся похолодела и почувствовала тупую боль в желудке — даже голова закружилась. Какое коварство — вынуждать меня строить фундамент счастливого будущего на бессовестном обмане! Но жизнь всегда была несправедлива ко мне, так чего же я могла ожидать от нее теперь? Будь ты проклят, папаша, за свою ложь! Несколько дней назад умерла Китти Деннисон, женщина, которой он меня продал за пятьсот долларов. Эта Китти была безжалостной: заставляла меня мыться чуть ли не в кипятке, не скупилась на оплеухи. Она имела крутой нрав, пока не заболела и не ослабла.

– Значит, поиграем…

Сдвинув колени, я отчаянно пыталась удержаться, чтобы не сжать кулаки. Старалась убедить себя, что папаша, солгав, поступил мудро. Скажи он им правду, кто знает, захотели бы мои родственники принять у себя провинциалку, привыкшую к сиротской доле и бесправному положению.

– Поиграем… – словно эхо откликнулся горбун.

Подсмотри в этот момент Большой Дон выражение лица Марио, у него надолго пропал бы аппетит и сон.

— Дорогая Хевен, — промолвила Джиллиан, для которой настала очередь утешать меня. — В ближайшие же дни мы с тобой сядем и обо всем поговорим, у меня наготове миллион вопросов о моей дочери, — с придыханием прошептала она, забыв от избытка чувств приложить к глазам платочек. — В настоящий момент я слишком глубоко расстроена и потрясена для подобного разговора. Пощади меня, моя милая, прошу тебя.

Волкодав

Рашид казался сильно обеспокоенным. Это была уже четвертая наша встреча, и он явился на нее один. Собственно, как и я, – мы решили главные моменты операции обсуждать только вдвоем. Так сказать, во избежание…

– Наши друзья из ООП[45] предупреждают о небывалой активности Шин бет в Средиземноморье. Сюда брошены лучшие силы. – Рашид за две недели осунулся и еще больше похудел.

– Грош цена такой информации… – буркнул я. – Израильские спецслужбы, если ты еще не знаешь, отличаются тем, что суют свой нос во все щели. Их главная на сегодня проблема – терроризм, а потому они стараются работать методом упреждения и как можно дальше от своей территории. Скорее всего, намечается очередная заварушка со взрывами и стрельбой где-нибудь в Иерусалиме и они нащупали, откуда у нее ноги растут.

– Извини, не понял…

– Чего проще… – Я с трудом сдержался, чтобы не ляпнуть, по своему обычаю, что-нибудь эдакое; интересно, Рашид и впрямь тупой или прикидывается? – Сейчас мусульманские экстремисты стараются устраивать свои гнездышки не в Ливане, как было еще лет десять назад, а где-нибудь на нейтральной территории, например в Европе и Средиземноморье. Риску гораздо меньше, а эффективность теракта почти стопроцентная. Впрочем, ты это знаешь не хуже меня. Даю голову на отсечение, что и на Лазурном берегу действуют одна-две группы ООП, нацеленные на Израиль. Или я не прав?

– Кгм… – Рашид смутился. – В общем… не исключено…

Темнила хренов! Рассказывает тут мне сказки про белого бычка… Будто напрочь забыл прописную истину разведки: лепи горбатого всегда и всем, да знай меру. Когокого, а арабов во Франции – пруд пруди. И чем они тут занимаются – одному Аллаху известно. В такой мутной воде не то что зубастая пиранья может спрятаться, но и акула-людоед.

И все равно я встревожился. Я не стал делиться с Рашидом информацией о глиссере и подводной лодке. Как говорится, служба службой, дружба дружбой, а табачок врозь. Такие сведения, попади они куда нужно, могли поставить крест не только на операции \"Альянс\", но и на наших жизнях: в разведках почти всех стран существует жесткое и в общем-то справедливое правило: око за око, зуб за зуб. А кто мог дать гарантию, что в команду Рашида не затесался \"крот\"? Я уже не говорю о моем \"крестнике\" Азраиле. Которого так и не отозвали, несмотря на доклад Рашида своему руководству. Конечно, такого аса-ликвидатора, как турок, грех упускать, и арабы это понимали, но даже абсолютное доверие должно иметь какие-то разумные пределы.

– А что конкретно тебя волнует в свете информации ООП? – резко и требовательно спросил я, интуитивно вычислив какой-то подтекст в словах Рашида.

– Три человека из моей группы, в том числе и я, в \"черных списках\" израильских спецслужб, – нехотя ответил нахмурившийся араб.

– Хреново… – Я сокрушенно покачал головой.

– Куда уж хуже…

Теперь я понимал Рашида. Такие \"черные списки\" имеют все разведки мира, и любой из диверсантов-ликвидаторов при работе \"на холоде\" считал своим наипервейшим долгом (если, конечно, оставить за кадром конкретное задание) внести лепту в сокращение порядковых номеров списка, за которыми значились конкретные имена и псевдонимы вражеских агентов, имевших несчастье плюнуть в суп, образно выражаясь, противной стороны и \"засветиться\".

– И где? – спросил я осторожно.

Рашид понял.

– Три года назад, – ответил араб; он сказал лишь когда у него случился \"прокол\", но не ответил где.