– Трудно сказать. Может быть Саюшкин, а возможно кто-то еще. Эксперты утверждают, что квартиру тщательно обыскивали. Это наводит на мысль, что там были чужие люди. На кой ляд хозяину устраивать обыск в собственной квартире?

– Ну ладно! Хлебни-ка еще разок, да вот тебе форинт от меня. Раздобудь мне подводу, только, понятно, не погребальную колесницу, в ней я пока не собираюсь путешествовать. Мне нужна подстава до Пуккерсдорфа, я хочу туда съездить к тамошнему пастору, мы с ним друзья-приятели.

– Убийство на бытовой почве? – закинул удочку Артем, чтобы узнать мнение Канунникова.

Узнав, что Зебулон лютеранин, Мартон Струпка тотчас успокоился. Страх его как рукой сняло: он принял от Таллероши форинт, поблагодарил и даже к ручке приложился.

– Парни из \"убойного\" подразделения райотдела мудрить не стали, и все сгрузили на Саюшкина. Сам знаешь, им не до высоких материй. К тому же соседи утверждают, что Саюшкин со своей пассией иногда ругался. Мотив налицо. В какой-то момент из-за скандала у парня крыша поехала – и привет. Ножичком по горлу. Проза уголовного розыска. Но я думаю, что в этом случае не все так просто.

– Я мигом возвращусь с одним хорошо знакомым ямщиком. Сам с вами поеду, чтобы показать дорогу. Ведь я тоже отлично знаю его преподобие, целых три года служил у него церковным сторожем.

– Просвети.

Зебулон очень обрадовался.

Было бы неестественно, если бы Мартон Струпка тут же не сообщил Зебулону, что он тоже – «nostros», земляк.

– Во-первых, всю картину портит обыск. Ты скажешь, что после убийства женщины и бегства Саюшкина в квартиру могли забраться воры. Не исключено. Но тогда почему они не сняли с убитой золотое кольцо и не пошарили в шкатулке, где лежала золотая цепочка и триста рублей с мелочью? Я уже не говорю о вполне приличном магнитофоне, который тоже не тронули. Не странно ли? А во-вторых… Во-вторых, я просто не верю, что Саюшкин на такое способен. Судя по свидетельским показаниям, это был вполне приличный парень без всяких там бзиков. Если, не считать, конечно, его воровских наклонностей. Мало того, у меня создалось впечатление, что сожительницу Саюшкина пытали. Притом со знанием дела. Вряд ли обычный вор на такое способен. Да и зачем?

Вот благодаря какой ловкой проделке удалось Зебулону скрыться с горизонта Ридегвари.

Убить в состоянии аффекта – это одно, а профессионально пытать – это совершенно другое. Мутная история…



– Саюшкина объявили в розыск?

А новый Эфиальт тем временем вел «бессмертную ар» мню» дальше – через новые Фермопилы…

– А как же. Все чин чином. Есть вполне приличная фотография. Так что, если он еще жив, мы его вычислим. За бугор ему слабо прорваться, а здесь все равно когда-нибудь попадется в наши сети.

И не нашлось на него Амфиктионии!..[133]

– Ты предполагаешь, что его уже нет в живых?

– Фифти-фифти. Пятьдесят на пятьдесят. По крайней мере, насколько мне известно, криминальные круги продолжают искать Саюшкина. Значит, жив, курилка. Где-то скрывается. Лег на дно и не всплывает. Боится. И есть отчего. Впрочем, не исключено, что он уже на небесах. С таким багажом, как партия героина, путешествовать очень опасно.

– Я могу получить материалы по этому делу?

Перигелий[134]

– Нет проблем. Сделаешь выписки. А касательно убийства сожительницы Саюшкина – обратись в райотдел. Там нормальные парни. Они окажут тебе содействие.

– Спасибо, Валерьян Викторович. За мной долг. Если что будет нужно – только свистни.

Если кому-нибудь попадется в руки комплект венгерских газет за тысяча восемьсот сорок девятый год – их выпускали тогда немного, да и те, что выходили, нередко уничтожались, – он отыщет в них краткое сообщение о том, что утром двадцатого июня, между десятью и двенадцатью часами, можно было наблюдать на небе ослепительный солнечный венец. Найдутся, пожалуй, и очевидцы, которые еще помнят этот день.

– Ладно, чего там… Сочтемся как-нибудь.

Поработав с материалами, которые предоставил ему Канунников, Артем распрощался с майором и направился в свой кабинет. В голове суматошливо мельтешили самые разные мысли, угодливо подсовывая воображению невероятные картины.

Действительно, то было одно из самых великолепных небесных явлений, которые когда-либо доводилось наблюдать: были видны и солнечная корона, и гало,[135] и ложное солнце, – всё вместе.

Стоп! Артем резко остановился, будто наткнулся на невидимую преграду. Он, наконец, вспомнил! Покидая жилище Марьяны Кардаш, любовницы Бени Черного, Артем не мог отрешиться от мысли, что он упустил нечто очень важное. Но что именно? После Артем пытался восстановить в памяти и обстановку ее квартиры, и состоявшийся разговор, но так и не смог вычленить главное – какой-то факт, предмет, деталь обстановки, фразу из беседы, которые могли бы помочь ему в расследовании.

И теперь он вспомнил.

Корона даже при полном солнечном затмении наблюдается редко – может быть лишь один раз на протяжении жизни целого поколения; гало – можно наблюдать даже не каждое столетие, а то и другое вместе с ложным солнцем – это уже зловещее небесное предзнаменование и такое чудо, о котором в мирные времена ученые пишут целые тома.

На ходу одеваясь, Артем выскочил на улицу, где его ожидала служебная машина. Он ехал к Марьяне.

В Венгрии же, в июне тысяча восемьсот сорок девятого года, не нашлось астрономов, которые описали бы это редкостное явление.

Мы, мадьяры, тогда попросту не заметили этого «двойного солнца»: для нас в ту пору стояла «двойная ночь»!

Глава 34

Двухсотсорокатысячная царская армия приближалась к Венгрии. Армия отдохнувшая, подготовленная, закаленная в боях.

В квартире Жужи Саюшкина ждал сюрприз.

Было от чего впасть в отчаяние.

Он долго ходил вокруг да около ее дома, не решаясь зайти внутрь. Леха боялся, что за подъездом установлена слежка, но все же здравый смысл в конце концов взял верх – об их отношениях знал очень узкий круг лиц, которые к тому же сном-духом не ведали чем занимается школьный друг Виолетты. Конечно, дальше квартировать у Жужи Саюшкин не мог, не имел права. Он был достаточно неглупым человеком, чтобы усвоить прописную истину: рано или поздно все узелки свяжутся, и псы Вениамина возьмут горячий след.

Но Леха хотел забрать героин, хранившийся в кладовке Виолетты. Поначалу, когда он сбежал от Вениамина, все его естество было доверху пропитано страхом. Единственным и страстным желанием вора было спасение собственной жизни.

Однако находились люди, которым необузданное воображение помогало еще надеяться на победу.

И лишь оклемавшись в компании бомжей, Саюшкин стал самим собой: настойчивым, упрямым и даже храбрым. Он понимал, что ему все равно конец – поймают ли его с рюкзаком, в котором находится героин, или с пустыми руками. Но вор просто не мог расстаться со своей мечтой, которая едва не стала явью. Леха решил сражаться до конца.

Да, находились!

Ключи от квартиры Жужи лежали там, где он их спрятал, – прикрытые мусором и ветошью в узкой щели между двумя секциями дома. Обычно Саюшкин носил их в кармане, но, уходя в последний раз, почему-то решил оставить ключи в импровизированном тайнике. Наверное, сработало подсознание. К сожалению, оно не предупредило его о том, что последует дальше…

Конечно же, Виолетта не спала. Похоже, в квартире шел кутеж, потому что из-за плотно закрытой двери гостиной слышались возбужденные голоса. Леха не стал считать, сколько их там, и тем более афишировать свое вторжение, а сразу же забрался в крохотную кладовку. Рюкзак никто не трогал, его содержимое было в наличии, и, облегченно вздохнув, Саюшкин закинул драгоценный сидор за плечи.

И таких среди венгров оказалось немало. Они говорили:

Но уйти тихо и незаметно ему не удалось. Дверь гостиной кто-то отворил пинком, и в прихожую на четвереньках вошла, пятясь, голая мужская задница, притом без головы.

Голова не была видна по очень простой причине – ее закрывала весьма недурная женская фигурка, оседлавшая мужика по всем правилам конной выездки.

– Если на нас идет войско в двести сорок тысяч, мы должны выставить против них полмиллиона!

Все одеяние женщины состояло из тугого лайкового корсета, пояса и черных чулок. В руках она держала нагайку, которой время от времени довольно сильно стегала своего \"жеребца\", который дрыгал ногами и вполне натурально ржал.

Каждый, кто способен стоять на ногах, владеть руками, кто достоин называться мужчиной, – должен вступить в ряды сражающихся! Любое орудие из металла, с лезвием и с острием, должно стать грозным оружием. Ведь умирают всего лишь раз! Не собираетесь же вы жить вечно!

Мать твою!.. – только и подумал совсем обалдевший вор, не в силах от изумления сдвинуться с места. Это что же такое творится!? Неужто Жужа на старости лет примкнула к садомазохистам? Ну и дела…

Леха ошибался. Это была не Виолетта. \"Конь\" развернулся с намерением прогалопировать на кухню, и любовники-извращенцы наконец узрели прилипшего к стене Саюшкина.

Против вторгшегося неприятеля был объявлен своего рода крестовый поход. Священники произносили с амвона патриотические проповеди, призывая на венгерское воинство благословение господне.

– Ой! – воскликнула голая наездница, но прикрыть свои прелести, как на ее месте сделала бы любая другая женщина, она не поспешила.

Мало того, в ее голосе Саюшкин почему-то не услышал и вполне уместного в подобной ситуации испуга.

– Люсик, это вы? – спросила женщина и продолжила, кокетливо улыбаясь: – Извините, мы тут немножко развлекаемся…

Красноречивой и знаменательной приметой тех грозных дней был «красный крест». Его прикололи себе на грудь и кальвинисты, и лютеране, и католики. Сделали это даже иудеи. Такова была единая воля нации.

– Милена!?

– О, вы меня узнали! – торжествующе сказала подруга Виолетты. – Как это здорово.

Каждый видел в этом кресте не религиозную эмблему, а протест всей Венгрии против вторжения могущественной иноземной державы. Перед лицом грозной опасности исчезло всякое различие в вероисповедании, какая бы то ни было приверженность к религиозным догмам, Берталан Ланги, протестантский священник, сам нес перед восставшим народом знамя с красным крестом. Правительство объявило крестовый поход, и протестантские священники не стали против этого спорить, как спорили в свое время против «оilioque»[136] константинопольские раскольники при осаде города; священники брали пример с Петра Амьенского.[137] И многие из них поплатились за это жизнью.

Проходите, не стесняйтесь. Мы добрые и не кусаемся. Правда, мой жеребчик? – Она любовно потрепала за ухо своего \"коня\", который, как ни в чем ни бывало, взбрыкивал и мотал головой, будто отгоняя слепней.

– Да, моя любовь, – прогнусавил \"жеребчик\" и нахально подмигнул вору, все еще пребывающему в легком ступоре. – Захады, дарагой генацвалэ, гостем будышь, – пригласил он Леху, коверкая слова на грузинский манер.

– Нет, нет! Я… Мне пора… – Круто развернувшись, Саюшкин ринулся к двери.

Берталан Ланги успел собрать громадное войско, целый стан народного ополчения, вооруженный косами, пиками, топорами; он сам возглавил его. Да и нужна ли тут военная наука? Наброситься на врагов и, не думая о смерти, рубить их до тех пор, пока всех не уничтожишь! Для этого вполне достаточно воли, отваги, ожесточения.

– Люсик, погодите! – остановила его Милена. – Виола уехала на две недели к морю и просила передать, что вы можете по-прежнему жить у нее.

Не допустить переправы через Тису – в этом состояла главная задача народного ополчения.

– Да, да, конечно… тронут. Спасибо. Я пошел…

– Извините за накладку! – прокричала Милена, когда Леха уже закрывал входную дверь. – В следующий раз будем договариваться!..

Священная Тиса! Ее течение, даже когда оно сковано льдом, составляло пограничную линию между землями, населенными венграми, и землями, где жили другие народы. На левый берег этой реки не должен ступить враг!

Она кричала еще что-то, но Саюшкин уже не слушал ее. На него вдруг напал приступ истерического смеха, и он, зажав ладонью рот, чтобы не заржать среди ночной тишины во весь голос, понесся вниз по ступенькам с максимально возможной скоростью…

Леха решил поехать в приют для бездомных собак, к Фольке, – чтобы занять у него немного денег на дорогу, так как карманы вора были пусты, а \"зайцем\" далеко не уедешь.

Двадцатого июня тысячи народных ополченцев заполнили степи Притисья.

Он мог бы попросить взаймы у Валентины, но сама мысль об этом приводила его в смятение. Мужчина, который шакалит деньги у женщин – уже не мужчина. Это правило Саюшкин крепко усвоил еще с юношеской поры. А Лехе вовсе не хотелось выглядеть в глазах любимой женщины дешевым альфонсом.

Конечно же, Фольке уже не спал. Или еще не ложился спать. Одно из двух. Он устроился на диване и читал какой-то бульварный роман.

День выдался жаркий, земля накалилась, небо казалось белесым.

– Гутен абенд, геноссе! – бодро поприветствовал его Леха.

Фольке посмотрел в окно и невозмутимо ответил:

– По-моему, уже не вечер, а утро.

В полдень на тусклом небе начались невиданные явления. Солнечный диск померк, и вокруг него стало заметно нечто напоминавшее спицы, расположенные под тупым углом к светилу. Так обозначилась корона. Затем на большом расстоянии от солнца показался венец; с внутренней стороны по всей окружности он был бледно-розовый, а с наружной – нежно-зеленый, как радуга. Это появилось гало. И наконец на восточной стороне венца стало просвечивать еще одно солнце. Оба солнца имели рваные края и были одинаково окрашены, так что трудно было различить, какое из них настоящее, а какое ложное.

– Ты хочешь сказать, что пора пить чай? – достаточно прозрачно намекнул Саюшкин на то, что он голоден.

– Конечно… – Фольке безропотно встал и начал хлопотать возле плиты.

Люди содрогнулись при виде этого явления. Никогда еще не созерцали они ничего подобного. Даже образованные люди, знавшие о нем из книг, ощутили смятение, увидав своими глазами явление, происходящее раз в столетие.

У него нашлись плавленые сырки, мед, печенье и даже лимон. Леха наливался чаем под завязку: когда еще придется отобедать. За легким трепом незаметно пробежал час. На дворе стало совсем светло.

– Пора собачек кормить, – сказал Фольке. – Еще будешь?.. – спросил он, указав на чайник.

– Небо грозит нам гибелью, – шептали суеверные.

– Уф-ф… – Саюшкин с удовлетворением похлопал себя по тугому животу. – Благодарствую, нет.

– Пойду… – Фольке начал натягивать на себя рабочий комбинезон.

– Макс, я к тебе по делу… – Леха, наконец, решился сказать главное.

Берталан Ланги отлично понимал, что народ воспринял это как роковое предзнаменование. Но небесные знаки человеческими руками стереть нельзя. Их необходима истолковать. И воскликнуть, как сделал Константин Великий[138] в разгар боя: «In hoc signo vinces!» – «Сим победиши!»

– Ну?

– Я должен уехать из города. Срочно уехать. Мне нужны деньги. Немного…

Схватив ополченский стяг с крестом, седой священник поднялся на кунский курган и, отбросив прочь свою шляпу, обратился к богу:

– Сколько? – деловито спросил Фольке и достал портмоне.

Саюшкин назвал сумму.

– Держи… – Фольке вынул из портмоне несколько купюр и протянул их Лехе.

– Ты, что послал нам знамение с небес! Что предвещает оно: победу или поражение? Хочешь ли ты ободрить нас, показывая, что и у солнца, которое поддерживает в небе твоя всемогущая рука, – тоже есть соперник? Мы знаем – ты волен погасить солнце! Какое же из этих двух светил ты погасишь? О, ты, верно, оставишь нам то благодатное солнце, что светит и согревает, то что остановилось, послушное тебе, над долиной Гаваона,[139] ожидая, пока твой народ одержит победу, то солнце, что померкло и облилось кровью, когда твой святой сын был распят на кресте! Ты оставишь солнце нашей отчизны, солнце, возвещающее твое величие. Конечно, ты сохранишь нам его! Душа моя преисполнена веры, что это небесное явление знаменует торжество нашего солнца!

– Спасибо, Макс. Я верну долг, как только… В общем – верну. Не сомневайся.

Весь день священник неустанно воодушевлял народ. Он говорил с такой страстью, что жилы вздулись у него на висках, а одухотворенное лицо сияло.

– А я и не сомневаюсь, – невозмутимо ответил Фольке. – Может, отдохнешь, вздремнешь перед дорогой?

Люди, обнажив голову, проникновенно внимали этой беседе с богом.

– Недосуг. Спешу на электричку. Бывай…

– …Если же ниспосланное тобою знамение – не залог торжества нашего солнца, тогда, о господи, пусть я больше не увижу света и покину эту землю, которую больше не смогу называть своей отчизной! Пусть умру я там, где выроню из рук это знамя!

На всякий случай Саюшкин не стал выходить через калитку, а решил перелезть забор возле вольер. Кавказец Тугай следил за ним печальными глазами и по-собачьи жалобно вздыхал. Леха приветливо махнул ему рукой и вскарабкался сначала на дерево, а затем оседлал верх забора. Вскоре он очутился на тротуаре.

И внезапно, на вершине кунского кургана, священник выронил из рук знамя с красным крестом, огляделся вокруг и умер.

Отряхнувшись, вор осмотрелся. В это раннее время людей было немного, да и те кучковались метрах в пятидесяти от забора, на трамвайной остановке. Только возле киоска, который находился напротив ворот приюта для бездомных собак, околачивался какой-то подозрительный тип, но и он, кинув вороватый взгляд на Саюшкина, поторопился скрыться за строениями.

Бог, должно быть, услышал его молитву и выполнил его желание. И оказал ему этим немалую услугу – ведь царские сатрапы уже вынесли Берталану Ланги приговор: пятьсот ударов плетьми и ссылка в Сибирь. Итак, господь внял мольбе своего слуги и взял его на небо.

Леха не придал этому факту должного значения и бодро пошагал на остановку. И только когда вдалеке показался трамвай, он вдруг почувствовал неприятные покалывания между лопатками – будто десятки мелких иголочек поочередно и неглубоко впивались в кожу.

По существу, в этом случае нет ничего чудесного или невероятного, все объясняется очень просто: стояла страшная жара, священник сильно волновался, к тому же старик был предрасположен к апоплексии.

Ему хорошо было известно это ощущение, а потому Саюшкин, очутившись среди толпящихся на остановке людей, быстро оглянулся.

Но ополченцев это происшествие потрясло, и они разбежались. Народ разошелся по домам.

Худой и сутулый тип, который отирался возле киоска, что-то втолковывал двум здоровенным лбам; и тот, и другой были размером с комод. От нетерпения (или рвения) тип даже пританцовывал и нервно тыкал указательным пальцем в сторону трамвайной остановки.

Священник выронил крест, но ведь у венгров оставался еще один крест – эфес сабли. Но и он им не помог.

Леха, наконец, узнал сутулого. Тузик! Это был его приятель и \"коллега\" – собачий вор, который крал псов для продажи в корейские рестораны. Он знал о дружбе Саюшкина и Фольке. Ему также был известен и адрес собачьего приюта. Тузик однажды пытался подбить к Лехе клинья – он предлагал часть беспризорных псов, выхоженных и откормленных Фольке, отправить на убой, а навар от сделки поделить пополам.

Из двух светил июньского перигелия в небе осталось не прежнее солнце, а совсем иное.

Но Саюшкин на такое предложение ответил единственно возможным для себя способом – съездил Тузика по морде. Все это случилось по пьянке, и ему казалось, что Тузик забыл об этом инциденте. Ан нет, поди ж ты… Заложил, сучара, по полной программе. Наверное, сутки напролет дежурил возле собачьего приюта, дожидаясь появления Саюшкина.

Этого не заметили даже астрономы, Но мы это хорошо знаем.

Леха мысленно представил, как это было. Люди Вениамина, зная о \"специальности\" Саюшкина, опросили всех собачьих воров, которых, кстати, можно было пересчитать на пальцах.

И вышли на Тузика, затаившего на Леху злобу. А поскольку людей Вениамин имел не так уж и много, чтобы накрыть все адреса, где мог появиться беглец, ему пришлось воспользоваться услугами и этого мелкого пакостника. Дождавшись Саюшкина, Тузик позвонил, кому следовало, и быки появились возле приюта незамедлительно.

Добрые старые друзья

Леха похолодел – шансы сохранить собственную жизнь резко опустились до нулевой отметки. Бежать! Куда!? Вор растерянно оглянулся. Остановку построили на открытом месте, и он не мог уйти незамеченным. Увидев, что быки быстро пошли в его сторону, отчаявшийся Саюшкин запрыгнул в трамвай, и железная коробка, громыхая и скрипя всеми своими частями, быстро покатила по голубым рельсам, отражающим своей полированной поверхностью утреннее небо.

Ночь тринадцатого августа.

Вор с надеждой бросил взгляд на заднее окно вагона. Быки со всех ног бежали к нелепо прыгающему на месте Тузику; сутулый, длиннорукий, он напоминал голодную разозлившуюся мартышку, которой не дали банан. Когда Леха еще раз посмотрел в сторону удаляющейся остановки, то увидел легковую машину, несущуюся на всех парах вслед трамваю.

Саюшкин заметался по вагону словно белка, посаженная в клетку. Но добрый пинок под ребра, которым угостила его дебелая тетка (он наступил ей на ногу), быстро вернул ему способность здраво мыслить.

Эден Барадлаи смотрел из окна барской усадьбы в Вилагоше[140] на поток падающих звезд.

Он посмотрел по сторонам. Трамвайная колея, которая до сих пор шла параллельно шоссе, сворачивала налево, а там начинался частный сектор с огородами и садами. Здесь тоже была дорога, но грунтовая, вся в рытвинах и колдобинах. Машина с быками – БМВ, как определил Леха – прыгала по неровностям дороги, словно горный козел. Скорость автомобиля упала, и вскоре трамвай оставил его далеко позади.

Это – извечная загадка: почему именно тринадцатого августа многие тысячи звезд низвергаются с небес, почему именно в эту ночь происходит волшебный фейерверк из метеоров.

Прежде чем сойти, Саюшкин пропустил три остановки. Он очутился в неизвестном ему микрорайоне. Но это обстоятельство вора не смущало. Леха намеревался покинуть город на электричке, притом не с центрального вокзала, а с полустанка, который находился совсем рядом.

Но теперь Эден уже знал, почему в эту ночь так густо падают звезды. Разглядывая их, он мог про каждую сказать, «кем» она была и «что» собою значила.

Марлика он заметил, когда пил минералку из бутылки, купленной в киоске. Переживания вызвали сильную жажду, и Саюшкин припал к пластиковому горлышку, словно телок к коровьему вымени. Нечаянно скосив глаза, Леха увидел как возле гастронома, расположенного метрах в ста от киоска, остановился до боли знакомый \"джип\", и белобрысая круглая башка замелькала среди мордоворотов, рассыпавшихся между домами.

Он долгое время размышлял над этим.

Это был финиш. Саюшкин понял, что на этот раз ему не уйти. Видимо, быки, преследовавшие его на БМВ, позвонили по мобильному телефону Марлику и сообщили маршрут, по которому направлялся беглец, а тот, проверив трамвай и опросив пассажиров, весьма оперативно взял весь микрорайон в живое кольцо.

Не каждый из астероидов, пролетающих по небу, чертя огненные линии среди недвижных созвездий, должен упасть на землю. Многие лишь загораются вследствие сильного трения о земную атмосферу, но затем мчатся дальше. Они имеют свои орбиты.

Леха не испугался, не запаниковал. Все его чувства вдруг сбились в тяжелый твердокаменный комок, освободив место трезвому расчету. Он сразу сообразил, как переиграть Марлика. Для этого всего лишь нужно было найти подходящий чердак, где он мог отсидеться до темноты.

Любопытно было бы узнать, сколько среди стремительно проносившихся той ночью звезд таких, которые не упадут на землю или в море, а будут двигаться дальше своим путем? И когда-нибудь вновь появятся над землей?

Стараясь не вертеть головой, вор спокойным шагом направился к первой попавшей группе домов – лишь бы подальше от дороги и гастронома, где по-прежнему торчал подручный Вениамина, встречая все новые и новые машины с бандитами.

Свою собственную звезду Эден к ним не причислял – она свой путь уже завершила. Когда человек становится бесполезен, ему легко уйти.

Они встретились лоб в лоб. Саюшкин на секунду отвлекся, а когда посмотрел вперед, то увидел на расстоянии трех шагов удивленную физиономию Фигаря. Он был одет в рабочую одежду, забрызганную известковым раствором.

В тот день венгерская армия сложила оружие. Эден не принадлежал к числу людей, склонных к самообольщению, и не верил в миражи. Он знал: пришел конец всему.

– Леха!? – Бывший мент машинально вытер изгвазданные руки. – Ты что тут делаешь?

Отныне будет существовать только идея.

– Пришел… тебя навестить, – быстро нашелся ошарашенный вор.

– А как ты узнал, что я здесь? – еще больше удивился Фигарь.

Его поколение сыграло свою роль. И с честью сойдет с арены. Идея же сохранится и будет жить дальше.

– Сорока на хвосте весточку принесла. Ха-ха… – Саюшкин немного расслабился и выдавил из себя жалкий смешок. – Шучу. Я навещал знакомых, – быстро придумал он другую, более правдоподобную версию. – Проживают тут… неподалеку. А ты как очутился в этой стороне? – быстро спросил он, чтобы перехватить инициативу.

А тем, кто сражался за нее, придется умереть. Они умрут, потому что ничего другого сделать уже не могут.

– Работаю. На шабашке. Делаем ремонт квартир – покраска, побелка, наклейка обоев…

– Даже так? – Удивление Лехи было совершенно искренним; чего он не ждал от бывшего мента, так это трудовых подвигов.

– На подсобных работах, – объяснил Фигарь. – Не тяжело, а платят вполне прилично.

Такова судьба всех апостолов. Терновый венец – их корона, а голгофа – коронационный холм, где венчают идею.

– С чем тебя и поздравляю.

Эден написал прощальные письма матери и жене, в которых сообщал, что спокойно ждет своей судьбы, как ожидали ее старцы Рима, сидя в своих креслах на колесах и не помышляя о бегстве. Столько жертв уже принесено, что не подобает теперь горевать об участи отдельных людей. Наступит время, подрастут те, кто сейчас еще в колыбели, и страна снова обретет величие.

– Не зайдешь ко мне? Я заканчиваю примерно через два-три часа. А после пойдем в \"Черную кошку\". У меня получка. Хозяин квартиры должен сегодня произвести с бригадой полный расчет.

Эден с мудрым спокойствием мирился со всем, не в пример многим своим соратникам, которые поспешили спрятаться, судорожно ища путь к спасению. Он даже не хотел думать о том, что можно заблаговременно обеспечить себя заграничным паспортом. Он вспомнил о браминах – ведь они никогда не помышляют о бегстве. Бежать – дело париев, а порой и кшариев.[141]

– Куда это – \"ко мне\"?

В го время, когда Эден пытался угадать имена падающих звезд, под его окном возникла какая-то незнакомая фигура.

– В подвал дома. Там у нас находится кладовая материалов и инструментов. А тем временем и дождь закончится.

– Могу ли я видеть господина Эдена Барадлаи? – спросил пришедший.

Леха машинально посмотрел на небо. На город наползала брюхатая сизая туча, и первые капли дождя уже испещрили темными пятнышками пыльный асфальт тротуара.

– Это я. А вы кто такой?

– Мое имя – Балинт Шнейдериус. Я – лютеранский священник из Пуккерсдорфа, привез вам письмо.

Мысль ударила как молния. А что если вместо чердака, скрыться в подвале? Главное, постараться проскользнуть туда как можно незаметней. После можно будет подняться и на чердак. Возможно, придется довериться Фигарю. Правда, для этого нужно сплести ему какую-нибудь небылицу… но это не проблема.

– Заходите.

– Не могу, тороплюсь. Не хотелось бы здесь задерживаться. Пока русские войска еще не подошли сюда, дороги свободны, потом уже будет поздно. Вот письмо. Прощайте, да хранит вас бог.

– Идет, – бодро сказал Саюшкин. – Поторопимся, иначе вымокнем до нитки.

Священник протянул письмо и удалился. Эден подошел к письменному столу, на котором горела свеча. На конверте он узнал почерк Таллероши. Молодой человек разорвал конверт, и оттуда выпал внушительный печатный бланк. Эден прочел письмо:

Они припустили к нужному подъезду едва не бегом. Дождь уже не капал, а лил; вдалеке гремел гром. Вскоре Леха, спустившись в подвал по выщербленным ступенькам, очутился в небольшой каморке, где Фигарь усадил его на деревянный ящик, выполняющий роль стула.

– Ты тут покантуйся, а я сейчас… – сказал Фигарь и, прихватив деревянные планки, направился к выходу.

«Дорогой друг!
Никогда не забуду добрых услуг, которые ты мне оказал. Я обязан тебе даже жизнью: не оставь ты меня в тылу, я бы наверняка пропал. И твоему покойному отцу я был другом. Но, главное, не могу я спокойно взирать на гибель такого отважного патриота. Будь это в моги силах, я бы помог и остальным… Посылаю тебе английский паспорт, с которым ты сможешь выехать за границу. Паспорт снабжен визой и всем необходимым, а также точным описанием твоих примет. Все совпадает, черточка в черточку: мне б не хотелось, чтобы ради спасения своей головы тебе бы пришлось сбрить усы и бороду. Как это горестно, знаю по собственному опыту. Ты волен вписать в паспорт любую фамилию, по своему выбору. А письмо это сожги.
Твой старый друг.
Мое имя ты, верно, угадал?»


Но выйти он не успел – на пороге появилась дородная тетка с румянцем на всю щеку и черными, как ночь, глазами.

Дальше следовала приписка:

«Если решишься бежать, направляйся в сторону Польши, там ты никому не известен. В другой стране тебя кто-нибудь может узнать; однако москаль никогда тебя не видел, и ему можно сказать, что ты (Элджернон Смит. Ему и не догадаться об обмане».


– А это кто? – спросила она звучным голосом, подозрительно уставившись на Саюшкина.

Была и еще одна приписка:

– Мой кореш, – несколько стушевавшись, ответил Фигарь. – Пусть посидит под крышей, пока дождь закончится.

«Подумай хорошенько! Оказавшись за границей, ты еще сможешь принести пользу нашей родине».


– Ходют тут всякие, ходют… – недовольно пробурчала тетка, с виду казачка. – А потом калоши пропадают.

Эден взял в руки паспорт. Он был без изъяна и снабжен необходимыми подписями и печатями. Последняя подпись принадлежала русскому главнокомандующему. Кто-то позаботился даже о том, чтобы паспорт выглядел несколько потрепанным.

– Ты чего бухтишь, Ксюша? – послышался мужской голос из-за ее спины. – Поторапливайся. Недосуг нам турусы на колесах разводить. Бери белила и дуй на балкон.

Эден бросил паспорт на стол. Бежать?… Ему стало стыдно при этой мысли. Бежать с помощью того, кого он меньше всего уважал, считал самым нелепым человеком на свете и у кого меньше всего был склонен одолжаться. И такому человеку быть обязанным спасением своей жизни!

Там дверь недокрашена.

Да и какой жизни! Стоит ли она того, чтобы из-за нее поступаться совестью?

– Уже бегу… – Тетка снова посмотрела на Леху, – как рублем одарила – но промолчала; взяв необходимое, она вышла вслед за Фигарем.

Однако он напрасно пытался ожесточить свое сердце.

Вор остался один; мужчина, который давал указания Ксюше, – наверное, бригадир – так и не зашел в каморку. Осмотревшись и заметив запыленное подвальное окно, Саюшкин подставил к нему складную алюминиевую лесенку, протер стекло ветошью и выглянул наружу.

Открывшаяся возможность спасения изменила его настроение, смягчила душу. Только сознание безысходности помогало Эдену сохранять твердость. А теперь он думал о тех, кому нужна его жизнь, кого он еще может сделать счастливыми. Мать, жена, двое детей – разве не обязан он жить ради них?

А тут еще эта последняя приписка в письме Таллероши. Зебулон проявил немалый дар психологического воздействия, написав эти слова. Они оказались самым сильным доводом. А что, если он и в самом деле сумеет еще принести пользу своей родине?

Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Тучи уползли к горизонту, и над городом снова засветился чисто отмытый солнечный диск. Холодея, Леха заметил среди прохожих нескольких парней вполне конкретной наружности. Они никуда не торопились, а бродили туда-сюда, внимательно присматриваясь к мужчинам.

Теперь в сознании Эдена возродились те самые иллюзии, которые были свойственны оптимистам и которые он высмеивал. А вдруг они окажутся осуществимыми?

Искушение было велико. Он не нашел в себе сил воспротивиться ему.

Это было плохо. Очень плохо. Похоже, Марлик не успокоится, пока его люди не осмотрят все самые темные углы и закоулки микрорайона и не перетрясут каждый дом – от подвала до чердака.

Эден снова стал разглядывать паспорт, подписи и тут наткнулся на фамилию, которая заставила его содрогнуться. То была подпись Ридегвари.

Нужно уходить! Немедленно! Иначе будет поздно. Еще час-другой, и сюда сбегутся не только все бандиты Вениамина, но и сотрудники милиции – Леха был почти уверен, что из-за смерти Верки на него уже объявлен розыск, и смуглый сукин сын подключит к облаве и тех ментов, что стоят у него на довольствии.

Нет, он не допустит, чтобы этот человек восторжествовал над ним! Нет, ему не придется злорадно шептать на ухо Эдену:

«Вот она, последняя ступенька к той вершине!»

Решение пришло как озарение свыше. Мысли осветлились до полной прозрачности, сердце сильно трепыхнулось и забилось гулко и учащенно; Саюшкин как будто освободился от внутренних оков и поднялся над самим собой…

Эта мысль заставила Эдена решительно схватить письмо Зебулона и сжечь его в камине вместе с письмами к матери и жене. Затем он позвал слугу и приказал ему немедленно отправиться домой, в Немешдомб. Он велел сообщить матери, что эмигрирует за границу и станет посылать оттуда вести на имя Енё.

Рабочую одежду долго искать не пришлось – она висела в углу, на гвозде. Быстро натянув на себя вымаранные в побелке хлопчатобумажные штаны и куртку, он схватил наполненный до половины мешок с алебастром и начал закапывать в белую муку пакеты с героином.

Покончив с этим, Эден сжег все документы, которые не должны были попасть в чужие руки, и спешно уложил свой скромный багаж – лишь самое необходимое. В паспорте, как посоветовал ему Зебулон, он проставил имя Олджернона Смита и спрятал документ в бумажник. Потом распорядился запрячь коляску и под покровом темной ночи покинул Вилагош.

\"Будь проклят тот день, когда я нашел эту пакость\"! – злобно подумал Леха. Теперь из-за наркотиков вся его более-менее налаженная жизнь пошла кувырком.

Он радовался ночной тьме; она помогла ему скрыть свой мучительный стыд.

Он понимал, что любой мужчина с рюкзаком или сумкой в руках немедленно привлечет внимание быков Вениамина. Поэтому выбор вариантов у Саюшкина был весьма ограниченный: или бросить товар и попытаться улизнуть налегке под видом работяги, или покорно ждать в этом подвале (а возможно на чердаке) неизбежного конца.

Первая встреча с противником сошла благополучно. Начальник аванпоста проверил паспорт, нашел, что все в порядке, и завизировал его. Можно было продолжать путь.

Вор выбрал первый вариант. Он тоже был не ахти, но ничего другого Леха придумать не мог.

Следующим пунктом, где снова требовалось предъявить паспорт, был Дьапью. Оттуда Эден намеревался проследовать прямо в Варад, затем двигаясь в направлении Сигета, ехать в Галицию.

Выгрузив героин, Саюшкин наполнил рюкзак всякой всячиной – что под руку попалось.

В Дьапью его отвели в штаб командира полка. Эден спокойно вошел в зал и спросил, кому надо предъявить паспорт.

В приемной было много народу, и ему предложили обождать, пока выйдет командир полка.

Припорошив рюкзак пылью, он бросил его в угол, за пустые бочки. Даже если люди Марлика и доберутся до этой кладовки, пусть посушат себе мозги, чтобы сообразить, куда девалась наркота.

Спокойствие не покидало Эдена Барадлаи.

Один из адъютантов просмотрел его паспорт, сверил описание примет и сообщил, что все в порядке – господин полковник не замедлит проставить визу. Вот он уже идет.

Теперь вора совсем не волновала дальнейшая судьба героина. Мысль через какое-то время вернуться и забрать пакеты все же мелькнула в голове, но тут же исчезла, – как падающая звезда в ночном небе – оставив после себя только горечь несбывшихся мечтаний. Тут уж не до жиру – лишь бы ноги унести.

Когда Эден увидел входившего полковника, ему показалось, будто по его телу пробежал электрический ток. Им одновременно овладели радость и испуг.

Полковник оказался Леонидом Рамировым.

Прихватив по дороге еще и мятую кепку, лежавшую на мешках с цементом, он направился к выходу, но тут перед ним вырос, словно из-под земли, Фигарь с сигаретой в зубах.

За эти годы Леонид сильно возмужал Куда девалось его легкомысленное выражение лица? Теперь на нем лежала печать властолюбия. То было лицо сурового воина.

Адъютант доложил полковнику о том, что мистер Олджернон Смит предъявил свой паспорт, который желает завизировать. Паспорт – в полном порядке.

– Так, так… – сказал бывший мент с сарказмом. – Замаскировался, значит… – Он критическим взглядом окинул Леху с головы до ног. – Пришел незваный, навешал мне лапши на уши, а теперь линяешь? Думаешь, я совсем мозги пропил? Считаешь, что меня можно легко обмануть? Ну ты и фрукт… Колись, какая там у тебя проблема. Может, помогу.

Леонид поставил свою подпись и, взяв в руки пасшорт, уже собрался было вручить его владельцу.

Когда глаза Эдена встретились с испытующим, колючим и пронзительным взглядом Леонида, он почувствовал, как кровь стынет в его жилах. Леонид остановился на некотором расстоянии от него и надменным, резким голосом произнес по-английски;

– Дай закурить. Спасибо… А теперь отстань, – угрюмо сказал Саюшкин. – Иначе получишь пулю со мной за компанию. Все, я ухожу. Ты меня не видел. Бывай.

– But you are not Yoи Algernon Smith! mister are Sir Edmund Baradlay.[142]

Эдену почудилось, что земля разверзлась у него под ногами.

– Пока… – Ошарашенный Фигарь с глупым видом хлопал ресницами.

– Как? – сказал он тоже по-английски. – Неужели ты способен выдать меня?

– Я прикажу вас немедленно арестовать!

– Ты, чудо в перьях!

– Ты? Леонид Рамиров? Тот, кто жил со мной душа в душу, сопровождал меня через заснеженные поля, спасал от волков, кто бросился за мной в прорубь и, рискуя собственной жизнью, вытащил из ледяной воды?

От зычного голоса Ксюши конь мог упасть на колени. Она вперила гневный взгляд в Фигаря, который, казалось, сделался меньше ростом. Ее черные глаза метали молнии.

– Тогда я был всего лейтенант лейб-гвардии, – холодно ответил Леонид.

– Мы зачем тебя взяли в бригаду!? Чтобы ты в подвале перекуры устраивал!? Ну-ка, бери на загривок мешок и тащи в квартиру. Все, шабаш, освобождаем кладовую. Работа закончена. Понял!?

– А теперь ты выдашь меня заклятому врагу? Обречешь на жалкую и позорную гибель? Подвергнешь осмеянию торжествующего победу противника?

– А как же. Мы… завсегда. Я сейчас…

– Да, потому что теперь я полковник лейб-гвардии уланского полка!

Фигарь сноровисто положил на плечо как раз тот мешок с алебастром, в который Леха засунул пакеты с героином. Саюшкин лишь коротко вздохнул, глядя ему вслед. \"Да, в миллионеры я точно не гожусь. Рылом, наверное, не вышел…\", – подумал он совершенно спокойно. И криво ухмыльнулся.

С этими словами Рамиров разорвал паспорт пополам и швырнул его в корзину.

– Чего лыбишься, соколик? Ну-ка, вали отсюда, пока трамваи ходят! – Ксюша угрожающе надвигалась на вора своим внушительным бюстом. – Жди своего кореша на улице. Там и покуришь. Тунеядцы, пьянчуги чертовы!

– Уведите этого человека! Возьмите его под стражу!

Леха покорно кивнул, и начал быстро подниматься по лестнице на первый этаж. Он боялся, что Ксюша заметит его маскировочные ухищрения и потребует вернуть робу, принадлежащую кому-то из членов бригады. Но ему повезло: гром-баба, бубня под нос всякие нехорошие слова, – преимущественно в адрес Фигаря – занялась уборкой каморки.

Адъютант подхватил Эдена под руку и вывел из зала.

Саюшкин, натянув кепку на самые глаза, осторожно выглянул из подъезда. Не заметив поблизости ничего подозрительного, Леха прихватил банку с остатками засохшей краски, которая стояла возле урны (видимо, маляры намеревались выкинуть ее в мусорный бак), вышел на улицу – и едва не столкнулся с безногим инвалидом на коляске.

Весь дом, каждая комната были битком набиты офицерами и их денщиками. Для пленного не нашлось другого помещения, кроме дровяного сарая, иными словами – дощатой клетки, пристроенной к конюшне.

Пленника заперли там, а перед дверью поставили улана с карабином.

– Уже заканчиваете? – спросил инвалид, оказавшийся довольно молодым широкоплечим парнем с руками как лопаты.

Только теперь почувствовал Эден, что значит «быть, уничтоженным».

На коленях инвалид держал вместительный пакет из толстого полиэтилена. В нем просматривались какие-то тюбики, баночки, коробочки, небольшие кисти, а также разные никелированные штучки: крючки для полотенец и одежды, детали сушилки и прочее.

Даже окончательно растоптанный и раздавленный, но не позволивший надругаться над собой человек все еще «что-то» значит. Утверждают, будто лицо Шарлотты Кордэ побагровело от гнева, когда палач, уже отрубив ей голову, ударил ее по щеке. Даже отрубленная голова – еще сохраняет человеческое достоинство. Но попавший в западню беглец – уже ничто!

Инвалид на коляске – это хозяин квартиры, где работают маляры, почему-то сразу решил Леха.

Эден вышел за пределы того заповедного круга, внутри которого он хотя бы в одном оставался неуязвимым: он никогда не терял уважения к себе. Теперь же он лишился и этого. Он уже не сможет взойти на эшафот с гордо поднятой головой, потому что пытался бежать от палача. Хотел бежать и, как глупый перепел, дал заманить себя в ловушку. О, какое страшное наказание, какое унижение за минутную слабость! Какое жестокое возмездие! Он схвачен и посажен в грязную дощатую клеть, словно презренный дезертир!

– Ну… – ответил Саюшкин и несколько натянуто улыбнулся.

Какой завидной казалась теперь та «вершина», от которой он отказался, решившись на побег. Если б вернуться назад! Если б можно было вычеркнуть из своей жизни то смятение, что толкнуло его на бегство!

Вор с вполне понятным благоразумием не стал убеждать инвалида в том, что он не имеет никакого отношения к бригаде шабашников, ремонтирующих его квартиру.

Ах, каким величавым представлялось ему лицо седовласого воина, его боевого соратника, который с открытым лицом встанет перёд врагом, гордо назовет свое имя и скажет: «Я не жалею о содеянном! Victrix causa dus placuit, sed victa Catoni».[143]

– Сейчас проверим, что вы там накуролесили, – вернул ему улыбку парень. – За вами нужен глаз да глаз. Подержи пакет, пока я поднимусь к подъезду.

И протянет руки, чтобы на них надели кандалы.

Отказать инвалиду в его просьбе Леха не мог, хотя в этот момент стоял как на иголках. Но ожидание оказалось недолгим. У парня в руках была поистине титаническая сила – коляска буквально взлетела по наклонному пандусу к двери подъезда.

А он, Эден, проглотив язык, сидит тут в позорной клетке, уличенный в малодушии!

– Спасибо, что выручил, – поблагодарил Саюшкина инвалид, принимая из рук вора свой пакет, который на поверку оказался довольно тяжелым.

Апостол Петр тоже плакал, когда вторично прокричал петух. А ведь ему говорили: «Tu es petra», – «ты гранитная скала»! И он дрогнул раньше всех.

– Не за что… – засмущался Леха.

Самым тяжким было то, что он утратил веру в человека, в бога. После встречи с Рамировым он лишился этой веры. В руках истерзанного мученика остается шелковая нить, поднимающая, его в заоблачную высь: вера в бессмертие своей души, вера в вечного бога, надежда на то, что на том свете правосудие восторжествует. В руках Эдена эта нить порвалась. Если близкий друг мог так хладнокровно, так кощунственно предать его, значит душа, загробный мир, бог – все это лишь выдумки. Роковая обреченность существует только на этом свете, в первую голову – для праведников.

Только теперь он увидел, что за ними из глубины подъезда наблюдает Фигарь. Заметив взгляд Саюшкина, бывший мент поторопился к лестнице в подвал, откуда слышался зычный голос Ксюши. \"Ну, легавый, ну, морда ментовская! – подумал вор. – До всего ему дело. Шныряет, там, где не нужно, высматривает… Дать бы этому прохиндею по роже\".

День клонился к вечеру. Никто не приходил к Эдену, лишь каждые три часа сменялись часовые. Узник явственно слышал сквозь дверь – ведь он понимал по-русски – приказание разводящего:

Незаметно осмотревшись, Саюшкин, немного горбясь, деловито походкой пошел вдоль длинного многоквартирного дома, подковой охватывающего сквер…

– При попытке к бегству – стрелять!

Вечером, около девяти часов, разразилась гроза. Как раз в это время сменили часового.

КАМАЗ, кузов которого накрывал брезентовый тент, стоял у крайнего подъезда длинного дома. Несколько полусонных мужичков, от которых за версту разило перегаром, вяло таскали бывшую в употреблении, но еще вполне добротную, мебель и черепашьими темпами грузили ее на машину. Водитель, смуглый коренастый парень, места себе не находил, глядя на такую \"работу\".

Шел проливной дождь, сверкала молния. При ее вспышке Эден видел сквозь щели в дощатой стене, что неподвижный часовой, прячась от дождя, повернулся лицом к двери сарая и взял ружье на изготовку. Вода ручьем стекала с одежды солдата, он стоял по щиколотку в грязи, не смея даже приподнять ногу. Так он будет стоять, пока его не сменят.