– Хитер, – согласился Тесленко. – Голыми руками не возьмешь.
– Как он сейчас?
– Чист. Не подкопаешься. Ковыряется у себя на даче, клубнику выращивает, розы. Торгует на рынке. В общем – пенсионер.
– Хм… – хмыкнул недоверчиво Храмов. – Старо предание… Этот паразит мне в свое время немало крови попортил, так что в его смирение верится с трудом. Небось, и в церковь ходит?
– Угадали, товарищ полковник. Вместе со своим братцем, Михеем. Самые примерные прихожане.
– Грехи замаливают?
– Глаза замыливают. Людям и правоохранительным органам.
– Похоже. Ну, а что Кривой?
– Тоже остепенился. Работает в поте лица.
– Кем?
– Грузчиком.
– Кривой – и грузчиком? Ну, батенька, что-то в лесу издохло… И с каких пор?
– Полгода.
– Где?
– В промтоварном, напротив банка.
– Что?! – Храмов даже привстал от возбуждения. – А, черт! Почему я об этом узнаю только сейчас?!
– Вы думаете?..
– Именно! Мать твою… Ах, бараны…
Храмов от злости побагровел, глаза его метали молнии.
– Почему вы мне не доложили раньше? Я вас спрашиваю, Тесленко!
Капитан счел за лучшее промолчать. Храмова «понесло», а в таком состоянии он становился похожим на быка, которого мог остановить только хороший удар шпагой. Себя же Тесленко матадором не считал…
Высказав все, что он думает о Тесленко и других оперативниках, Храмов наконец выдохся.
Вытирая покрывшуюся испариной лысину, он спросил, не глядя на капитана:
– Ты инкассатора Федякина проверил?
– Конечно… – осторожно ответил Тесленко.
– Что значит – конечно?! – снова вспылил Храмов.
Но, похоже, предыдущий взрыв эмоций отобрал у него чересчур много сил и он быстро успокоился.
– Рассказывай… – потребовал полковник; и добавил еще что-то, но тихо, про себя.
– Довольно странная личность, этот Федякин…
Тесленко приободрился – после подобного разноса Храмов обычно впадал в черную меланхолию и был тих и кроток, словно ягненок.
– Как работник, Федякин так себе, звезд с неба не хватает. На работе не пьет, не курит. Но к слабому полу неравнодушен. Волочится за каждой юбкой. С виду мужик симпатичный. Холост. Тридцать один год.
Больничный получил на общих основаниях – температура, кашель, гланды… Говорит, простыл на рыбалке.
Поди, проверь…
– С врачом, который выдал ему больничный, беседовал?
– А то как же. Старая, битая выдра. Диагноз подтвердила. Правда, уж больно честные глаза мне состроила. Не верю я ей. Все руки в дорогих перстнях, золотая цепь, сережки немалой цены. И это на ее весьма скромную зарплату.
– Подозреваешь, что больничный Федякин получил за взятку?
– Подозревать можно все, что угодно. Доказательств только нет. А расколоть врачиху – кишка у нас тонка. Разве что под пытками. Еще та рыба…
– Федякин… – задумчиво пробубнил Храмов. – Надо бы его допросить.
– Что толку? Он ведь не дурак. Быть соучастником «мокрого» дела – не шутка. И Федякин это прекрасно понимает.
– Понимает… И алиби у него – будь здоров. Но упускать его из виду никак нельзя.
– Нельзя, – согласился Тесленко. – Вот только некому за ним присматривать.
– Подумаем. Найдем. У тебя все?
– Нет… – после некоторого колебания ответил капитан. – Есть у меня одна мыслишка. Хочу посоветоваться.
– Давай, только пошустрей. Время… – постучал ногтем по циферблату наручных часов Храмов.
– Я проанализировал все кражи и грабежи в городе за последний год. Получается интересная картина…
Тесленко развернул крупномасштабную карту города и окрестностей.
– Были «облагодетельствованы» почти все районы города, в равной мере. Почти все, за исключением Старозаводского. Здесь тоже были, конечно, кражи, но все по мелочам, и «почерк» другой. Кое-кого мы взяли, но все не то, что нужно. Мелюзга. Так вот, напрашивается мысль, что волк никогда не шкодит там, где находится его логово. Параллель, естественно, условная, но все же…
– Ты предполагаешь, что «малина» Крапленого в Старозаводском районе?
– Почему нет? По крайней мере, судя по его прежним делам, это характерная особенность «почерка» Крапленого. Он как волк: никогда не режет баранов там, где находится его логово.
– Возможно…
– И еще, товарищ полковник. Я считаю целесообразным размножить и выдать постовым и участковым фотографии Кривого, Михея и Профессора (фото Крапленого у них уже есть). Смотришь, кто-нибудь из этих ловчил и объявится в каком-нибудь интересном местечке.
– Согласен. Распорядись от моего имени. Только учти – под твоим контролем! Никакой самодеятельности. Наблюдать – и точка. И пусть сразу сообщают в управление. Это приказ. Нам не нужны мертвые герои. А свинцовую пилюлю переварить сложно – хищники серьезные, медлить не будут.
Глава 14. ИНКАССАТОР ФЕДЯКИН
Участковый, лейтенант Сушко, был зол. Мало того, что вчера получил нагоняй от начальника за слабую воспитательную работу среди подростков своего участка, что сегодня вдрызг разругался с женой из-за какого-то пустяка, так еще и небезызвестный в районе пьянчуга Клушин устроил потасовку во дворе своего дома с такими же выпивохами, как и он сам. А после, с раскровененной рожей, гонялся за своей женой и орал, матерясь по черному: « Убью, сука!
Изничтожу! Падла! И тебя… и мать твою!..»
Конечно, все закончилось так, как уже было не раз.
Клушин ползал перед ним на коленях, слезно просил прощения у жены, лобызал своих насмерть перепуганных детей, ревевших во весь голос, клялся, что последний раз, что за стакан ни в жизнь не возьмется…
Наконец завыла дурным голосом и его жена: «Ой, не забирайте корми-ильца-а!..» А затем вцепилась мертвой хваткой в мундир Сушко и стала целовать ему руки.
Бр-р! Черт бы их всех побрал, этих придурков!
«Дать бы тебе, паразит, по морде, да еще и носком под зад, чтобы летел без остановок куда-нибудь подальше… например, в мордовские ИТК…» – думал Сушко, торопливо выписывая квитанцию очередного штрафа за нарушение общественного порядка.
Ан, нельзя. Закон не разрешает.
А Клушину можно. Ему все можно. Попробуй к нему подступись, сразу весь Кодекс наизусть, как стих, прочитает. За Конституцию и говорить нечего – настольная книга. Постоянно открыта на той странице, где про права сказано. Пытался Сушко уговорить соседей написать на Клушина заявление в райотдел милиции, чтобы передать дело в суд, – тщетно. Боятся.
«С него, недоделанного, все как с гуся вода, – отвечают. – А у нас дети. Ну, дадут ему год, а толку?
Уже сидел… Выйдет – того и гляди бутылкой по черепушке где-нибудь в темном углу шандарахнет…
Пусть уж лучше на него бумагу пишет соседский пес Бобик. Ему терять нечего, все равно от старости скоро подохнет…»
Вот и весь сказ. Как хочешь, так и крутись.
Отправил как-то раз Сушко Клушина на пятнадцать суток. А он по выходу ерничает со смешочками:
«Вот спасибочки, гражданин начальник, удружил. Век помнить буду. Как на курорте побывал – и постель чистая, и жратва от пуза. А главное – от водки отдохнул. Все по науке, как в кино. Теперь можно опосля такого очищения сто лет жить и бухать, никакая болячка не возьмет…»
Вот и поговори с таким… А рапорт писать нужно и меры принимать тоже. Профилактику, беседы по душам… Язви его в душу!
С такими невеселыми мыслями Сушко вышагивал по переулкам микрорайона, не выбирая дороги, шлепал прямо по лужам, раз за разом проваливаясь в ямины с липкой черной грязью.
Участковый только вздыхал обречено, стараясь не замечать, во что превратились его новые хромовые сапоги, и топал дальше – словно нес свой крест на Голгофу. Недавно прошел сильный ливень и попытка найти обходной путь через это грязное месиво была пустой тратой времени и сил.
В одном из переулков, неподалеку от шоссе, задумавшись, Сушко едва не столкнулся с невысоким, сморщенным мужиком. Тот, горбясь и отворачивая лицо, боком прошмыгнул мимо него и поспешно посеменил в сторону Рябушовки – поселка на окраине, к которому уже подступали новостройки.
«Кто бы это мог быть?» – машинально подумал лейтенант, перебирая в памяти жителей своего участка.
Сушко работал здесь пятый год и практически всех своих подопечных знал в лицо. Но этого человека он видел впервые.
Трудно представить, что кому-то постороннему могла взбрести в голову блажь прогуляться по
Рябушовке в такую погоду…
«И все-таки где-то я его видел… Где и когда?» – размышлял Сушко, глядя вслед удаляющемуся мужику.
И похолодел, вспомнив фотографии, врученные вчера капитаном из городского уголовного розыска. Не может быть! Неужели!?
Нет, точно он! Уж на что-что, а на зрительную память участковый не жаловался.
Сушко торопливо открыл офицерскую сумку, нашел снимки. Есть!
С глянцевого картона на него глянуло лицо встреченного мужичка – морщинистое, мятое перемятое жизнью, с оловянными глазами-пуговками, смотревшими из-под мохнатых бровей недобро и подозрительно. Посмотрел на оборот фотографии – кличка Кривой.
Что делать? Что делать!?
Сушко вспомнил наказ капитана – звонить в управление.
Он беспомощно оглянулся, зная наверняка, что до ближайшего телефона километра два, и едва не заплакал от бессилья. Нет, со звонком не успеть. Да еще эта грязь…
Проследить! Но как? В фирменном кителе и фуражке за версту видать, пусть даже в надвигающихся сумерках, что милиционер. А ведь нужно, обязательно нужно узнать, к кому направился старый вор-рецидивист.
И лейтенант решился. Спрятав фуражку в сумку и прижимаясь поближе к заборам, он поспешил за Кривым, нескладная фигурка которого мельтешила уже в полукилометре от него.
Тесленко, медленно, словно сомнамбула, опустил телефонную трубку на рычаги. Глядя на его изменившееся лицо, Мишка Снегирев с испугом спросил:
– Что с вами, товарищ капитан?
– А? Что? – будто очнувшись, посмотрел на него Тесленко. – Со мной… все в норме. А вот инкассатор Федякин застрелился.
– И что теперь? – едва не шепотом проговорил Мишка.
Он теперь был в курсе событий, происходящих в городском угрозыске.
– Хана, – коротко ответил Тесленко. – Оборвалась одна из последних ниточек. Ухватиться практически не за что. Храмов с меня голову снимет, – пожаловался он Мишке, понемногу приходя в себя.
– Вы-то здесь причем?
– Очень даже причем. В любой неприятной ситуации всегда ищут крайнего. А это как раз тот самый случай. И крайний здесь – я.
Мишка сочувственно покивал головой, скорбно скривившись.
Тесленко посмотрел на него скептически и подумал: «Артист… Сочувствие изображает на все пять.
Прохиндей…»
– Ладно, я потопал на квартиру Федякина, – тяжело поднимаясь, сказал капитан. – Ты побудь на телефоне.
– Когда вас ждать?
– Какая разница? Жди, к ночи буду… А у тебя что, свидание? – поинтересовался на ходу Тесленко.
– Не-а, – зарделся Снегирев. – Есть кое-какие дела…
– Вот и занимайся ими… здесь. Философ…
У дома Федякина стояли райотделовский «газик» и инкассаторская машина. Встретил капитана следователь прокуратуры Никитин; его капитан знал еще со школьной скамьи.
– Привет, – пожал ему руку Тесленко.
– Здорово, – улыбнулся Никитин. – Как живешь?
– Средне.
– Как это – средне?
– Между хреново и очень хреново.
– С чем тебя и поздравляю. Это твой кадр? – кивнув в сторону приоткрытой двери веранды, спросил Никитин.
– Да. Был кандидатом, стал клиентом.
– Тогда пойдем…
Через небольшой дощатый коридорчик, по обе стороны которого высились полки, заставленные банками с маринованными грибами и вареньем, они прошли на кухню. На полу, возле газовой плиты, лежал светловолосый мужчина. Его волосы слиплись от запекшейся крови, рот был приоткрыт, а возле скрюченных пальцев правой руки валялся пистолет.
– Ну и как? – спросил Тесленко.
– Похоже на самоубийство, – понял его Никитин. – Похоже… Хотя… черт его знает. Нужно работать.
– Нужно… – с тяжелым вздохом согласился капитан.
Перепуганный водитель инкассаторской машины, молодой худощавый парнишка лет двадцати, видимо, недавно демобилизовавшийся из армии, рассказывал:
– …Отвез я его на обед. Он часто дома обедал. У него гастрит… или язва, не знаю точно. Не мог он в столовке… Приезжаю, а он… вот… Лежит. Мертвый. Я сразу вам позвонил. Все…
– Сегодня вы ничего странного не заметили в его поведении?
– Да нет, все как обычно. Смеялся. Анекдоты рассказывал.
– Когда вы привезли его на обед, в доме был кто-нибудь?
– Нет. Точно нет. Он при мне замок отпирал.
– Вы и в дом заходили?
– Нет. Я попросил воды. Он кружку взял на веранде, а колодец во дворе.
– Спасибо, – поблагодарил водителя Тесленко. – Вы свободны. Замок входной двери с защелкой? – спросил он Никитина.
– Да. Но ничего необычного, дешевый ширпотреб, можно гвоздем открыть.
– А ведь защелка замка стоит на фиксаторе… – пробормотал Тесленко.
Никитин услышал и выразительно пожал плечами.
Федякина унесли, и только контуры тела, очерченные белой меловой линией на полу, да темно-красная лужа крови напоминали о разыгравшейся трагедии. Тесленко внимательно присматривался к окружающим вещам и кухонной утвари, стараясь представить последние минуты жизни инкассатора: вошел в дом, снял туфли, надел комнатные тапочки, повесил плащ на вешалку.
Причесался – карманную расческу нашли на трюмо в гостиной. Решил умереть красиво, как актер на сцене – с набриолиненным пробором?
Далее – замок входной двери. Зачем Федякин поставил защелку на фиксатор? Наверное, для того, чтобы избавить водителя от необходимости долго и бесцельно стучать в дверь к покойнику, раз уж он намеревался покончить с собой. Заботливый… Хороший товарищ. Взрыв эмоций… или еще что-то.
Налил полный чайник, поставил на газовую плиту, зажег…
Решил испить чаю перед кончиной? Но передумал. Газ выключил (чайник еще теплый), достал бутылку шампанского, положил в морозильную камеру, чтобы быстрее охладить. Бутылку взял из крохотной каморки; там их было две, стояли рядышком на полке. Хотел приготовить яичницу, вынул из холодильника пяток яиц. И – застрелился. Не выпив, не пообедав, хотя намеревался. Передумал. С какой стати? На кухонном столе стоит ваза с яблоками, апельсинами и конфетами. Сладкоежка? Нужно выяснить…
Тесленко подошел к окну, выходящему в сад. В саду – тропинка, вымощенная кирпичом, тянется к калитке в дальнем конце подворья. За высоким дощатым забором виднеется шоссе.
Дом на отшибе; с левой стороны пустырь, справа – старый заброшенный сад. Тихое местечко.
Интересно, с улицы можно услышать выстрел?
Самоубийство…
Но почему, черт побери, почему!? Испугался? Кого? Вопросы, одни вопросы… Нужно ждать заключения экспертов.
Глава 15. КОСТЯ
Молодой следователь прокуратуры, худощавый белобрысый парнишка, недавно закончивший юрфак, смущаясь, слушал дядю Мишу:
– Я не могу в это поверить, не могу! – горячился старый слесарь. – Здесь что-то не так. Понимаете, не мог Костя человека… ножом. Не мог!
– Но факты – упрямая вещь, – возражал следователь.
– Будь они неладны, эти факты…
Дядя Миша горестно махнул рукой и закурил.
– Извините, Михаил Афанасьевич, кем он вам доводится?
– А разве это имеет значение?
– Да, в общем, не так уж и важно…
– Ученик он мой, рабочий парень. Нелегкой судьбы человек. Сирота. Честный, трудолюбивый. Нет, не способен он на такую подлость!
Следователь в душе был согласен с доводами старого рабочего, но показания свидетелей, заключение эксперта говорили о другом. Больше всего следователя поражало непонятное поведение Кости – он упорно отмалчивался или отвечал на вопросы коротко и однозначно: «Да. Нет. Не помню…»
И все. Будто его заклинило. Пустой, отсутствующий взгляд, полное безразличие к своему будущему, непонятная инертность.
Временами следователю казалось, что Костя живет в каком-то своем мире, куда другим нет входа. А ведь его положение было практически безнадежным.
Когда к месту драки прибыл наряд милиции, Костя без памяти лежал на газоне, сжимая в руках самодельный нож – «заточку». А неподалеку от него небольшая группа ребят окружила светловолосого парня с колотой раной в боку. И рана была нанесена именно этим ножом, как гласили выводы эксперта.
В деле имелось еще одно заключение медиков. Оно прямо указывало на то обстоятельство, что подследственный Зарубин находился в состоянии сильного алкогольного опьянения. Все, круг замыкался…
Правда, были кое-какие моменты в расследовании, не дававшие покоя следователю; на них он так и не смог найти убедительного ответа. И первый из них – несоответствие в показаниях свидетелей, участников потасовки.
Если друзья раненого парня в один голос твердили, что не видели, кто его ударил ножом, и тем более не могут с абсолютной уверенностью указать на Костю, то их противники, так сказать «друзья и защитники» подследственного, рьяно утверждали, что это совершил он.
И еще одно: что могло связывать рабочего паренька с отменной характеристикой с такими, довольно подозрительными личностями, назвавшимися его друзьями?
Не смог найти ответы на эти вопросы молодой следователь. Возможно, на его заключение и решение суда повлияло и поведение Зарубина, отвечающего на вопрос виновен ли он в совершенном преступлении:
«Не знаю…».
Но, как бы там ни было, а поздней осенью, в ненастную, слякотную погоду, Костю отправили по этапу в северные края…
Серое небо, угрюмое, чужое, было расчерчено колючей проволокой. Лай сторожевых псов, охрипших от злобы, встретил этапированных у ворот зоны. Над ними высились почерневшие от времени две деревянные сторожевые вышки.
Колонна медленно втянулась на плац, представляющий собой обширный участок вязкой, размешанной пополам с опилками, грязи. Распределение по баракам длилось долго и нудно.
Многократные переклички, мат промокших до нитки конвоиров (им, как и заключенным, хотелось побыстрее добраться к теплу и отдохнуть), мелкий, занудливый дождь – все это вместе взятое доводило до бешенства измученных нелегкой дорогой этапников.
Только Костя стоял отрешенный и безучастный к происходящему, не чувствуя промозглой сырости и жидкой холодной грязи, хлюпающей в рваных башмаках…
…Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая.
Здравствуй, дорогая, и прощай.
Ты зашухерила всю нашу малину…
– Ого, нашего полку прибыло!
Коренастый зек бросил гитару на нары и, широко раскинув руки, шагнул навстречу этапированным, которые шумной толпой ввалились в барак.
– Кого я вижу, век свободы не видать! Серега, кореш! Сколько лет, сколько зим…
– Валет?!
Чернявый шустрый парень с быстрыми блудливыми глазками осклабился и протянул руку.
– Держи пять! Вот это встреча. Ну, как тут у вас?
– Серый, клянусь мамой, на свободе лучше. Попки
[19] – зверье. Шамовка – дрянь. В зоне одни мужики, деловых – кот наплакал. Ты-то за что присел?
– Все за то же… Ты мою фартовую статью знаешь.
– Взяли как?
– На локшевой работе
[20]. До этого на шобле
[21] разборняк получился, один хмырь понты погнал, так я его слегка поковырял. Вот он меня, сука, похоже, и вложил. Взяли со шпалером
[22] в кисете
[23].
– Ну и где он теперь?
– Пасит
[24], козел. Вернусь – из-под земли достану.
– Лады. Братва, располагайтесь! – показал вновь прибывшим на свободные нары Валет. – А ты, Серега, давай поближе ко мне. Эй, мешок, канай отсюда!
Он ткнул своим пудовым кулачищем под бок соседу по нарам. Тот, ни слова ни говоря, быстро собрал свои вещи и уныло поплелся куда-то в угол барака.
– Шикарно живешь, Валет, – сказал, осмотревшись, Серега.
– А то… Знай наших. По случаю встречи с друзьями-товарищами у нас сегодня будет керосин
[25]. Для тебя, Серый. Эй, Мотыль!
– Здесь я, Валет…
Лопоухий, круглоголовый зек, подобострастно ухмыляясь, подбежал к нарам, где развалился Валет.
– Чего изволите? – заерничал он, изображая официантку.
– Давай чефир. На всех. Сегодня я угощаю. А нам шнапс принеси. И закусон поприличней. Усек?
– Бу сделано! – козырнул Мотыль и завихлял задом в глубь барака.
Костя, растянувшись на нарах, невнимательно прислушивался к трепу заключенных. В мыслях он был далеко от этих мест…
– Ты что, глухой? Пей чефир, парень, Валет угощает.
Мотыль протягивал Косте старую эмалированную кружку с темно-коричневой жидкостью – круто заваренным чаем.
– Спасибо, я чефир не пью.
– Нельзя отказываться, не положено. Валет угощает. Пей! – В голосе Мотыля послышались угрожающие нотки. – Иначе…
– Повторяю, я не хочу. Может, как-нибудь в другой раз.
– Валет, слышишь, тут один зеленый от угощения отказывается.
– Что? Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что это за рыба… Ты кто такой? Статья, кликуха?
– Я тебе не обязан докладывать… – нехотя поднимаясь с нар, ответил Костя набычившемуся Валету.
– Борзишь, зелёнка? Мне!? Лады… Мотыль, Котя, растолкуйте ему, кто такой Валет.
Все дальнейшее произошло настолько молниеносно, что окружавшие Костю заключенные не успели глазом моргнуть, как Мотыль и двухметрового роста громила по кличке Котя рухнули, словно подкошенные, в проход между нарами. Озверевший Валет с диким воплем тоже ринулся на Костю, но страшной силы удар ногой в челюсть надолго лишил его возможности осмысливать происходящее…
Дни в зоне тянулись бесконечной, унылой чередой. Казалось, что не будет конца этому однообразию смен опостылевших дней и ночей. Только работа, иногда совершенно бессмысленная, никому не нужная, но обязательная, как-то скрашивала полуживотное существование в этом диком угрюмом крае, сплошь утыканном островами зон. Даже низкорослые хилые деревья, из последних сил цепляющиеся за тощую почву, казались приговоренными к пожизненному заключению, смирившимися со своей участью.
Так уж получилось, что Костя, несмотря на свой юный возраст, практически с первых дней пребывания в зоне стал пользоваться определенным авторитетом среди зеков.
Здесь уважали самостоятельность и силу, чем Костя не был обижен. Были еще стычки с «деловыми», но вскоре его оставили в покое, почувствовав на своей шкуре, чем может обернуться «разговор по душам» с этим немногословным и крепким, как сталь, пацаном. И только злопамятный Валет пытался преследовать Костю, пока после одной из разборок не угодил на месяц в больничный изолятор зоны, где его загипсовали, как куклу.
После этого он стал тише воды и ниже травы и при встречах с Костей едва ему не кланялся. Но Костя не верил в его показушную покорность. Он знал, что Валет ненавидит его всеми фибрами своей подлой душонки.
Примерно через полгода Костю, как бывшего высококвалифицированного слесаря, определили помощником кузнеца в задымленную кузницу на территории зоны. Кузнецом работал старый зек; его прозывали Силычем. Он был старожилом зоны с многолетним стажем. Силыч несколько раз попадал под амнистию, но гулял на воле недолго, с непонятным упрямством возвращаясь в эти Богом забытые места, судя по всему, ставшие ему родным домом.
Провинности его на свободе были не столь значительны, чтобы отбывать свой срок здесь, но на суде Силыч просил только об одном снисхождении – чтобы его отправили именно в эту зону. И еще не было случая, чтобы Силычу отказали. Может, в этом ему содействовало и начальство зоны – у Силыча были золотые руки и покладистый характер. Невысокого роста, кряжистый, с длинными, почти до колен, ручищами, Силыч мог сутками стоять у наковальни, выстукивая молотком звонкую дробь.
Косте нравилось работать у него напарником. Силыч, как и он, не отличался словоохотливостью, мог неделями молчать, будто был совсем один в старой кузнице среди гремящего железа и сверкающих угольев горна. Силыч пользовался значительными привилегиями. Он и спал в кузнице, оборудовав в закутке нечто наподобие каморки.
С некоторых пор, с молчаливого согласия Силыча, Костя, вместо того, чтобы коротать свободное время в шумном бараке, оставался в кузнице до отбоя. Обычно он сидел на колченогом табурете возле закопченного оконца и читал-перечитывал потрепанные книги, которые брал в библиотеке зоны.
Так шли годы…
Глава 16. ПРОФЕССОР
Муха назойливо жужжала над головой, мешая сосредоточиться. Профессор в раздражении махнул рукой, отгоняя непрошеную гостью, и нечаянно зацепил очки, сдвинутые на кончик носа. Очки ударились о стену и упали на пол. Хрупкие стеклышки разлетелись сверкающими брызгами, тонкая металлическая оправа запрыгала по полу, задребезжала.
Вздрогнув от неожиданности, Профессор какое-то время сидел неподвижно, уставившись в пространство перед собой и быстро мигая покрасневшими веками, затем вскочил и в приступе бессильной ярости затопал ногами, превращая стеклянные осколки в пыль. Пнув напоследок изуродованную оправу, он сплюнул и мелкими шаркающими шажками направился к огромному старинному буфету с резными купидонами на дверцах.
Там он достал начатую бутылку французского коньяка, рюмку, налил ее до краев и выпил. Поморщившись с таким видом, будто проглотил полынную настойку, он поставил бутылку на прежнее место, и истово перекрестился на мрачные лики святых в углу, перед которыми мерцал огонек серебряной с чернью лампадки.
В последние годы Профессор стал набожным, не пропускал ни одной воскресной или праздничной службы в маленькой церквушке, что около рынка. Она оказалась единственной на весь город, которую так и не смогли разрушить большевики – уж больно прочными были ее стены, сложенные безвестными мастерами два столетия назад.
Михей, братец, посмеивался: «Что, сучий потрох, «крышу» надежную на том свете столбишь? В рай метишь? Поздно спохватился, там ворота покрепче будут, чем в зоне, никакие отмычки не помогут…»
Скрипнул зубами от злости, вспомнив слюнявую ухмылку Михея. Собственными руками удушил бы единоутробного! Тупая скотина, мнит себя хитроумным дельцом, а того не понимает, что своей жадностью веревочку вьет и для себя и для него. Устроят менты напоследок перед дальней дорогой «чистилище», еще как устроят. Как пить дать. Ублюдок, гад подколодный!
Кольнула неожиданная мыслишка: а может, того, попросить Крапленого, пусть поможет Михею побыстрее свернуть свои дела земные и – в выси заоблачные? И тут же спохватился – грех! Ах, какой грех на душу, прости Господи. Все-таки родная кровь…
Профессор перекрестился. И довольно растянул губы в ехидной улыбке: а все-таки он заставил Михея ходить в церковь. Пусть для показухи, но гляди когда и пригодится. Ментам туману в глаза подпустить никогда не помешает. Нырнул в мягкие объятия кожаного кресла, задумался.
Тугой коньячный комок в желудке постепенно начал рассасываться, заставляя сердце гонять быстрее по жилам стылую старческую кровь. Мысли, подстегнутые спиртным, полетели быстрее, но без излишней суеты.
Крапленый… С-сукин сын!
Сколько раз закаивался с ним дела иметь, ан нет, опять судьба на скользкой дорожке свела. И опять могилой попахивает по вине Крапленого. Два раза стоял на краю ямины вместе с ним, два раза сумел отвертеться, знать, удача над головой тогда крылья расправила. Да и умишком пришлось пораскинуть.
А теперь, похоже, каюк…
Крапленому что – рванет подальше, благо, есть с чем и есть куда. А он? Лета уже не те, чтобы икру метать. Ноги не то, что бегать, ходить отказываются. Эх, сбросить бы десяток-другой лет!
Почему-то вспомнились семидесятые…
Учил он тогда уму-разуму Крапленого, смышленый был, стервец, на лету фартовую науку хватал. Все воровские «университеты» прошел за короткий срок, даже от армии сумел отмазаться. И в зоне не пропал. Лизал пятки лагерному начальству, возле бугра отирался, а вышел на свободу – морда откормленная, семь на восемь, восемь на семь, весь в наколках. Авторитет…
Науку Профессора крепко усвоил, да и в зоне верхов нахватался, как блудливая сука блох. Выучил на свою голову…
Теперь козырем выступает, в паханы метит. Радуется, недоумок хренов. Как же, сам Профессор теперь в сявках оказался, перед ним на цырлах ходит. Загордился…
Не рано ли, Крапленый?
Оно, конечно, старость в окно стучится, силенки уже не те, да только не зря он свою кличку столько лет носит. Еще никому и никогда не удавалось Профессора вокруг пальца обвести. А пожизненное, светившее Крапленому, – это серьезно. Очень серьезно. Крапленому терять нечего, а вот ему «червонец» совсем не улыбается.
Десять лет в колонии – ого какой срок. А в зоне пенсию по старости не дают, диетический стол не накрывают, а жевать вставными зубами вместо сдобных булочек черствую черняшку тяжеловато. Хитер Крапленый, ох, хитер…
Связал подельников кровушкой, чтобы случаем в кусты не нырнули (дело знакомое, могут с потрохами заложить, не успеешь стопарь закусить), и вертит ими как хочет. Назад им дороги нет. Да только Профессора на мякине не проведешь и «мокруху» на него не повесишь. Ведь яснее ясного, что задумал Крапленый: подставит под удар дружков, а сам – поминай как звали…
И теперь главное – не упустить момент, когда нужно будет вовремя выйти из игры, опередить Крапленого.
Если бы не Михей… Дубина!
Звонок у входной двери затрезвонил, как показалось Профессору, над самым ухом. С неожиданной для его возраста прытью он вскочил на ноги и метнулся к окну. Подслеповато щурясь, выглянул сквозь щелку между портьерами и облегченно вздохнул – Михей.
– Ну ты закупорился! – наморщил нос Михей. – Духотища… Открой форточку, проветри комнату.
– Сейчас проветрю… мозги твои куриные. Садись! – зло бросил Профессор.
Михей в недоумении вытаращил свои мутные блекло-серые глаза и грузно плюхнулся на диван с высокой деревянной спинкой. Под его весом жалобно скрипнули пружины, и в воздух поднялось пыльное облачко.
В отличие от старшего брата, худосочного и поджарого, Михей к старости располнел и стал похожим на коротконогого выбракованного хряка. Его широкое, с тройным подбородком, лицо казалось постороннему наблюдателю тупым и самодовольным, и только в случае опасности оно мгновенно преображалось, твердело, а дебильные глаза вдруг темнели, наливались злобой и хитростью. Эту маску, ставшую его второй натурой, Михей носил уже не одно десятилетие. И только Профессор знал, что «недалекому и простоватому» братцу палец в рот не клади – отхватит вместе с рукой.
Брезгливо посмотрев на засаленный, в перхоти, воротник пиджака Михея, Профессор спросил:
– Выпьешь?
– Вот это другой разговор, – оживился Михей, потирая короткопалые, в старческих веснушках руки.
– Плесни, сколько не жалко.
«Для тебя, придурка, жалко, да куда денешься…» – подумал Профессор, направляясь к буфету.
Он знал, что братец только тогда начинает соображать, когда вольет в брюхо стакан чего покрепче.
Профессор отворил дверку буфета, поколебался чуток в раздумье, затем достал бутылку водки. Французский коньяк он незаметно задвинул поглубже, краем глаза заметив, как вытянул шею Михей, пытаясь рассмотреть из-за плеча брата содержимое импровизированного бара.
– Ха, – выдохнул Михей, выцедив врастяжку полный стакан водки. – Вот спасибочки, брательник, выручил. Башка со вчерашнего вечера как чугунок.
– Закусывать будешь?
– Гы-гы, – заржал Михей. – После первой не закусываю, ты же знаешь…
И он, как бы невзначай, пододвинул пустой стакан поближе к Профессору.
– Баста, – отрезал Профессор и спрятал бутылку. – Поговорить нужно. Серьезно поговорить.
– Валяй, – согласился со вздохом сожаления Михей.
– С Крапленым нужно завязывать.
– Чур тебя! – замахал руками в испуге Михей. – Ты что, белены объелся? Да он меня из-под земли выроет и обратно зароет, если я только намекну ему об этом. У меня его загонялка
[26] имеется на приличный куш и рыжевье. Пока от него не отмажусь, о чем речь?
– Поц ты коцаный!
[27] Тебе сейчас нужно когти рвать отсюда, а не думать, как долги отдать. Торганешь фуфлом – и поминай, как звали раба божьего Михея. Заметут легавые, не успеешь «Отче наш» прочитать.
Усек?
– Крапленый что, сгорел?! – всполошился Михей.
– Пока нет. Но его амбец не за горами. Вот и вари своей башкой, что и почем.
– Ах, мать твою… – заматерился Михей, побледнев до синюшного цвета.
Он знал, что братец обманывать не будет, значит, положение действительно серьезное. Нюх у Профессора на такие ситуации отменный, проверено не раз.
– И как теперь? – спросил он уже спокойным тоном.
«Достал… – с удовлетворением прикрыл глазки Профессор. – Значит, есть шанс насыпать соли на хвост Крапленому. Чтобы знал свое место, смердяк, и не гоношился сверх положенного».
– Лады, подскажу. Но учти – бабки Крапленого поделим пополам.
– Ну ты и!.. – вскинулся было в злобе Михей.
Но тут же и притих под острым взглядом брата. Что поделаешь, свобода и жизнь стоят дорого…
– Звони
[28]… – буркнул Михей сумрачно.
Глава 17. ПОЖАР
Дом вспыхнул неожиданно и горел, как факел. Заполыхал он среди бела дня, когда солнце забралось уже довольно высоко и успело подсушить остатки зловонных луж в пустынных переулках окраины. Перепуганное воронье кружило, галдя над захламленной мусором рощицей, искры роями взмывали в небо и падали на подворья, на крытые рубероидом крыши соседских халабуд. Немногочисленные в эту пору дня жители, в основном дети малые и старики, в полной растерянности пытались спасти свой немудреный скарб и домашнюю живность, запертую в хлевах – они тоже вот-вот могли загореться. Но людям повезло – пожарные, на удивление, прибыли вовремя, чтобы не дать распространиться огню дальше.
Дом спасти не удалось…
– Виктор Михайлович, зайди ко мне…
Хрипловатый голос Храмова, усиленный мощным динамиком переговорного устройства, заставил Тесленко вздрогнуть. В этот момент капитан в полном одиночестве сидел в своем кабинете, погруженный в безрадостные думы. Полковник был в служебной командировке почти неделю и только сегодня вышел на работу. Мысленно послав его ко всем чертям, Тесленко поплелся на очередную выволочку. В том, что он получит приличный втык, у капитана сомнений не было. Дело по-прежнему разваливалось на мелкие кусочки и слепить их Тесленко был не в состоянии.