– Нет-нет, что вы! Как раз наоборот… – Он по-прежнему смотрит в землю.

– А-а… Почему забыл? Девушку помню. А вот фамилию… – Майор развел руками, стараясь, чтобы на его лице не отразились взвихренные неожиданным вопросом мысли.

– Ваньку валяешь… – окрысился Берендеев. – Ладно, что с тебя возьмешь. Я все сам раскопаю.

– В каком смысле «наоборот»? Слушайте, отец… отец Глеб, вы со мной поосторожнее, я ведь привыкла за язык хватать.

– У меня на этот счет нет никаких сомнений, – миролюбиво сказал Клевахин. – Ты ведь настоящий профи, Колян.

– Твоими бы устами да мед пить…

– Это я уже понял… Я в том смысле, что как раз молился… не сочтите за дерзость… молился о вас.

– Но у меня есть просьба… – Майор посуровел. – Поскольку сейчас начальником Тюлькина являешься ты, отправь его куда-нибудь подальше от города. С соблюдением строжайшей конспирации. Причину командировки найти не сложно, сам знаешь. Придумай что-нибудь эдакое…

– Понял. Придумаю. Но теперь я остаюсь без помощника… – Он посмотрел долгим взглядом прямо в глаза Клевахину.

– Так… А кто вас просил?

Они поняли друг друга без слов. Майор лишь слегка кивнул, а капитан прикусил губу – чтобы не ляпнуть лишнее. И оба, как по команде, многозначительно улыбнулись.

– Никто. Узнал от Дины Маратовны, что вы болеете, и помолился о вашем здоровье.

Глава 28. Кровавая охота

Жизнь остановила свой бег. Она погрузилась в летаргический сон прямо на асфальте – там, где умерла Ирина Александровна. Все вокруг окрасилось в серый цвет безнадежности, и Егор Павлович вдруг почувствовал себя столетним старцем, абсолютной развалиной с атрофированными желаниями и немощным телом.

Хочу как-нибудь помягче сказать, чтоб не лез не в свои дела, но его слова звучат так просто, без поповского превосходства. Будто он каждый день молится за всех на свете, и чего бы ему заодно не помолиться за меня… К тому же пререкаться нет сил. Снова чувствую озноб. Беру табурет и сажусь, опираясь о столб беседки, запахиваюсь в пальто.

Ни машину, совершившую наезд, ни убийц конечно же так и не нашли. Впрочем, старик от родной милиции иного и не ждал. Потому что он узнал одного из сидевших в импортной легковушке. Это был тот самый крепыш, который приходил вместе с директором фирмы \"Абрис\" Кирюхиным и юрисконсультом Опришко.

– Как вы, Ника? Выздоровели?

Можно было, конечно, сообщить следователю о своем невольном открытии, но наученный горьким егерским опытом Егор Павлович был уверен, что у всех пассажиров авто есть надежное алиби, а его показания сочтут склеротическим бредом травмированного при наезде старика.

Квартиру актрисы горисполком вскоре продал тому же \"Абрису\" – у Велиховых не оказалось близких родственников, а дальних не стали искать. Если они и были, то их все равно даже не пригласили на похороны. Все расходы, связанные с ритуальной процедурой, взял на себя театр, где когда-то работали супруги, и еще несколько неизвестных спонсоров. Похоже, заинтересованные лица решили пышной похоронной процессией успокоить общественное мнение, и так наэлектризованное хамским отношением властей к известным в свое время людям: совсем недавно выбросился из окна ветеран труда, орденоносец и лауреат всевозможных премий, которого лишили каких-то льгот, а буквально за неделю до смерти актрисы покончил жизнь самоубийством директор филармонии, очень уважаемый в городе человек – его \"съел\" зам, ставленник губернатора, ударившийся во все тяжкие, лишь бы получить заветное кресло.

– Вашими молитвами, – цежу я сквозь зубы, но, почувствовав, что отвечаю слишком зло, добавляю с кислой улыбкой: – Это такой вежливый ответ. Только он у меня вежливым не получился… В общем, спасибо, мне лучше.

Старик на похороны не пошел. Он ждал процессию на кладбище, спрятавшись за деревьями. Когда наконец гроб с телом Ирины Александровны предали земле и людей увезли в ресторан, где устроили поминки, Егор Павлович подошел к могиле, положил венок из белых роз, а затем упал на могильный холмик и пролежал в полной неподвижности, будто мертвый, остаток дня и всю ночь. Поначалу он беззвучно плакал, а когда слезы иссякли, судорожно сцепил зубы и начал тихо стонать. Поутру старик встал и на негнущихся ногах пошел к выходу из кладбища. Встретивший Егора Павловича священник, случайно поймав его взгляд, втихомолку перекрестился – за ночь глаза старика превратились в бездонные колодцы, на дне которых горели дьявольские огни.

Грей тоже нес бессонную вахту. Горе старика передалось и псу, но он стоически выдержал искушение повыть на луну – чтобы не мешать хозяину. Но, в отличие от Егора Павловича, ему даже посидеть не удалось. Едва кладбище опустело, вокруг свежих могил – в этот день хоронили многих – засуетились подозрительного вида людишки. Они торопливо собирали по обычаю оставленную снедь и спиртное, а также подчистую подметали букеты живых цветов – чтобы назавтра вынести их на какой-нибудь базар и толкнуть по сходной цене. Особо лакомым куском для этих кладбищенских разбойников была могила актрисы. Но бдительный Грей не подпускал их к скорбящему старику, что называется, на пушечный выстрел. Ни угрозы, ни жалобные просьбы, подкрепленные лакомым куском, на него не действовали. Кто-то из особо дерзких даже рискнул пойти на пса с железным прутом – и едва не распростился со своею рукой навек. Напуганные мерзавцы в конце концов убрались от греха подальше, матерно ругая волкодава на все заставки.

В конце концов, ничего плохого он мне не сделал, этот отец Глеб…

Приходили и другие, уже совсем по темному, пробирались среди могил как ночные тати, но их постигла более горькая участь, нежели, так сказать, осквернителей могил \"в законе\", считающих кладбище едва не родным домом. Грей расправлялся с ними безжалостно, кусая за ноги с непривычным для него ожесточением. Правда, до сильных увечий дело не доходило – без команды хозяина пес на большее не имел права…

– Да, – вздохнув, говорит он. – Сейчас если и услышишь такой ответ, то только с иронией… Хотя что может быть естественнее, чем просить для кого-то добра…

Решение вызревало долго и прорвало, словно гнойный нарыв, когда кто-то из заказчиков приехал к старику забрать резной набор для сауны – ковшики, шайки и пивные кружки. Это был последний заказ, который старик закончил, приложив просто героические усилия. Егора Павловича совсем не тянуло к верстаку, а чтобы не тревожили заказчики, старик отключил телефон и дверной звонок. Он впускал в квартиру лишь по условному стуку и всего двух человек – слесаря Копылина и нищего Гугу. Но они в квартире не задерживались – собеседник из постоянно мрачного старика был аховый. За вечер он мог сказать не более двух-трех фраз, больше отделываясь междометиями.

Священник опирается спиной о другой столб беседки, стоит напротив меня. Между нами метра три, но у меня такое чувство, что он стоит ближе, чем мне бы хотелось. Он поворачивает голову, смотрит на город, шумящий, ползущий, снующий вдали, за покатым склоном холма.

Выглянув в окно, Егор Павлович неожиданно почувствовал как больно сжалось сердце. Охнув, он схватился левой рукой за грудь, но садиться не стал, хотя его с неодолимой силой тянуло вниз – стоял на ватных ногах, буквально приклеившись к стеклу. Со двора как раз выруливала машина заказчика, точь-в-точь похожая на ту, которая сбила Ирину Александровну. Как уже старик знал, это был \"опель\". Прикипев к автомобилю взглядом, Егор Павлович следил за ним, пока он не исчез за углом соседнего дома. И только тогда он почувствовал внезапное облегчение. Мир вдруг наполнился звуками и красками, завертелся вокруг него, наполняя опустошенный почти до дна сосуд тела прежней энергией и целеустремленностью – совсем как в то время, когда он был молодым мужчиной. Почти прежней, но только сейчас эта смесь бурлила внутри, как перегретый пар в котле, готовый взорваться в любую минуту и разнести все вдребезги.

Теперь он знал, что ему делать…

Я вообще-то не считаю всех священников дремучими мракобесами. Скорее подозреваю в них лукавых жрецов, торгующих тем, чем торговать нельзя, – иллюзией защиты, туманными надеждами на помощь потусторонних сил, первобытными обрядами для задабривания этих сил. Разве не бесчестно делать из этого профессию! Да что там профессию – огромную, алчную организацию, опутавшую весь мир!.. Но странно – когда вижу отца Глеба в палатах и коридорах, чувствую непонятное облегчение, как будто его высокая фигура в черной рубахе до пят – это стержень, на котором держится что-то важное. Однажды наблюдала, как он говорит с родителями, – смотрела издалека, но по длинному тоннелю-коридору первого этажа звук разносится, как по переговорной трубе. Честно говоря, даже позавидовала его умению находить верный тон – настолько искренний и убедительный, что родители сразу просветлели, подняли головы и слушали его как завороженные… Но, боже, какую околесицу он нес этим своим обволакивающим тоном – про каких-то небесных целителей, про какие-то акафисты и помазанья… Прямо хотелось подойти и сказать: а давайте еще бабку вызовем по объявлению, чтобы пришла да пошептала!.. Нет, не могу понять – у них же, у священников, высшее образование, даже вроде академическое. И зачем оно? Чтобы вызубрить и исполнять эти обряды – дикие и нелепые на фоне сегодняшней жизни?.. Ну ладно, а что будет, когда родители увидят, что не помогли помазанья и акафисты? Решат, что мало акафистов прочитали? Или подумают, что небесным целителям просто нет до них дела?.. Ох, отец Глеб, отец Глеб, как же можно так рисковать, да еще – такими вещами!..

На следующий день старик поехал к Чижеватову. Тот встретил его несколько натянуто и как-то уж очень предупредительно, хотя с недавних пор они были на дружеской ноге. Все прояснилось, когда Михаил Венедиктович, мучительно морщась и даже запинаясь, начал говорить слова утешения и попытался на смерть актрисы сочинить экспромтом едва не эпитафию.

– В моем доме пожар, – вдруг спокойно говорит священник.

– Я тронут, – резко сказал старик. – Не будем об этом. Мне нужна твоя помощь.

– Деньги?.. – оживился Чижеватов, которого тяготила необходимость выступать в роли плакальщика.

Я удивленно таращусь на него. Изображает ясновидящего? Или это какая-то цитата, иносказание?

– Нет. Помоги купить машину… и права.

– Никаких проблем. За водительское удостоверение двести пятьдесят баксов, а подержанное авто будет стоить от силы четыре тысячи долларов.

Он понимает, что его слова прозвучали странно, и, взглянув на меня, говорит:

– Мне требуется пусть и не новая, но хорошая машина с мощным мотором. Импортная.

– Такая тачка обойдется в двенадцать – пятнадцать тысяч. Так сказать, по блату, – Чижеватов многозначительно ухмыльнулся. – Есть у меня один вариант…

– Цена вполне приемлема. Значит, договорились?

– Нет, правда. Отсюда видно мой дом. Во-он тот, длинный, желтый. – Он протягивает руку: – Видите, поднимается дым? Это где-то в первом подъезде, а мой подъезд – с другого края… Дом у нас какой-то несчастный, за год – третий пожар…

– Конечно. Время терпит?

– Нет! Два-три дня, не более. И лучше, если это будет вездеход.

– А если помолиться, святой водички полить? – не могу удержаться я.

– Тогда берем курс на подержанный \"джип\". Но в таком случае в три дня я не уложусь. Нужна минимум неделя. Как раз к тому времени подоспеют и права. Устраивает?

– Куда денешься…

– Никак решил тряхнуть стариной и съездить на охоту? Скоро открытие сезона.

Священник улыбается и уже не прячет глаз. Похоже, мои колкости его забавляют.

– На охоту? – Егор Павлович сумрачно взглянул на Чижеватова. – Да-да, именно так…

От взгляда старика Михаилу Венедиктовичу почему-то стало не по себе, и он, вместо шаблонного пожелания типа \"ни пуха, ни пера\", спросил:

– Я так понимаю, это вы заранее защищаетесь от моей религиозной агитации?

– А как там Грей?

– Все хорошо. Бегает…

– А вы все-таки собираетесь ее вести?

– Может, попробуем выпустить его на ринг еще разок? – смущаясь и пряча глаза, тихо спросил Чижеватов. – Меня уже затерзали устроители боев, сулят за выступление Грея баснословные суммы.

– Не знаю. Возможно. Но позже, – чтобы не обидеть Михаила Венедиктовича, с запинкой ответил старик.

– Вообще-то не собирался, но вы меня раззадориваете.

Засиживаться у гостеприимного Чижеватова Егор Павлович не стал. Возвратившись домой, он с решительным видом разломал большой дощатый ящик, служивший контейнером, когда он отправлял свои немудреные пожитки в город, и, отделив одну из стенок, начал аккуратно выдергивать гвозди, крепившие доски к брускам. Стенка оказалась тайником, внутри которого лежал разобранный на части карабин и патроны к нему. Старик тщательно, с любовью, очистил детали от смазки и не торопясь, с наслаждением, собрал изящное на вид и компактное оружие. Затем, покопавшись в чемодане, достал оттуда завернутый в фланель оптический прицел, и опять-таки не спеша установил его поверх ствола. Закончив сборку, Егор Павлович с полчаса упражнялся, прикладывая карабин к плечу и целясь – чтобы восстановить утраченные за три года городской жизни навыки обращения с оружием.

Теперь мы оба улыбаемся.

Это был карабин Кирилла Петровича, судя по серебряной монограмме, вправленной в ореховое ложе.

– Вы, конечно, не знаете, но у нас есть секретный приказ церковного начальства. – Священник едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. – Встретишь атеиста – обрати его. Кто обратит больше всех, того – на Доску почета.

Старик просто не смог оставить его в вертолете, как остальные стволы мертвецов, чтобы беспощадный огонь превратил настоящее чудо оружейного искусства в кучку бесполезных железок. Карабин явно был сделан по спецзаказу (он оказался несколько короче стандартного СКС) и отличался идеальной подгонкой частей, совершенством форм и хромированным стволом, не подверженным ржавчине; впрочем, как и остальные детали. Монограмму старик выковырял, а на ее место вставил старинную монету, найденную одним из охотников-промысловиков в разрушенном ските, которую егерь выменял за литр спирта. Уезжая в город, Егор Павлович буквально измаялся вопросом – брать карабин с собой или не брать? В прежние времена ответ искать не нужно было, так как незарегистрированное оружие могло отправить своего владельца в места не столь отдаленные на пять лет. А нынче даже желторотые пацаны козыряют помповыми ружьями, не говоря уже о людях бывалых. Поразмыслив, старик все-таки решил рискнуть – ну не мог он выпустить из своих рук такую дорогую для него вещь, которая одним своим присутствием в квартире действовала на Егора Павловича как амулет на шамана, вызывая в памяти воспоминания о прошлой жизни…

– И как называется? Пингвин месяца?..

Машину пришлось ждать почти десять дней. Ее пригнали из Латвии, где импортные машины стоили дешевле. Это был самый настоящий американский \"джип\", своего рода автомонстр с очень широкими шинами и разными наворотами, в которых старик едва разобрался. Егору Павловичу приходилось немало посидеть за рулем, правда, большей частью грузовика и в своем таежном хозяйстве, где у него никто не спрашивал ни прав, ни знаний правил уличного движения. Поэтому он потратил еще неделю, чтобы освоиться с машиной и ездой в городских условиях. В перерывах между своими занятиями по вождению предусмотрительный Егор Павлович устроил в \"джипе\" хитроумный тайник для карабина – и оружие всегда под рукой, и найти его даже спецам будет нелегко.

На свою первую городскую \"охоту\" старик выехал во вторник, прямо с утра. Он уже знал, где находится офис фирмы \"Абрис\", а потому плутать по запутанным улицам и переулкам ему не пришлось.

Мы оба смеемся.

Припарковавшись позади тягача \"вольво\", Егор Павлович поднял тонированные стекла, достал из бардачка бинокль и приготовился терпеливо ждать сколько угодно – теперь спешить было некуда.

Он разыскивал крепыша. Это был след, живой, горячий и вполне досягаемый. До остальных, прямо или косвенно причастных к убийству Ирины Александровны, ему было не достать. Дожидаясь пока пригонят машину, старик кругами ходил вокруг \"Абриса\" и убедился, что господ Кирюхина и Опришко охраняют как президентов. А в сам офис мог прорваться разве что танк – бронированные двери, кованые решетки на окнах, телекамера у входа и вооруженные милиционеры вместо гражданской охраны.

– Пожарные приехали, – говорю я, кивая в сторону дымного столбика над домом отца Глеба.

Егор Павлович сидел и думал. Он постарался в мыслях не касаться воспоминаний, чтобы лишний раз не бередить и так изболевшуюся душу и чтобы они не мешали сосредоточиться на главном. Старик продумывал план последнего в своей жизни поиска. Выходила но то, что и в городе, как и среди таежного раздолья, ему придется полагаться только на себя. Но он должен, обязан разобраться с теми, кто убил его последнюю надежду как-то изменить свой жизненный путь. Теперь Егор Павлович начал личный отсчет оставшихся до кончины дней, потому что все остальное после финала, к которому он должен обязательно прийти, было абсолютно не существенно. Но пока старик не свел счеты с убийцами Ирины Александровны, он просто не имел права умереть раньше четко определенного срока. И он готов был ногтями, зубами цепляться за жизнь, как бы ни было тяжело. Опасности его не пугали, он к ним привык. Егор Павлович боялся лишь одного – что у него просто не хватит сил. Он прекрасно понимал на что отважился и с кем ему придется схлестнуться…

– Вот и слава Богу. – Он смотрит, как к его дому ползут две красные машинки. Потом переводит взгляд на меня и вдруг говорит: – Спасибо вам, Ника. Мне сейчас как раз не хватало такого вот легкого разговора… По-моему, вы зарываете свой талант психолога!

Крепыш появился возле офиса лишь через два дня после начала бессменной вахты старика. Он подъехал на \"девятке\" с затемненными стеклами с двумя такими же как он здоровяками. Один из них остался в машине, а крепыш и третий, даже не белобрысый, а белоголовый, исчезли за постоянно закрытой на замок железной дверью парадного входа, отделанной полированным деревом. Егор Павлович, который после своих многочасовых бдений несколько приуныл, мгновенно превратился в обнаженный нерв. Его волнение передалось и Грею, дремавшему на заднем сидении, и пес тихо заурчал, будто предупреждая хозяина, что он наготове.

Я внимательно смотрю на него, но не улавливаю никакой иронии – он говорит просто и искренне.

Крепыш и белоголовый в офисе долго не задержались. Они вышли наружу спустя полчаса и, вполне профессионально осмотревшись, быстро сели в машину. За рулем был угрюмый тип с вполне определенной внешностью дебила – полное, невыразительное лицо, низкий лоб и маленькие тусклые глазки.

Развернувшись, \"девятка\" проехала буквально в метре от \"джипа\", и старик смог рассмотреть водителя достаточно подробно. Машина направлялась за город. Это обстоятельство немного подбодрило Егора Павловича, все еще ощущающего некоторую неуверенность при езде в городских условиях. Он старался держаться подальше от \"девятки\", чтобы его нечаянно не засекли, что в городе было совсем не просто. В одном месте, на перекрестке, старик даже потерял \"девятку\", которая, не сбавляя ход, нагло проскочила на красный свет. Но к счастью дальнейший отрезок пути оказался прямым, и мощный \"джип\" настиг ее за считанные минуты.

– Уж не знаю, сколько вы своих талантов зарыли, – отвечаю я. – И как вас такого занесло в священники?..

\"Девятка\" свернула с шоссе на дорогу, ведущую вглубь лесного массива. Сверившись по карте, Егор Павлович понял, что машина едет к дачному поселку. В этих местах ему бывать еще не приходилось, хотя в ознакомительных целях он исколесил на \"джипе\" не только город, но и его окрестности. Однако, со слов Чижеватова старик знал, что там расположен целый дачный микрорайон со своей охраной и подсобными службами.

Он доехал только до поворота, откуда были видны ворота дачной зоны. Егор Павлович увидел в бинокль, что одетые в камуфляжные костюмы охранники сначала проверила документы крепыша и остальных и только затем пропустили машину внутрь периметра. Сокрушенно вздохнув, старик немного подумал, а затем решительно повел \"джип\" прямо через заросли, благо деревья здесь росли не густо и местность была достаточно ровной.

– Ой-ой, есть вопросы к каждому слову, – опять улыбается отец Глеб. – Во-первых, какого «такого»? А во-вторых…

Загнав свой вездеход в ложбинку и замаскировав его свежесрезанными ветками, Егор Павлович достал из тайника карабин и, свистнув исследующему окрестности Грею, начал пробираться через лес к дощатому забору, огораживающему дачный микрорайон. Уже начало темнеть, и он был совершенно спокоен на предмет того, что его кто-то заметит.

– Во-вторых, «занесло» – это грубо? – подхватываю я.

Вблизи забор полностью опроверг мнение несколько смущенного железными раздвижными воротами и солидной охраной старика о сложности предстоящего проникновения в дачную зону. Местами доски оказались оторваны, хотя и висели на верхних гвоздях. Наверное, желающих тайно проникнуть в святая святых власть имущих было гораздо больше, чем бдительных стражей, а обслуживающий персонал, несмотря на значимость объекта, относился к своим обязанностям как обычно – спустя рукава.

Подождав пока не станет темно, Егор Павлович пролез сквозь дыру в заборе и оказался среди вековых сосен. Грей, который последовал за ним, едва они прошли по направлению к центральной части дачного микрорайона метров двадцать, неожиданно резко становился и злобно оскалил клыки. Старик тут же спрятался за древесный ствол. Но его старания пропали втуне – откуда-то из кустов выскочила овчарка и с хриплым басовитым лаем бросилась к Егору Павловичу, не замечая стоявшего несколько в стороне Грея.

– Ну… И правда грубовато. Но, знаете, вообще-то довольно точно. Я стал священником помимо своей воли.

Ей пришлось дорого поплатиться за свою ошибку. Волкодав ударил ей в бок молниеносно и с таким остервенением, что достаточно крупная овчарка отлетела от него больше чем на метр. Не давая сторожевой псине опомниться, Грей вцепился ей в горло и долетевшие до старика звуки подсказали ему, что овчарка отдала концы.

Егор Павлович поторопился уйти подальше от поверженной собаки – на всякий случай, хотя, похоже, на ее лай никто из охранников не обратил внимания. Старик видел их: они ходили парами и по освещенным улицам-аллеям, вовсе не горя желанием сунуться в заросли.

Знакомую \"девятку\" он нашел возле одноэтажного коттеджа старой постройки, реликта брежневской эпохи, выглядевшего по сравнению с трех и четырехэтажными дворцами \"новых\" русских бедным родственником.

– Это как? Вас заставили?

Во всех окнах здания горел свет, но подсмотреть, что там внутри, не позволяли плотные белые шторы. Егор Павлович, подобравшись к коттеджу вплотную, видел лишь неясные тени, мелькающие на светлых экранах оконных проемов и слышал музыку – что-то громкое и ритмичное. Это его воодушевило: теперь он мог не опасаться быть услышанным. Впрочем, практически во всех дачах, судя по доносящимся из них звукам, шел гудеж; и \"новые\", и \"старые\", и \"правые\", и \"левые\" отрывались за высоким забором элитной дачной зоны на всю катушку, благо здесь не было \"народа\", перед которым им поневоле приходилось играть в непримиримые противоречия.

– Нет, просто таким родился. Как рождаются мальчиком или девочкой.

Старик не знал, как ему поступить. Ему нужен был только крепыш, чтобы побеседовать с ним \"по душам\".

– Вы родились священником? – хмыкаю я.

Но как его выцарапать из коттеджа? Он не хотел лишней крови, вовсе не рассчитывая на то, что остальные два мордоворота поднимут лапки кверху без сопротивления. А если там еще есть кто-нибудь?

Скрепив сердце, Егор Павлович решил ждать…

Видимо, этот день был для него везучим. Ближе к полуночи входная дверь отворилась и на улицу вышли водитель и белобрысый. Побеседовав о чем-то вполголоса, они уселись в машину и вскоре гул \"девятки\" растаял в ночной тиши. Приободрившийся старик быстро взбежал по ступенькам на крыльцо и осторожно повернул дверную ручку.

– В общем, да. Наверное, это кажется странным, но по-другому объяснить не могу… Дети – они ведь мечтатели. Ребенок без мечты – это что-то ненормальное. А я с детства мечтал о чуде – увидеть, почувствовать, оказаться внутри какого-нибудь чуда. Стоит только отдернуть кусок старого холста, как в «Золотом ключике», и там – дверь… И однажды узнал, что такая дверь в чудеса есть на самом деле. Все христианство основано на чуде, которое случилось две тысячи лет назад… Впрочем… Все, что я могу рассказать о себе, покажется вам религиозной агитацией.

Дверь была не заперта. Едва он успел порадоваться такому удачному стечению обстоятельств, как в глубине коттеджа раздались шаги. Егор Павлович метнулся вперед и заскочил в какую-то кладовку; Грей, словно тень, последовал за ним. Звякнул засов, затем послышалось удовлетворенное мурлыканье – невидимый человек (крепыш?) что-то вполголоса напевал – и через мгновение в прихожей стало тихо. Теперь таиться уже не было смысла, и старик, держа карабин наготове, стал исследовать помещения коттеджа, чтобы знать их расположение и обезопасить себя от возможных неприятных неожиданностей. На удивление, с виду скромное здание оказалось целым лабиринтом с массой коридорчиков, комнат, ниш и веранд; в нем была даже лестница, ведущая в мансарду.

Я пожимаю плечами:

Побродив в страшном напряжении по неосвещенной части коттеджа, Егор Павлович наконец добрался до просторной гостиной, где играла музыка и горела хрустальная люстра. Она тоже оказалась пуста! Старик несколько растерялся и долго стоял за дверью, соображая, что ему делать дальше. Наконец он решился и осторожно вошел в гостиную. Грей, будто понимая состояние хозяина, быстро обошел все комнату и, принюхавшись, ткнул носом в книжный шкаф, полки которого были заставлены толстыми книгами с позолоченными корешками. Егор Павлович присмотрелся и удовлетворенно хмыкнул: между стеной и шкафом виднелась узкая щель, откуда пробивался свет. Старик подошел поближе, без особых усилий отворил вращающуюся дверь, замаскированную под домашнюю библиотеку, и увидел ступени, ведущие в подвал.

– Верить не верить – личное дело каждого. Но вы сами стали… сказочником.

Дверь ярко освещенного подвала тоже была приоткрыта. Внутри на зубоврачебном кресле сидел представительный мужчина в дорогом мятом костюме и забрызганной кровью белой рубашке. Он был привязан к подлокотникам клейкой лентой. На его опухшем от побоев лице застыло выражение упрямства и смертной тоски – словно он уже принял какое-то очень важное решение и теперь лишь ждал неминуемого конца, понимая, что легким он не будет. Рядом с ним стоял крепыш, поигрывая никелированными щипцами и хищно ухмыляясь. -…Нет у меня таких денег, – твердил мужчина, стараясь не смотреть на щипцы, которые крепыш демонстративно держал прямо перед его глазами.

– Сказочником?.. – Священник внимательно смотрит на меня. – Ника, уж вам-то хорошо известно, что эта дверь существует. И что мир за ней так же реален… нет, намного реальнее, чем наш.

– Козе расскажи, – злобно оскалился парень. – Слушай, мне уже надоел этот базар-вокзал. Если нету наличных, перебрось бабки со своего заграничного счета. Реквизиты нашего банка у меня в кармане. Идет?

Я протестующе поднимаю руку:

– Это другое!

– Возьмите товаром, – устало сказал пленник. – Я действительно не имею живых денег. Сколько раз можно повторять?

– Да почему же «другое»?! – горячо восклицает священник. Он делает шаг в мою сторону, но останавливается и начинает говорить мягче, спокойнее: – Почему «другое»? Вот здесь, в этой беседке, три дня назад вы сказали, что ваша способность облегчать боль кем-то вам дана и так же может быть отнята… Но кто он, этот кто-то, имеющий такую власть, способный так вторгаться в нашу жизнь?

Я набираю воздуха, чтобы велеть ему замолчать. Мне уже хватило утреннего разговора с Ваней. Но что-то меня удерживает. От вопроса, который задал отец Глеб, я долго отмахивалась, боялась его. И шла над своей бездной в одиночестве, да еще и с завязанными глазами, не думая, по чьей воле это происходит, не пытаясь даже понять – что это за воля, добрая она или злая. И я твердо сказала себе: моя способность помогать – это реальность, только реальность и ничего больше. Да, необычная, да, уникальная, но – реальность, принадлежащая этому миру и никакому другому… И все равно вопрос о чудесном, нездешнем ее происхождении мучил меня… Однако церковь была последним местом, где я стала бы искать ответ.

– Столько нужно. Брешешь ты, сучара, как пес. У нас информация железная. Чего в трубу лезешь? Для тебя два лимона зеленью не деньги. Заплати – и катись на все четыре стороны.

А сейчас мне трудно собраться с мыслями, чтобы ответить священнику. Опять мне становится жарко, опять прошибает пот. Распахиваю пальто, роюсь в сумке, ищу салфетки, но салфеток нет, вытираю лоб рукой. Догадавшись, что мне нужно, отец Глеб протягивает носовой платок – белый, чистый, аккуратно сложенный. Уж не помню, когда видела настоящий носовой платок! Вытираю лицо и шею под воротником свитера. Замечаю, что отец Глеб при этом деликатно отворачивается, будто я делаю что-то такое, интимное. Машинально возвращаю ему платок, но, уже протянув руку, понимаю, что это как-то странно, платок теперь – влажный, мятый. Однако отец Глеб берет платок как ни в чем не бывало, сует в карман своей безрукавки. Его сдержанность нравится мне, хотя порой кажется наигранной – настолько она не вяжется с его яркой, почти актерской внешностью.

– Могу поклясться чем угодно – у меня на счете всего двадцать штук. На эту сумму подпишу чек хоть сейчас.

– Ну, блин, ты меня достал… Ладно, не хочешь по хорошему, получишь концерт по полной программе…

Вдруг совсем не к месту вспоминаю, что Дина сказала про отца Глеба и Зорина, и не могу сдержать улыбку.

С этими словами крепыш захватил щипцами ухо мужчины и сильно сжал. Пленник глухо вскрикнул и забился в кресле, будто хотел порвать свои путы; из раны потекла кровь – сначала по подбородку, а затем на уже далеко не свежий воротник.

– Вы, кажется, улыбаетесь чему-то хорошему, – говорит священник.

Егор Павлович резко пнул дверь ногой и вошел в подвал вместе с Греем, который тут же очутился возле ошеломленного их появлением крепыша.

– Да так, глупости, – отмахиваюсь я. – Не имеет отношения… А то, что вы сказали про дверь и про того, кто за ней… Дайте мне над этим подумать.

– Т-ты… Ты что, мужик!? – парень медленно попятился.

– А вот этого делать не стоит, – рассудительно сказал старик, заметив как рука крепыша поползла подмышку, где в наплечной кобуре торчала рифленая рукоять пистолета. – Не успеешь, парень.

– Так я это… Кто ты такой!? – возопил крепыш.

– Вот это да! – лукаво говорит отец Глеб. – Уже вижу себя на Доске почета…

– Сначала достань свою \"пушку\" и брось ее на пол. Двумя пальцами! Вот так… А теперь ногой подвинь пистолет ко мне. Хорошо…

– Что дальше? – нервно спросил уже несколько опомнившийся парень.

– Ну-ну, не задавайтесь, – качаю я головой. – Со мной не так все просто!

– Ничего особенного. Хочу с тобой потолковать… есть тема.

– Скажи мне, кто ты? – снова задал вопрос крепыш. – Как вошел в коттедж и о чем хочешь поговорить?

– Да уж, – вздыхает отец Глеб. – Ника, извините за профессиональный вопрос, вы крещеная?

Как ни странно, но он не узнавал Егора Павловича. Наверное, парень все еще находился в шоковом состоянии.

– Не все сразу. И не сейчас. Придет время – узнаешь…

– Да, крещеная, – киваю я. – В полгода заболела чем-то непонятным. Родители таскали по врачам, а когда стало совсем худо, бросились в церковь. В холодной церкви меня простудили, дошло до воспаления легких. Уже совсем со мной попрощались, но через пару недель я выздоровела – и от пневмонии, и от той непонятной болезни… Такая история.

Старик хотел было еще что-то сказать, но тут их диалог нарушил пленник:

– А родители говорили, под каким именем вас крестили?

– Спасите меня, умоляю! Христом-Богом прошу! Иначе меня тут замучат насмерть. Пожалуйста…

– На пол! – скомандовал парню Егор Павлович. – Лицом вниз, руки за голову. Грей, сторожи! Мой тебе совет, сукин сын: хочешь жить – лежи и не дергайся.

– То есть как? Под моим, конечно.

Достав нож, старик разрезал путы на руках и ногах мужчины. Тот кряхтя встал, и сделал два неверных шага, чтобы восстановить нормальное кровообращение. Лежавший на кафельной плитке пола крепыш тихо выругался. Мужчина перевел на него взгляд – и неожиданно схватил пистолет.

– Понимаете… В наших святцах нет Вероники. Хотя святая с этим именем жила еще в первом веке… В общем, путаница… Но это не так важно, главное, что крещеная…

– Падаль! Садист! – заорал он, загоняя патрон в ствол. – Пристрелю, сволочь!

– Стоп! – властно скомандовал Егор Павлович. – Отдайте оружие, – миролюбиво продолжил он. – Не стоит вам руки марать. Ко всему прочему, мне он еще нужен.

– Отец Глеб, – вздыхаю я, – не разочаровывайте меня. Разве тот, о ком вы говорили сейчас, не знает, что я – это я, а вы – это вы, как бы нас ни крестили и ни перекрещивали!..

Мужчина, посмотрев долгим взглядом на старика, сумрачно кивнул и нехотя протянул ему оружие.

– Отлично, – бодро сказал Егор Павлович. – А теперь свяжите ему руки… вон там лежит лента. Да покрепче!

Нам пора отсюда убираться…

Священник молчит. Если он начнет возражать, наш разговор станет бессмысленным, и ни к чему продолжать его. Но отец Глеб начинает говорить о другом:

Дачную зону они покинули без приключений. Старик не стал предлагать мужчине подбросить его к городу – лишние предосторожности еще никому не вредили. Лучше если бывший пленник не будет знать ни имени своего освободителя, ни номера \"джипа\", по которому легко разыскать владельца автомобиля. Впрочем, мужчина и сам к этому не стремился. Он нашел в коттедже сотовый телефон и, едва они оказались в лесу, вызвал свою машину и охрану.

– Я просто не знаю, как вас благодарить… – Мужчина тряс руку Егора Павловича со слезами на глазах. – Деньги?.. Нет? Я так и знал. Вот вам моя визитка, адрес квартиры и офиса. Звоните, приходите в любое время дня и ночи. – Он приблизил губы к уху старика и шепнул: – Ваш личный пароль \"дачи\". Скажите его – и вам откроются все двери. Я готов оказать любую услугу, любую помощь. Я ваш должник. Крупный должник. Сегодня я родился во второй раз…

– Знаете, меня сегодня огорошил этот паренек, Лёня…

Старик промолчал и поторопился уйти, чтобы бывший пленник не увидел на его лице саркастическую ухмылку. Он прожил достаточно долго, чтобы знать истинную цену таким благим порывам и обещаниям…

Утро застало его далеко от города. Он вез крепыша на свою \"базу\" – заброшенный лесопильный завод, построенный в далекие тридцатые годы на окраине ныне выморочной деревеньки. То, что Егор Павлович надумал, требовало предусмотрительности, дьявольской хитрости и осторожности сапера, идущего по минному полю.

Глаза священника становятся печальными и растерянными – такими, как в первые секунды, когда я подошла к беседке.

Глава 29. Западня

– Я был в храме, – продолжает он, – Лёня пришел, отозвал меня в притвор и сказал: «Отец Глеб, пожените нас с Ритой, мы же скоро умрем, так пусть Бог, или кто там главный, знает, что мы – вместе, чтобы и там мы были вместе…» Так и сказал – «или кто там главный»…

На дачу участкового Бочкина майор добирался с соблюдением всех канонов конспирации. Конечно, насколько он был силен в этом несвойственном оперативнику угрозыска деле. В конце концов Клевахин признался себе, что у шпионов и впрямь нелегкая профессия. Такая мысль пришла ему в голову, когда он, помотавшись по улицам часа два и выехав за город, чесал напрямик через едва прикрытую снегом пахоту, чтобы в очередной раз проверить нет ли за ним \"хвоста\" – по уже подтаявшему вспаханному полю не пройдет даже козырный импортный \"джип\". Когда майор дошел до лесополосы, за которой начиналось шоссе, то вдруг ощутил неистовое желание бросить к чертовой матери службу и немедленно уйти на пенсию. Сердце прыгало в груди будто привязанный на резинке мячик, а уставшие до онемения ноги выписывали кренделя даже на ровной поляне.

Поймав попутку, Клевахин возвратился на окраину города, где, выждав момент, едва не на ходу заскочил в автобус, следующий в район рабоче-крестьянских \"фазенд\". Устроившись на задней площадке, он неотрывно наблюдал за движущимися позади дряхлого ПАЗа машинами все те полчаса, которые заслуженный инвалид преодолевал рытвины и колдобины проселка. Но, кроме обогнавших автобус двух грузовиков и \"Таврии\" с молоденькой девушкой за рулем, ничего существенно опасного он так и не высмотрел.

Я замираю. Невольно ставлю себя на место священника: понятно, что он не имеет никакого права «поженить» Риту с Лёнькой – ни светского, ни церковного. А с другой стороны – прекрасно представляю полубезумные глаза влюбленного Лёньки, что-то, наверное, слыхавшего про романтические тайные венчания, может даже читавшего «Ромео и Джульетту»… Хорошо еще, что отец Глеб не все знает про эту сладкую парочку! У Лёньки с Ритой – любовь. Настоящая, сумасшедшая, по полной программе – такая, которую едва выдерживают их слабые, тающие тела. Несколько дней назад следствием этой безудержной любви стало кровотечение, которое едва не погубило Риту, – она боялась сказать кому-нибудь, боялась позвать на помощь. Спасибо Дине, которая как будто что-то почувствовала и зашла осмотреть ее… И что с ними делать? Запретить встречаться? Запереть? И разлучить раньше, чем это сделает смерть? Нет, не знаю… Знаю только, что завидую им, как никому на свете.

И все равно к домику участкового Клевахин подошел по темноте, опять-таки на всякий случай послонявшись около часа еще и по дачному поселку.

– О-ох… – Лизавета зарделась маковым цветом и едва сдержалась, чтобы не упасть ему на грудь. – Это вы…

– А вы? – осторожно спрашиваю я священника. – Вы что ему ответили?

Господи, до чего я рада! Ужинать будете?

– Холостяк, как солдат, всегда голоден. Между прочим, вкусно пахнет. – Майор с шумом втянул воздух. – Ну до чего здорово…

– Я… Стоял перед ним, молчал, наверное, целую минуту. Вижу – он уже побелел от волнения. Понимаю, что сейчас для него нет ничего важнее моего ответа, а может, и никогда в жизни ничего важнее не было…

– Что именно? – несмело спросила Лизавета, быстро накрывая на стол.

– Это трудно объяснить… Уф-ф! – Клевахин плескался под умывальником с таким азартом, что брызги летели во все стороны. – В моем скудном лексиконе есть одно весьма расплывчатое понятие, которое называется \"семейный дух\". В общем это целый комплекс с массой составляющих – или ингредиентов, если по научному – непременным компонентом которого является, пардон, слабый пол. Ни один холостой мужчина, пусть он хоть трижды чистюля и заслуженный повар страны, не в состоянии создать в своем жилище неповторимую гамму запахов, которые действуют будто сильное успокоительное, как это может самая обычная, а еще лучше – любящая женщина.

Отец Глеб замолкает, растерянно смотрит перед собой, будто опять переживает то вчерашнее волнение. Я не тороплю его. Честно сказать, я сама сейчас с замиранием жду его ответа.

– Вы говорите словно поэт.

– Да? – удивился майор. – Не замечал за собой таких талантов… Борще-ец… – Клевахин даже прищурил глаза от блаженства. – Для меня это просто деликатес. Вкусно…

– Я сказал: обвенчать вас не могу… И сразу увидел в его глазах такое отчаяние, что поскорей добавил: но есть другой, и даже более правильный способ заявить Богу, что вы – вместе. Для этого нужно нам втроем помолиться в главном месте храма – перед иконой Спасителя. Помолиться самыми сильными, самыми главными молитвами, которые вы повторите за мной. И потом скажете Богу, что любите друг друга и что самое большое ваше желание – никогда и нигде не разлучаться… Смотрю, Лёня задумался. Наверное, прикидывал – не морочу ли я ему голову, как ребенку, которого отговаривают от глупой затеи. Видя его сомнения, я сказал, что ни за что не стал бы лукавить в таких вещах, потому что это – большой грех, тем более для меня, для священника. И еще добавил: часто бывает, люди даже под венцом не уверены, что хотят навсегда быть вместе. Это огорчает и даже оскорбляет Бога. Потому что для него верность и преданность – самое главное в людях. И значит, тебя и Риту Бог обязательно услышит.

Лизавета сидела на скамье и робко посматривала в его сторону. Ее первый порыв прошел, и теперь она чувствовала себя несколько скованно. Вынужденное затворничество, как ни странно, пошло ей на пользу.

Она даже немного округлилась, а на щеках появился румянец.

– Спасибо. – Клевахин с сожалением посмотрел на сковородку, где оставались еще две котлеты – его живот уже был тугой, как барабан. – За ударный труд обычно причитается премия. Держи. – Он достал из кармана большую шоколадку и протянул ее девушке.

Смотрю на священника почти в смятении. Вроде снова речь о нелепых обрядах… Но что надо было сказать этому несчастному счастливому Лёньке? Что никакой Риты там не будет и вообще ничего не будет, что через несколько дней или недель они просто исчезнут – друг для друга и для всех? Исчезнут, даже не поняв, кто и зачем так зло поиздевался над ними, показав им кусочек счастья, подразнив и сразу отобрав навсегда?..

– Ой, что вы?! – Лизавета спрятала ее на груди под накинутый на плечи платок. – Вам правда моя стряпня понравилась?

– Не то слово… – блаженно улыбнулся майор. – Как говорит нынешняя молодежь – я балдею. Чай и бутерброды, знаешь ли, приедаются. Хотя я уже привык. Но это плохая привычка. Производная от неустроенности быта и мужской лени.

– Ну, и что же Лёнька? – тихо спрашиваю я.

– А вы женитесь, – сказала девушка и как-то странно посмотрела на Клевахина.

– Если честно, то не хочется еще раз наступить на те же самые грабли. – Майор закурил. – А вообще настоящий сыщик должен быть холостяком. По крайней мере, так пишут в книгах. – Он рассмеялся.

Священник, невидящим взглядом смотревший на город, поворачивает голову, и я вижу, что его глаза наполнены влагой.

– То в книгах…

– Верно. Писатели врут, или – скажем так – несколько утрируют, представляя нас бесполыми роботами, зацикленными на безукоризненном исполнении гражданского долга. Но с другой стороны трудно представить, например, Шерлока Холмса в окружении чопорной супруги в очках и кучи сорванцов. В таком случае получится уже не крутой детектив, а сладкая, как патока, \"мыльная\" опера. В которой доктор Ватсон будет выступать под именем альфонса Родриго.

– Лёня ушел, – говорит он. – Ушел молча и решительно. Мне показалось, он поверил мне и сейчас же приведет Риту. Ждал их около часа, но они так и не пришли…

– Вы смотрите \"мыльные\" оперы?

– Упаси Бог! Просто в нашей системе работают и женщины. Так вот они от них без ума. Каждый день устраивают конференции на тему красивой любви и свободных отношений. Так что все наши мужчине в курсе похождений и злодея Родриго, и несчастной Марии.

В кармане у священника звонит телефон. Несколько секунд он медлит, будто не хочет отвечать, но все же подносит телефон к уху.

Лизавета почему-то нахмурилась. Но Клевахин не придал этому значения и стал по хозяйски устраиваться на ночь: принес из кладовки раскладушку, подбросил дров в остывший камин и налил воды в умывальник – чтобы она к утру согрелась. Девушка молча убрала посуду и подмела пол.

– Не знаю, что с тобой делать… – хмуро сказал Клевахин, когда Елизавета наконец управилась со своими женскими делами. – Тебе нужно отсюда уходить. Но куда?

– Да… Да, сейчас приду… Ника, простите, мне нужно в храм… Очень надеюсь, что мы еще…

– Почему – уходить? – тревожно спросила девушка. – Мне здесь нравится. Тихо…

– В том-то и дело, что тихо. Так бывает перед грозой. Не нравится мне эта такая тишина. На душе почему-то тревожно.

Я смотрю на него и вдруг начинаю искать какие-нибудь добрые, ободряющие слова… Но говорю только:

– Я не хочу уходить!

– Придется. Тебя продолжают упорно искать. Притом люди далеко не глупые. Они уже весь город перевернули вверх тормашками. А значит скоро примутся и за окрестности.

– Там Ваня к вам направлялся. Наверное, ищет вас.

– Мне некуда деваться… – Лизавета уронила голову на стол.

Клевахин прислушался – она тихо плакала.

Священник кивает и уходит через поляну к ельнику.

– Перестань… пожалуйста… – Он присел рядом и обнял ее за плечи. – Что-нибудь придумаем. Я ведь не сказал, что брошу тебя этим волкам на съедение. Твое будущее мне вовсе не безразлично.

– Правда? – Она с надеждой подняла на майора заплаканные глаза. – Вы меня… не оставите?

Я встаю со своего табурета, оглядываюсь на город и вижу, что дымок над домом отца Глеба стал белым и жидким.

В ее вопросе было что-то такое, от чего Клевахина бросило в жар. Вместо ответа он кивнул и хотел подняться. Но Лизавета вдруг обхватила его шею руками и зашептала, будто они были не одни:

– Я пойду с вами куда угодно! Вы такой добрый, сильный… у меня никогда не было мужчин… я вас..

– Отец Глеб! – окликаю я его.

Конец фразы совсем обалдевший майор не расслышал. Вернее, мысленно приказал себе не слушать. От прильнувшего к нему девичьего тела исходил жар, который мутил рассудок. Он ощутил, как в его заржавевшей душе что-то шевельнулось – со скрипом! – будто открылись створки, и в сердце хлынула волна нежности, мгновенно лишившая Клевахина способности не то что говорить, но даже двинуться. Он чувствовал себя болваном, но ничего с собою поделать не мог – сидел, тупо глядя на противоположную стену, и с мучительным стыдом соображал куда девать свои руки, вдруг ставшие чужими и непослушными.

– Простите… – Елизавета резко встала и выскочила за дверь.

Он останавливается, оборачивается. И снова меня удивляет его взгляд, на этот раз вспыхнувший радостной надеждой – будто он решил, что я все-таки скажу ему что-то хорошее.

Майор пришел в себя лишь через несколько минут – когда ему в голову стукнула мысль, что девушка вышла неодетой, а ночью все-таки еще была минусовая температура. Схватив первое, что попалось под руку – свой пиджак – он быстро вышел на улицу.

Девушка стояла, прислонившись к стене домика, и, закрыв лицо ладонями, качалась вперед-назад словно маятник. Клевахин молча набросил ей на плечи одежку и увлек в помещение.

– Ваш дом потушили.

– Это ты меня должна простить, – сказал он, усаживая Лизавету возле камина, где уже пылал яркий огонь. – Я старый мент, неотесанный чурбан… голова садовая. Извини, не умею красиво говорить… Я к тебе… тоже неравнодушен… Честное слово! Но я не знаю, что мне делать и как поступить. Все летит под откос и трудно сказать, что будет со мной завтра. А я ведь далеко не мальчик и лазурным мечтаниям уже не подвержен.

Он улыбается и негромко бормочет что-то – кажется, опять «слава Богу».

– Я тоже не знаю, что случиться со мной, когда мы расстанемся, – тихо молвила Лизавета. – Меня уже и так приговорили… вы знаете. И вот теперь… никаких надежд… – Она прикусила нижнюю губу, чтобы снова не расплакаться.

– Ты не права. Я останусь с тобой до конца, – сурово сказал майор. – Каким бы он ни был. А что касается… – Он запнулся. – Что касается наших личных отношений, то давай дождемся лучших времен. Я просто не имею морального права обмануть тебя в чем либо.



– Господи, какая я дура! – Лизавета покаянно опустила голову. – Я понимаю… все верно… Простите.

– Мне не за что тебя прощать, – ответил Клевахин, весь во власти охватившей его нежности. – Ты такая… Ты не знаешь, какая ты…

Он неожиданно для себя привлек ее к груди и поцеловал в макушку. Девушка встрепенулась и резко подняла голову. Их губы встретились, и бедный майор, мгновенно потерявший способность здраво мыслить, с давно забытым трепетом ощутил их упругую свежесть, почему-то пахнущую хлебом…

Прикидываю, как мне лучше зайти в хоспис – с главного входа или через приемное. Можно было бы и через подвал, но днем я там не хожу – боюсь, кто-нибудь засечет, что у меня есть ключи от подвальных дверей.

Остаток ночи Клевахин провел как бдительный страж. Он сидел у камина, курил и смотрел на умиротворенное лицо спящей Елизаветы. Впервые за многие годы майор был по настоящему счастлив…

Клевахин торопился. Он уже опаздывал на добрых полчаса, а до управления было еще десять минут ходу.

– Николай Иванович! – окликнул кто-то майора, когда он переходил улицу.

Решаю проскочить через приемное.

Клевахин взглянул на голос и увидел высунувшегося из окна своей машины Атарбекова. Следователь приветливо улыбался и махал рукой:

– Садитесь, подвезу!

В коридоре – незнакомый резкий запах. Пытаюсь сообразить, откуда он взялся, и вскоре понимаю, что из церкви. Оттуда же доносится повизгивание каких-то инструментов. Похоже, пилят металл. В середине коридора, напротив главного входа стоят на коленях две оранжевые фигуры. Слышится мерное «тюк-тюк-тюк». Странно – они сбивают с пола плитку. Зачем?..

– Спасибо, я дойду. Уже не далеко, – сдержанно ответил майор.

– Есть разговор, Николай Иванович, – продолжая скалить зубы, сказал Атарбеков. – На пару минут.

Клевахин, сумрачно кивнув, с неохотой нырнул в салон БМВ, встретивший его мягкой кожей удобного сидения и стереомузыкой.

Миную галерею, ведущую к церкви, хочу быстро подняться по главной лестнице и прошмыгнуть в раздевалку. Одолеваю первый пролет, взбегаю на второй и вдруг бодаю лбом чей-то барабанно-упругий живот. Поднимаю голову. Живот принадлежит главврачу, спускающемуся мне навстречу. Ну вот, все-таки придется объясняться. Но Якову Романовичу, кажется, не до моей болезни. Выглядит он мрачным и озабоченным.

– Нужно где-то припарковаться… – Следователь повернул за угол и остановился возле продуктового ларька.

– Извините, но я спешу, – угрюмо буркнул майор.

Узнаёт меня:

– Сошлетесь на меня, – парировал Атарбеков. – Нам нужно обсудить один очень важный вопрос.

– А-а, Сорванец…

– А не лучше ли это сделать в моем кабинете?

– Думаю, что нет. Лишние уши нам ни к чему.

Едва ли он помнит мое имя. Для среднего персонала у него придуманы прозвища. Дина, например, Ракета, а я вот – Сорванец. Но если главврач эти прозвища использует, значит, он в хорошем расположении духа, что бывает редко. Обычно мы для него «эй» либо «ну ты». Но сегодня, похоже, особый случай. Мое прозвище выскочило из него не от благодушия, а от какой-то унылой растерянности.

– Даже так? – насторожился Клевахин.

– Не буду ходить вокруг да около, спрошу прямо: куда вы спрятали девушку, Николай Иванович?

– Куда так разогналась?

– На дежурство, – пыхчу я.

Этого вопроса майор не ожидал. Пытаясь сохранять невозмутимость, он молча смотрел на следователя, лихорадочно соображая как ему себя вести. Атарбеков был очень даже не глуп, и раз он так спросил, значит обладал достаточно достоверной информацией. Неужто Берендеев ему все выложил? Конечно, капитан должен был знакомить следователя со своими наработками, но ведь он видел явное нежелание Клевахина разговаривать на эту тему. А потому, по идее, просто не имел морального права \"сдать\" коллегу со всеми потрохами. Тем более, что майору показалось при их последней встрече, что они нашли взаимопонимание.

– Эх, на дежурство, – вздыхает главный, и я замечаю, что от него попахивает спиртным. – Кончились дежурства. Закрывают нас. Ты на собрании-то была?

– О чем вы, Темирхан Даудович? – наконец осторожно спросил Клевахин.

– Н-нет, – ошарашенно говорю я.

– Ну не стоит прикидываться лохом, товарищ майор… (\"Волк тамбовский тебе товарищ!\" – неожиданно вскипело в мозгах опера.) – Я говорю о Елизавете Атановой, которую вы где-то прячете, – между тем продолжал Атарбеков. – Мне ли вам говорить, что она является очень важным свидетелем в \"кладбищенском\" деле. Я просто обязан ее допросить. Не так ли?

– Значит, не в курсе. – Яков Романович начинает стягивать на животе и застегивать свою шикарную дубленку, какие давно никто не носит. – Так что, милая, ищи работу. Предупреждаем за месяц – по закону.

– Мне это имя ничего не говорит, – упрямо стоял на своем Клевахин. – Вас явно кто-то дезинформировал, – майор этой фразой хотел проверить свое предположение насчет Берендеева.

– А дети?..

– По поводу дезинформации следствия – между прочим, с вашей стороны – разговор особый. Но коль уж вы затронули эту тему, то я вас \"просвещу\", чтобы вы не считали меня круглым идиотом.

– Насрать им на детей, ты поняла – насрать! – орет Костамо уже в своей обычной манере. – Разошлем уведомления родителям, получите-распишитесь…

К сожалению, в \"кладбищенском\" деле нормального сотрудничества у нас не получилось. Уж не знаю почему. Я разыскал Усольцева – это раз. Продолжать? Хорошо. Далее, протокол допроса Ватагина – липа.

Вдруг он рывками, почти выдирая пуговицы, расстегивает дубленку, а потом – и пиджак, хватается за сердце, мычит:

Почему я так считаю? А потому, что я нашел охранника Кирюхина, некоего Гольцова, которого его дед, небезызвестный вам Андрон, услал от греха подальше – к черту на кулички. И между прочим, с вашей подачи. Он практически слово в слово подтвердил показания Ваты и рассказал, что вы его уже допрашивали. Ловкая рокировка – и протокол допроса Гольцова с легкой руки опера Клевахина превратился в показания ныне покойного Ватагина. Который теперь не может ни подтвердить их, ни опровергнуть.

– У-у, вот хреновина!..

Гениальный ход. Но зачем? Вы мне не доверяете? Почему?

Крыть железные факты было нечем и майор ответил:

Он шарит по карманам, находит прозрачный цилиндрик с таблетками, и я вижу, что это – простой нитроглицерин. Главврач сковыривает с цилиндрика пробку, закидывает в рот крошечную пилюльку, чмокает толстыми губами… Я замечаю, как он сдал и постарел за последнее время – набрякшие мешки под глазами, обвисшие серые щеки…

– Мне не хотелось вас подставлять. Все дело в Джангирове и его покровителях. Вы сами говорили: идти против них, это все равно что добровольно лечь под танк. А он фигурирует в моих разработках как одно из главных действующих лиц \"кладбищенского\" дела. Только, пожалуйста, не нужно этого отрицать! Это все к тому, чтобы, как вы выразились, я не считал вас круглым идиотом. Отнюдь. Все-то вы хорошо знаете, все вам понятно. Главное заключается в следующем: это не я вас дезинформирую, а вы уводите расследование в другую сторону. Я даже не буду спрашивать по какой причине. Как говорится, козе ясно. Но я профессионал и к счастью – или к сожалению – не покупаюсь. Это моя работа, мой долг, который я просто обязан выполнять честно и добросовестно. А теперь возразите мне, если найдете убедительные доводы. – Голос Клевахина подрагивал от едва сдерживаемой ярости.

Джангиров даже изменился в лице. Не выдержав жесткого взгляда опера, он отвернулся, немного помолчал, и сказал:

Хватаясь за перила, он садится на ступеньку, поднимает на меня виноватый взгляд:

– Я не буду сейчас опровергать прописные истины. Возможно, вы правы. Но жизнь всегда вносит в наши планы определенные коррективы. Я ведь всего-навсего живой человек со своими достоинствами и недостатками. И у меня, между прочим, есть семья… дети. Вы не предполагаете, что я по-иному не могу поступать? Мне просто не позволят. Или… ну, в общем, что там говорить…

– Ничего… Сейчас…

– Вот поэтому оставьте меня в покое. Кстати, как вы знаете, я уже не имею никакого отношения к \"кладбищенскому\" делу, – эту фразу майор сказал с многозначительным нажимом. – Можете отнести ваши факты на счет моего раздолбайства и несерьезного отношения к работе. Пусть даже и с оргвыводами. Мне, если честно, уже на все наплевать. Потому что под чужую дудку я никогда не плясал и плясать не буду. А по иному – так, как это положено – мне работать не дадут. В общем, куда не кинь, везде клин.

– Но мне нужна девушка, – твердо отчеканил Атарбеков.

Стараюсь понять, насколько серьезен его приступ.

– Ничем не могу помочь, – не менее жестко ответил Клевахин. – Я не знаю где она находится. Достаточно?

– Нет! Напрасно вы так, Николай Иванович… Я хотел как лучше. Извините, но у меня нет выбора…

– Я позову кого-нибудь.

Наверное, майор просто проглядел условный знак, который Атарбеков подал двум здоровенным лбам, в мгновение ока выдернувших его с переднего сидения, как пресловутая сборная команда во главе с дедом репку, и запихнувших в стоявшую позади БМВ машину, где находился еще и водитель – тоже приличной комплекции \"бык\" с руками-клешнями. Клевахин, не отличающийся особыми физическими данными, даже не пытался сопротивляться, тем более, что парни обыскали его с головы до ног и забрали табельное оружие.

– Ну-ну, не дури… Отпускает…