И они ушли. Я снова посмотрел на свой разгромленный номер, потом проковылял в ванную комнату, увидел свое лицо в зеркале и простонал:
— Вот гады…
В таком виде я даже себе не нравился. Но самое главное — без пяти десять они позвонили. Еще бы им не позвонить! И, конечно, они были согласны.
25
— У тебя есть ровно один час на все твои дела с Лернером, — сказал Гарик. — Я обязан его сегодня же выпустить.
— А показания по поводу своих отношений с Булгариным он написал?
Гарик молча раскрыл папку и показал мне лист бумаги, исписанный примерно наполовину.
— И это все?
— Все. Лернер утверждает, что отношения были чисто деловыми и закончились, когда Булгарин перебрался в Москву. По поводу исчезновения Булгарина никаких соображений у него нет. Вовсю протестует и грозится пожаловаться в прокуратуру. Я буду тебе очень признателен, Костя, если ты сдержишь свое слово и сделаешь так, чтобы все закончилось без скандала. Что у тебя, кстати, с лицом? Это в Москве?
— Нет, это уже здесь. Группа встречающих. — Я вспомнил, что в автобусе, когда я ехал на встречу с Гариком, пассажиры с опаской или с брезгливостью посматривали в мою сторону. Все удары, полученные мною за ночь, проявились теперь на моей физиономии, как проявляется изображение на фотобумаге. Давно я не видел столь мерзких фотографий.
— Ну, в этом есть и свои плюсы, — оптимистично заявил Гарик. — Рожа у тебя так распухла, что никакой филин не узнает. О нем, кстати, никаких вестей. Как сквозь землю провалился. Тот мужик, которого он послал в церковь за конвертом, описал его внешность, но так приблизительно, что… — Гарик махнул рукой. — А ты его запомнил? Поможешь фоторобот составить?
— Что здесь написано? — спросил он Леонарду по-норвежски.
Я задумался и снова воскресил в памяти ту сцену в проулке — выскакивающий невесть откуда Филин, хлопки выстрелов, падающий Гарик, потом милиционер… Потом между мной и Филином не оказывается никого, и вроде бы я должен видеть его лицо…
— «Safe», — ответила она по-английски. — Это такой металлический ящик для хранения ценных вещей.
— Нет, — покачал я головой. — Не помню. Я как-то избирательно запомнил: помню, как он прищурил глаза. Еще в ствол я смотрел. А лицо как-то не запомнилось. Потом я отпрыгнул в сторону, а Филин пропал.
— Я имею в виду другое слово. «Intsik».
— Улетел, — скептически произнес Гарик. — Н-да… Тем не менее тебе жутко повезло, что он промазал. В упор ведь промазал.
Он тоже заговорил по-английски. У него оказался сильный норвежский акцент, но с лексикой и грамматикой все было в порядке.
— А ему не повезло? — обиделся я. — Ему не повезло, что у меня осечка вышла? Я бы там из него мишень бы сделал дырявую!
— «Китайский». По-тагальски это означает «китайский».
— Может, вы там договорились? — предположил Гарик. — Делаем вид, что стреляем друг в друга, а сами пуляем в воздух и расходимся подобру-поздорову… Ну, не скрипи зубами, я пошутил. Иди к Лернеру, он в следственном изоляторе, как ты и просил. Там предупреждены о тебе.
— По-тагальски?
— Не пойдешь со мной? — повернулся я в дверях к Гарику.
— Да, это основной язык на Филиппинах. У меня на родине говорят по меньшей мере на сотне разных языков. А тагальский язык — официальный. У нас треть населения знает английский. Испанский тоже сильно распространен. А еще один большой язык называется «илоканский».
— Разве что поскачу на одной ножке, — ответил тот. — Меня утром сажают за стол, а вечером вынимают и везут домой. С тростью не хочу ходить. Хватит нам и Гиви Хромого.
— А это, выходит, по-тагальски и означает «китайский»?
— Да уж, — согласился я. — Гиви Хромого номер два Город не переживет. С Гиви мне тоже надо было встретиться. Но позже, чуть позже. Сначала Лернер.
— Да.
Сначала бывший юрист Олега Булгарина. Я должен его разговорить. Не для протокола, не для официоза, а для себя. Неформальные методы правосудия…
Брехейм что-то проворчал, едва ли не с раздражением. Он стал вертеть и переворачивать листок в руках, точно надеялся еще что-нибудь на нем разглядеть.
Хм. Я вспомнил ночных гостей, также считавших себя неформальными борцами за некие идеалы. И я вдруг подумал о том, что у нас с ними слишком много общего. Правда, я никогда не буду убивать девятнадцатилетних парней и подвешивать их на крюке из-под люстры. Но я могу сделать кое-что и похуже.
— Сейф был китайский? — спросил Педер.
Потому что считаю, что прав я, а не они. Потому что считаю, что у меня есть основания так действовать. Хотя бы в память о Юре Леонове. Хотя бы из-за этого.
— Норвежский, — ответил я. — Типа «Ноли». Серого цвета.
— Доброе утро, — сказал я, войдя в камеру Лернера. Дверь за мной с лязгом затворилась, и стали очевидны все прелести изолятора: тусклая лампочка под потолком, сквозняк и вонь.
И вдруг, без всякого вступления, Брехейм сказал:
— Так. Значит, мне подбросили соседа для компании? — осведомился Лернер, и в его голосе смешались радость и подозрение, что подбросили ему не простого соседа, а «наседку» — стукача. Нотариус даже на нарах выглядел вполне респектабельно: толстый шерстяной свитер, спортивные штаны и кроссовки, надетые опять же на толстые шерстяные носки. Лернеру было за пятьдесят, он был гладко выбрит, а когда я сел рядом, то ощутил пробивающийся от него слабый запах туалетной воды.
— Я попытался найти следы Розы Бьёрнстад. Никто под этим именем в прошлом году из Норвегии на Филиппины не выезжал. Зато туда ездил Стейнар Бьёрнстад.
— Александр Исакович, — представился он. — С кем имею честь?
— Это неважно, — сказал я. — Маленькое уточнение: я не ваш сосед. Я тот, из-за кого вы здесь сидите.
25
— Можно ударить вас в лицо? — вежливо спросил Лернер.
— Если найдете там свободное место. Масса людей желает ударить меня в лицо, и большинство из них оказалось шустрее вас, Александр Исакович. Но дело не в том. Дело в том, как вытащить вас отсюда.
— Это элементарно, — сказал Лернер. — Открыть эту дверь, а дальше я выйду сам.
— И что дальше? Далеко вы уйдете?
— Домой, — сказал Лернер, но уже не так уверенно. — Что вы имеете в виду, молодой человек? Что значит «далеко вы уйдете»? Это угроза?
— Это предостережение, — возразил я. — Находясь в этой камере, вы были в безопасности. А вот за пределами камеры, за пределами этого здания… Кто знает.
— Ну да, — скривился Лернер. — Теперь выясняется, что вы мой благодетель и я вам должен быть по гроб обязан! Я член российской гильдии юристов и…
— Гильдия вас не спасет в этой ситуации. Вы обладаете слишком опасной вещью, Александр Исакович.
— Это вы про мою сберкнижку?
— Нет, это я про завещание Олега Петровича Булгарина.
Лернер недоверчиво покосился на меня, вздохнул и утомленно произнес, драматично потрясая руками:
— Я уже пятьсот раз говорил, что никакого завещания у меня нет. Я говорил это тому человеку, который меня допрашивал, я написал это в своих показаниях…
— Я тут немножко сыскной работой занялся, — сказал Туре. — В отношении нашего приятеля Стейнара Бьёрнстада.
— Вы говорили это жене Булгарина, — продолжил я, и Лернер растерянно замолчал.
— Ради Бога, только не о нем, — взмолился я и рассказал, что звонил Морюд и, мягко говоря, пришел в раздражение, когда я посвятил его в дела Бьёрнстада, выложив все, что мне выдала девица. Но все это оказалось сплошной выдумкой. Чистейшей ерундой. Просто она отомстить хотела. Никакой недостачи у Бьёрнстада в банке не было. И в торговле наркотиками он не замешан. В общем, не человек, а невинный ангелочек.
— Откуда вы это знаете? — проговорил он некоторое время спустя, с прищуром глядя на меня. — Вы подслушивали мои телефонные разговоры? Но это незаконно! Я буду решительно протестовать…
— В этих делах — возможно, — возразил Туре, — но не в других. Я побывал в доме, где он живет, и мне удалось разговорить двух его соседок. Оказывается, молодой Бьёрнстад был не слишком-то добр со своей малышкой филиппинкой. А когда она забеременела, он совсем распустился. Как-то прошлой зимой запер ее на балконе. Голой. На пятиградусном морозе. Почти час пришлось ей там проторчать. А она была уже по меньшей мере на четвертом месяце.
— Жена Булгарина мне сказала об этом, — перебил я. — Она мне рассказала про завещание. Про то, как Булгарин за день до своего исчезновения звонил вам. О том, что Булгарин оставил один экземпляр завещания у вас. Еще тогда, давно, два или три года назад.
Эта дикая история никак не вязалась с той детской радостью, с которой Туре рассказывал, как ему удалось ее раскопать.
— Она напутала, — быстро сказал Лернер. — Она что-то напутала.
— Отчасти вы правы, Александр Исакович. Она не в курсе дел мужа. Она, например, не понимала, зачем хранить один экземпляр завещания у вас, если сам Булгарин живет в Москве. А вы понимаете?
— Вот идиотизм!
— М-м… — Лернер замялся. — Но нет же у меня завещания, как вы не можете понять! — выдал он после краткого раздумья.
Я выругался при мысли, что мне с моей больной ногой на обратном пути придется прошагать столько же ступенек, сколько и по дороге наверх.
— Хорошо, будем рассуждать теоретически. Булгарин составил некий документ, именуемый им завещание. Один экземпляр он оставил у себя, другой — у вас. Логично предположить, что такие вещи делают для того, чтобы, сохранить документ в случае каких-то чрезвычайных обстоятельств.
Туре уже нажимал кнопку звонка.
— Ты говорил, что полиция считает Бьёрнстада невинным ангелом, — сказал он. — Но мы-то знаем, что он не такой. Нам-то известно, что он скотина.
Предположим, чисто теоретически, что Булгарин опасался каких-то людей, которые могут к нему прийти и изъять данный документ. А может быть, даже и убить Олега Петровича. В таком случае Олег Петрович всегда имеет запасной вариант, который хранится у вас. Если эти люди захотят всего лишь документ, а не жизнь Олега Петровича, он отдаст свой текст и ничего при этом не потеряет. А если его убьют, то вы будете должны вскрыть это так называемое завещание и огласить его…
— Вот пойди к Морюду и все это ему расскажи, дескать, Бьёрнстад скотина, и поэтому мы считаем, что он свою жену укокошил. Он наверняка придет в восторг от этой версии.
— Почему так называемое завещание? — встревожился Лернер.
Туре позвонил еще раз.
— Потому что документ, который у вас хранится, — это не завещание в традиционном смысле. Это мемуары Олега Петровича о его службе в ФСБ с указанием на его возможных убийц. Олег Петрович не должен был писать эти мемуары и не должен был делать еще кое-что. Но Олег Петрович все-таки это сделал и стал бояться, что ему воздастся по заслугам. И он составил это «завещание».
— Видно, скотины нет дома, — решил он.
— Боже, — прошептал Лернер. — Боже… Я действительно составлял для Олега Петровича завещание, настоящее завещание. Но я никогда не заглядывал в ту папку, которую он оставил мне на хранение. Я не знаю, что там! Боже…
— Вот именно. — Я с удовлетворением наблюдал волнение на его лице.
— Встреча! — воскликнул Туре, когда мы уже снова сидели в машине.
Наконец-то Лернера пробрало. — Олег Петрович жил себе не тужил, а потом узнал, что человек, которого он опасался больше всего, человек, который больше всех не заинтересован в существовании таких мемуаров, не погиб, как считалось раньше. Более того — этот человек решил уничтожить все компрометирующие его материалы. Некоторое время Олег Петрович выжидал, надеясь, что все обойдется. Но потом он узнал, что трое из его бывших сослуживцев погибли в течение двух месяцев при странных обстоятельствах. И Олег Петрович испугался. Настолько, что стал вздрагивать при слове «мемуары». Он-то хорошо помнил, что этот человек запретил разглашать информацию. А Булгарин ослушался. Тогда он побежал.
— Какая встреча? — удивился я.
— Куда? — непонимающе спросил Лернер.
— В Народном доме. С католичкой из благотворительной организации в Маниле. Мюрму всех мобилизовал. Бьёрнстад наверняка там.
— Как куда? Вы вспомните, о чем он спрашивал вас, когда звонил последний раз? Только вспомните по-настоящему, не для протокола, а для себя… Ну!
Он повернул ключ зажигания.
— Не кричите, — попросил Лернер. — Ну… Он спрашивал меня о здоровье.
— Отвези меня домой, — решительно заявил я. — У меня нет никакого желания забивать мозги социальными проблемами филиппинцев. Мне во как надоело все, что касается этой страны. Пусть эти чертовы обормоты азиаты сами в своих делах разбираются. Я тронхеймец. У меня тоже забот хватает. У меня нога болит.
О делах. Потом он спросил, не собираюсь ли я уезжать из Города в ближайшее время. То есть… Он что, собирался приехать ко мне?
— Скорее всего он уже приехал.
Бочек с сельдью мне никогда видеть не доводилось. Но людей в зал Народного дома набилось, похоже, действительно, что сельдей в бочке. Их бы еще солью присыпать — и было бы полное сходство.
— Но вы сказали, что он исчез!
Нам с Туре едва удалось протиснуться к Педеру и Леонарде, стоявшим в нескольких шагах от входа.
— Он исчез из Москвы, чтобы сбить со следа своих преследователей. Но он их не сбил, понимаете? Они тоже здесь. Если уж я разузнал о существовании булгаринского «завещания», то те, другие люди, — тем более. Они хотят любой ценой заполучить это завещание. То, что хранится у вас. Вы сейчас уйдете из камеры, придете домой… А там вас уже ждут. И вряд ли Булгарин. Он один, а преследователей у него — много.
Действо было в разгаре.
— Ну и что? — отважно заявил Лернер. — Пусть приходят, я отдам им завещание и раскланяюсь! Я-то тут ни при чем.
Впереди, возле сцены, вспыхивали блицы.
— Докажите, — попросил я. — Докажите, что вы не читали это «завещание».
Какой-то мужчина стоял, обняв женщину-филиппинку с маленьким ребенком на руках. Они словно специально позировали фотографам.
Докажите, что вы не знакомы с его содержанием. Сможете? Черта с два.
Это оказались Пребен и Эмили Ског. Последние члены «Филконтакта», у которых мы побывали дома, пока Мюрму не забил тревогу.
— Ну и что?
— Все то же. Все та же старая печальная история. Идет подчистка следов.
— Спектакль да и только, — тихо сказал Педер. — После выступления ведущая предложила задавать вопросы. Так этот тип воспользовался моментом и сказал речь исключительно в защиту «Филконтакта», хотя филиппинка ни словом об этих клубах не обмолвилась. А потом он такую позу принял, будто специально для прессы и «Дагсревюэн». Все у них заранее подстроено. Готов спорить!
Одного булгаринского сослуживца убили вместе с женой. У другого повесили девятнадцатилетнего сына. Кого волнует в таком раскладе старый нотариус?
Рагнар Мюрму стоял у окна, скрестив руки на груди и с довольной улыбкой на губах. Точно режиссер на сцене перед опущенным занавесом после удачной премьеры.
Ровным счетом никого.
Возле него стоял Стейнар Бьёрнстад.
— Я не такой уж старый, — проворчал Лернер. — Ну, так и чего вы от меня хотите?
В роли помощника режиссера?
— Передайте мне завещание.
Рядом на стульях сидели несколько норвежско-филиппинских семейных пар. Мюрму призвал все свое войско.
— Желаете иметь приключения на свою голову? — удивился Лернер.
Ронни Хюсбю я увидел почти в самом конце зала. Алис с ним не было. Я вспомнил ее огромный живот.
— Они у меня уже есть, — признался я.
Из-за стола на невысокой сцене молодая девушка с золотым крестиком на шее пыталась успокоить собравшихся. Вид у нее был испуганный. Рядом сидела филиппинка в желтом платье и девушка с зелеными полосами на голове.
26
Лернер выскочил из опостылевшей камеры и так стремительно зашагал по коридору, что иногда это переходило в бег, мне приходилось придерживать нотариуса за локоть. Увидев нас в дверях своего кабинета, Гарик обрадовался:
— Парень из «Дагсревюэн» просто в восторге, — сказал Педер.
— Консенсус состоялся?
Он показал пальцем. Я узнал этого репортера. Он стоял рядом с оператором с таким видом, будто ему доставляло огромное наслаждение демонстрировать всему миру великолепные усы в стиле кайзера Вильгельма.
— Не то слово! — ответил я. — Полное взаимопонимание! Никаких жалоб в прокуратуру!
— Он хотел открыть дискуссию между членами «Филконтакта» и теми, кто его критикует, — ввел нас в курс дела Педер. — Организаторы вечера отказались. Они сразу перепугались, когда поняли, куда он клонит, и заявили, что вообще запретят ему снимать, если он не сосредоточится на выступлении гостьи вечера. Конечно, им не хотелось накалять атмосферу, тем более что ее и так нагнетали всю прошедшую неделю. У них и в мыслях не было выносить этот спор на сцену.
— Но и благодарственных записей в книгу почетных посетителей тоже от меня не ждите, — пробурчал Лернер. — Если я заработаю себе воспаление легких…
— И тем не менее придется?
— Вы? Воспаление легких? — притворно возмутился я. — Да вы меня переживете!
— Судя по всему, да.
— Учитывая твой образ жизни, в этом не будет ничего необычного, — прокомментировал мои слова Гарик. — Так мне трубить на весь город о твоем возвращении, как ты просил?
Впереди по-прежнему вспыхивали блицы. Девушка с крестиком сказала:
— Уже не надо. Те, кого надо было известить, уже в курсе. — Я показал на свое лицо. — Между прочим, ты задолжал мне одну вещицу. Я отдал тебе ее перед отъездом в Москву. Вспомнил?
— Есть еще вопросы? Таковых не оказалось.
— А-а-а, — протянул Гарик. — Дело пахнет керосином, да? — Он открыл сейф и вынул оттуда мой «ТТ». Лернер посмотрел на оружие уважительно и чуть опасливо. Теперь он, наверное, окончательно проникся мыслью о существующей для его жизни опасности. А я подумал, что, будь со мной тогда, возле Успенской церкви, этот пистолет, а не чужой, одолженный у милиционера из группы захвата, все могло быть иначе. Все могло быть совсем иначе. Может быть, я убил бы Филина, а может… Но это уже прошло. Это не случилось. Я положил пистолет в карман плаща и повел Лернера на выход из здания ГУВД.
И тут события стали развиваться с невероятной быстротой.
Моя «Ока», избавленная от радиомаяка, стояла здесь же, на стоянке. Как я и просил, Лернер недоуменно осмотрел мою машину, но затем все-таки соблаговолил в нее забраться.
Девушка объявила перерыв.
— В «Салют-Банк», — сказал он веско, словно я был таксистом, а он пассажиром. Я не стал возмущаться и поехал в «Салют-Банк».
Оператор из НРК стал собирать аппаратуру.
— Там завещание? — спросил я по дороге. Лернер солидно кивнул.
Усатый парень улыбнулся, словно бы просто хотел показать всем присутствующим, какой он классный репортер, всегда знающий, как повернуть дело в нужное ему русло, и сказал:
Некоторое время он ехал молча, потом встрепенулся, повернулся ко мне и сказал:
— Я заявляю без обиняков: организаторы вечера ввели нас в заблуждение.
— Слушайте, вы, не знаю как по имени… А зачем Булгарин едет ко мне? Пока завещание у меня, то есть в банке, оно выполняет свою функцию. Оно сработает после смерти Булгарина и накроет его убийц. Но если он заберет его с собой… Тогда в нем не будет никакого смысла! Зачем он едет ко мне?
Переворот был осуществлен блестяще. В мгновение ока команда «Дагсревюэн» переместила камеру и осветительные приборы к председательскому столу. И прежде чем кто-либо успел сообразить, что происходит, усач усадил растерявшуюся женщину в желтом на стул перед телекамерой. Рагнар Мюрму уже занял свое место, точно заранее знал, как будут развиваться события. Появилась на сцене и Эмили Ског.
— Понятия не имею, — сознался я. — Но только в ближайшее время вокруг этого «завещания» развернется настоящее сражение — начнется выяснение отношений между Булгариным и теми, кто за ним гонится. Хотите оказаться между ними? Хотите попасть под перекрестный огонь? Надо вам это? — Для большей убедительности я как бы невзначай извлек правой рукой из кармана пистолет и положил на сиденье рядом с собой. Лернер подумал и сказал заискивающим тоном:
Девушка с крестиком в полной растерянности стояла подле усатого.
— Вот вы правильно говорите. Я понял, что вы правильно говорите. Это их проблемы, а не мои. Пусть сами разбираются… Я-то ведь простой нотариус, меня попросили присмотреть за завещанием, я сделал это… И я понятия не имел, что это такая опасная штука… А вот вам-то зачем все это?
— Ты же обещал этого не делать, — говорила она. — Ты не имеешь права! Ведь это мы арендуем помещение. Интервью, если хочешь, можешь взять в коридоре.
— Это мое личное дело, — многозначительно ответил я. Звучало это солидно, но в то же время ничего не объясняло. А Лернер не решился расспрашивать дальше.
— Я сам знаю, что обещал этого не делать, — с улыбкой заявил репортер из «Дагсревюэн». — И все же я это сделаю.
Когда он сбежал по ступеням «Салют-Банка», неся в руках зеленую кожаную папку, я приветливо ему улыбнулся. Лернер тоже улыбался — облегченно.
Он сел среди троих интервьюируемых.
— Вот оно, — пропыхтел он, протягивая мне папку. — Все, я развязался…
Я услышал, как девушка с зелеными полосами на голове громко позвала Терезу Рённинг. Тереза с неохотой стала пробираться к столу ведущего, где уже работала камера.
— Мудрое решение. — Я покрепче сжал папку в своих руках. — Кстати, если вы сегодня увидите Булгарина, скажите, что «завещание» у меня. И что я буду ждать Олега Петровича в недостроенном цирке в шесть часов утра. Если у него возникнут ко мне претензии, там мы сможем их решить.
Ей сразу же освободили место, будто усач только и думал, как бы и ее показать в передаче.
— Хорошо, — пробормотал озадаченный Лернер, до которого только сейчас дошло, что избавление от зеленой папки не избавляет его от перспективы столкнуться нос к носу с Булгариным или его преследователями. И Олег Петрович при этом наверняка будет страшно зол на своего нотариуса. Однако зеленая папка была уже у меня, я швырнул ее на заднее сиденье «Оки» и поспешно нажал на газ, оставив Лернера стоять на ступенях банка и думать, к добру все это или нет.
Я заковылял к выходу. Ничего больше не хотелось ни видеть, ни слышать.
27
К тому же я заметил, что Туре тоже направлялся к дверям вслед за Стейнаром Бьёрнстадом.
Следующим по списку был Гиви Хромой. Время близилось к обеду, и я решил поискать Гиви в ресторанах, где он обычно проводил по три-четыре часа ежедневно. Проблема Хромого заключалась в том, что все дела он решал лишь после обильного застолья, а поскольку застолья имели склонность затягиваться, то времени на дела практически не оставалось.
У выхода в фойе я столкнулся с Акселем Брехеймом.
Я уже настроился было на то, чтобы грубо прервать процесс приема пищи Хромым, но неожиданно застал в ресторане «Эльдорадо» странную картину: Гиви сидел за столом в полном одиночестве. Да и стол выглядел бедновато: тарелка с какими-то зелеными листочками и бокал минеральной воды, которую Гиви пил с явным отвращением. За соседним столиком сидела свита Хромого в количестве пяти человек и с сочувствием смотрела на мучения своего шефа.
— Здесь встреча? — спросил он.
Я остановился в нескольких шагах от столика, но Гиви заметил меня, оживился и энергично замахал рукой, приглашая подойти поближе.
В этот момент Бьёрнстад и ударил Туре Квернму.
— Диета? — кивнул я на листья салата. Гиви Сморщился, как будто я наступил ему на любимую мозоль.
— Не спрашивай, не спрашивай, — пробурчал он. — Язву нашли у меня эти доктора, чтоб им неладно! Такие бабки им плачу, неужели не могли найти что-нибудь получше! А тут тебе — язва! Ни жареного, ни печеного, ни соленого… А что еще остается есть? — возмущенно спросил Гиви. — Это, что ли? — Его презрительный взгляд скользнул по салату. — Нет, я уже полчаса стараюсь это есть, но… Никак! Хочешь, съешь за меня?
Сам я этого не видел, только слышал, как вскрикнула какая-то женщина. Когда мы с Брехеймом подбежали, Туре уже поднимался с пола, а за Бьёрнстадом сомкнулись двери лифта.
— Я ему только вопрос задал, — всхлипнул Туре, стараясь восстановить дыхание.
— Я за другим, — сумел я наконец вклиниться в поток страданий на кулинарную тему. — Можно, я кое-что другое за тебя сделаю?
— Он ответил? — спросил Брехейм. Туре потер живот.
— Да, в каком-то смысле.
— Что такое? — удивился Гиви. — Что ты хочешь за меня сделать?
— У тебя проблемы с Кожаным, — заговорщицким шепотом сказал я.
После перерыва напряжение пошло на убыль. Ведущая решительно пресекала любые попытки свернуть дискуссию на тему о клубах знакомств. Дело ограничилось всего лишь несколькими вопросами к выступавшей, и встреча закруглилась.
— Это не проблемы, — махнул рукой Гиви. — Что это за проблемы? Тем более что Кожаного кто-то грохнул… но не я! — поспешно заметил он. — Не я.
Потом я оказался в коридоре в числе небольшой группы знакомых. Среди нас была и Тереза Рённинг. Она вся дрожала.
Свои же, наверное, и грохнули.
— Успокойся, — сказал Педер. — Все прошло отлично. Ты прекрасно справилась.
— А они думают на тебя. И не просто думают, а потихоньку готовятся устроить тебе новую пакость. Кое-что покруче того фейерверка в твоем офисе.
— Да меня не репортаж огорчает, — ответила она. — Просто уму непостижимо, как это всего за несколько дней нагромоздилось столько недоразумений. Непостижимо. Что мы наделали!
— Ты тоже знаешь, что это их рук дело? — изумился Гиви.
— Это в основном пресса виновата, — возразил Педер. — Пресса и Рагнар Мюрму.
— Они не скрывают. Они всем это рассказывают. Даже гордятся этим.
Мимо медленным шагом проходили супруги Ског. Эмили остановилась и сказала что-то на тагальском.
— Вот молодняк оборзел, — грустно произнес Гиви. — Я же хотел цивилизованно с ними разобраться. Того подрывника, которого Борода поймал, помнишь? Я же его не кончил. Просто хорошенько допросил, выяснил, кто это все устроил, да и посадил парня в подвал. До поры до времени. Хотел встретиться с Кожаным, пристыдить его, а парня представить как доказательство. Только вот Кожаный меня не дождался, помер Кожаный…
Тереза слабо улыбнулась и ответила тоже на родном языке.
— А парень все сидит у тебя в подвале?
Пребен Ског взял жену за локоть, хотел ее увести. Она воспротивилась.
— Сидит, что ему сделается, — меланхолически произнес Гиви. Диетическая пища и воспоминания о неразумном Кожаном навели на него хандру. — Так что ты там хотел за меня сделать? Парня, что ли, этого убрать? Да ну, зачем тебе мараться…
Внезапно появился Рагнар Мюрму.
— Немного по-другому, — сказал я. — Отдай мне этого парня. И больше не думай о людях Кожаного. Считай, что их вообще не существует в природе.
— Вот оно что, — протянул он. — Самые стойкие не сдаются.
— Не существует? — Гиви удивленно поднял брови. — Но они же есть, они никуда не делись… Ты знаешь, у меня был земляк, из Кутаиси, так однажды он так хорошо накурился конопли, что ему стало казаться, будто меня, Гиви Хромого, не существует, домов вокруг не существует, ментов не существует…
— Здорово вы этот спектакль организовали, отличное шоу получилось, — язвительно заметил Педер.
И надо сказать, Константин, это плохо для него кончилось. Потому что пришли несуществующие менты, взяли моего земляка под руки и потащили к себе… При этом в одном кармане у моего земляка было полно конопли, в другом — незарегистрированный ствол, на котором висело два мертвяка. Так что я не люблю впадать в иллюзии — того нет, сего нет…
Я взял его за руку: хотел успокоить. Но опоздал. Мюрму обдал Педера ледяным взглядом, но я видел, что он готов вскипеть.
Это не будет иллюзией, — пообещал я. — Просто поверь мне. Они больше не будут тебя беспокоить.
— Ага, — сказал он. — И ты туда же, а ведь ты женился на женщине, «импортированной» через «Филконтакт». Что-то у вас слова с делами расходятся. Разве тебе друзья не рассказывали, что эта девица в прошлом проститутка?
Тереза перешла в наступление:
— Если хочешь, делай, — согласился Гиви. — Конечно, у тебя тут какой-то свой интерес, но мне все равно… Хочешь — делай. А то у меня уже голова болит от всякой мелюзги, которая хочет воевать с Гиви, — Кожаный, Шелковый, Джинсовый, Атласный и какой там еще? А то еще появился такой — Хрюк.
— Мы и не утверждали, что девушки из «Филконтакта» проститутки, и ты это прекрасно знаешь! Мы выступали против того, как ты их рекламируешь, как пишешь о филиппинках, о нас, филиппинских женщинах.
Представляешь, Константин? Парня зовут Хрюк. Ну называли бы сразу «свинья».
— Разве я когда-нибудь писал о тебе в информационных материалах «Филконтакта»? — спросил Мюрму. — Покажи хотя бы одно место, где речь идет о тебе или о той, что стоит рядом. Я писал, что девушки, вступающие в наш клуб, милы и красивы, что они добропорядочны и высоконравственны. О тебе я такого никогда не говорил! Мне бы это и в голову прийти не могло.
Да и зарезали бы сразу. Ох, как мне это надоело, — Гиви сокрушенно покачал головой. — Иди, Константин, действуй. Ребята отдадут тебе того парня. Если он еще жив. Найдешь Бороду, скажешь, я велел…
— Большое спасибо, — сказал я.
Невысокий человечек с деголлевским носом заметно покраснел. Я вспомнил, как он действовал в старые времена, когда был специалистом в беге на восемьсот метров: до половины последнего круга держался среди замыкающих, а потом в его плотно сбитом теле словно бы происходил взрыв и он спуртовал. И еще я вспомнил тогдашнее выражение его лица. Яростное. Будто в каждом спортсмене, бежавшем впереди него, он видел не соперника в товарищеском соревновании на легкоатлетической дорожке, а личного врага. Как будто был готов скорее убить всех, кто раньше него вышел на финишную прямую, чем увидеть, как они побеждают.
— Большое пожалуйста, — отозвался Гиви. — Я не спрашиваю, кто тебе так разукрасил лицо…
— Ты утверждаешь, что тебе известно прошлое всех филиппинских девушек, вступающих в «Филконтакт», — сказал кто-то на ломаном норвежском. Это оказался филиппинец, который выступил в газете вместе с двумя супружескими парами. — Ответь мне тогда: а норвежских мужчин ты тоже проверяешь? Тут Мюрму взорвался:
— Столб, — ответил я. — Налетел случайно на столб. С кем не бывает?
— Ну вот, что я говорил! Оказывается, мужчины, которые ищут помощи у «Филконтакта», существа недостойные! Это коварные и мерзкие свиньи, они только и знают, что упиваются своим мужским превосходством и колотят собственных жен!
— Твое дело! — развел руками Гиви. — Столб так столб…
Он вперил взгляд в девушку с зелеными полосами на голове, которая до этого не произнесла ни слова.
Через сорок пять минут Борода запихнул на заднее сиденье моей «Оки» тощего и бледного как смерть пацана лет восемнадцати. Тот закрывал глаза ладонями — тусклое осеннее солнце казалось ему нестерпимо ярким.
— Надо же, — сказал Борода, ехидно усмехаясь. — Ты все еще жив. Видать, правду говорят про Филина…
— Вот ты, к примеру, — совсем раскипятился он. — Ей-богу, мир стал бы чуток лучше, если б ни тебя, ни твоих подруг-феминисток вообще не было. Если б не было всяких там женских обществ, женских фронтов и прочих красночулочниц, не было б и нужды в таких клубах, как «Филконтакт». Ведь вы же сами, ваши радикальные левацкие группы своей деятельностью и идеями подготовили для них почву, потому что вы создали у норвежских мужчин комплекс неполноценности. Какая еще альтернатива есть у тех, кто стал жертвой разрушения моральных норм у нас в стране? У тех, кто не может найти себе места в обществе, где гармоничная и прочная семейная жизнь считается чем-то постыдным, а доброта и уважение друг к другу чуть ли не противозаконны? Какие еще возможности у них есть, кроме как искать помощи там, где им ее окажут? Ответь мне, что плохого в том, что филиппинки приезжают сюда, выходят замуж и привносят в супружескую жизнь добрые католические нравственные начала, каковых у нас порою и не сыскать, разве что из-под ледника придется выкапывать. Они дают норвежскому обществу ту теплоту, в которой оно нуждается. Эти женщины проводят важную социальную работу в той области, где активистки женских движений несут одно только разрушительное зло.
— А что про него говорят? — спросил я, стараясь скрыть охватившее меня волнение. Словно каждые две секунды меня било разрядом электрического тока.
— Вот как, значит, ты на нас, филиппинок, смотришь, — сказала Тереза. — Как на работниц социального сектора, дескать, приезжайте и позаботьтесь о замордованных норвежских мужиках. Значит, смысл твоего бизнеса в том, чтобы сюда приезжали женщины и добровольно выполняли «общественно полезную работу», которую норвежки брать на себя не хотят. И на этом зарабатываешь.
— Говорят, что его подстрелили, — сообщил Борода. — Я сначала не поверил, но слишком уж много людей об этом говорит. И разные люди. Видать, правда… Не вечный же он, Филин. Всем приходит свой срок. Разве нет?
— Я с «Филконтакта» ничего не имею, — возразил Мюрму.
— Наверное, — пробормотал я.
— А сколько тебе дает бюро путешествий? Это вступил Туре.
— Да точно тебе говорю, — вдруг с неожиданной настойчивостью затвердил Борода. — У каждого свой срок. Если бы только его знать… Хотя лучше, если не знать, Чтобы не считать дни и минуты до конца… Согласен?
— Я тут немного посчитал, — продолжал он. — В год ты организуешь две групповые поездки в Манилу. В среднем, скажем, по восемьдесят человек. Это будет сто шестьдесят билетов в оба конца. Сорок членов клуба в год находят себе невесту на Филиппинах. Это дает по крайней мере еще сорок билетов в одном направлении. Учтем к тому же, что в Норвегии сейчас триста супружеских пар, познакомившихся через «Филконтакт». Мы знаем, что они покупают авиабилеты у тебя, когда хотят навестить семью жены или ее родственники приезжают сюда. Будем считать, что такие поездки они совершают раз в четыре года и едут вдвоем. Это дает еще сто пятьдесят билетов в оба конца. Сколько сейчас стоит билет? Девять тысяч крон? Значит, у твоего бюро годовой оборот в три миллиона — только на билетах. Для фирмы, в которой занят один человек, это не так уж плохо.
— Конечно, — автоматически сказал я и завел двигатель. Я не был сейчас в состоянии думать о сроках и счете дней, мне было достаточно четырех слов Бороды: «говорят, что его подстрелили». Машина двигалась рывками, я не мог понять почему, но затем сообразил — мне было радостно. Я искренне радовался тому, что Филин, вероятно, мертв. Это порождало надежду, это давало шанс…
У Мюрму на лице появилось такое же выражение, как тогда, на половине последнего круга в забеге на восемьсот метров.
И хотя солнце с трудом пробивалось сквозь завесу из суровых ноябрьских туч, на какой-то миг его свет показался мне невероятно ярким, столь же ярким, каким он показался похожему на скелет подрывнику, лежавшему на заднем сиденье машины.
В какой-то момент я даже боялся, что Туре побьют второй раз за сорок пять минут.
28
Подошла девушка с золотым крестиком на груди и предупредила, что всем пора уходить. Они закрывают помещение.
— У, черт! — изумленно выпалил официант «Золотой антилопы», когда я ввалился в зал, держа на руках тело подрывника. Оно было легким. Вот вам лучшая диета — неделя в подвале у Гиви Хромого.
Я повернулся к выходу.
Немногочисленные посетители завертели головами, разглядывая меня. Я улыбался направо, и налево, чувствуя себя почти кинозвездой.
Оператор из НРК как раз закончил съемку.
— Где они? — спросил я официанта сквозь зубы.
Усач как никогда злобно осклабился.
— Кто?
На улице перед Народным домом было по-зимнему темно и холодно.
— Гоша, Сыч и прочие…
Официант кивнул на дверь за стойкой бара. Туда я и направился. Дверь была закрыта изнутри, и мне пришлось пнуть ее пару раз, прежде чем мне открыли. Одновременно я увидел направленный мне в голову ствол пистолета.
Кажется, рука у Гоши больше не болела.
Педер сказал:
— Ты! — изумленно произнес он. — Опять!
— У нас сегодня после обеда были из полиции по делам иностранцев. Они не верят, что у нас брак не фиктивный. Утверждают, что мы поженились по расчету. Чтобы Леонарда могла получить вид на жительство.
— Держи! — сказал я в ответ и скинул ему на руки тело подрывника, который хоть и был в сознании, но никаких звуков не издавал и руками-ногами не шевелил. Этакий живой труп, который даже Гоша не сразу признал.
— Что и требовалось доказать, верно? — спросил я.
— Мать твою! — вырвалось у него, когда опознание состоялось. Гошу сегодня тянуло на восклицания. — Где ты его взял?!
— Это ты у меня спрашиваешь? — осведомился я, усаживаясь за стол и оглядывая разложенные на нем коробки с патронами и разобранный «Макаров».
— Черт побери! — воскликнул Педер. — У них нет никаких оснований копаться в моей личной жизни. Ищейки! Закон на нашей стороне. Какое дело этим чертовым сыщикам до того, спим мы с Леонардой или нет. В общем, они нас на беседу вызывают. Грозятся выслать ее из Норвегии, хотя мы и женаты.
Гарик правильно представлял себе ситуацию. Племя Кожаного схоронило своего вождя, а теперь готовилось к выходу на тропу войны. В углу с «Калашниковым» на коленях сидел Сыч, а рядом с ним стоял еще какой-то незнакомый парень в кожанке. — Здравствуйте, ребята, — сказал я им. — Не думал, что снова свидимся, но вот… — Я показал на подрывника. — Решил вам занести вашего человечка.
Гоша широким жестом смахнул патроны со стола, положил туда слабодышащего парня.
Пыл его улегся.
— Это же Ослик! — продолжал он удивляться. Ослик, который Гиви Хромого подорвал! Ослик, ты что, жив?! А мы-то думали…
— Да, и еще кое-что, — сказал он. — Я вот о чем подумал. Он сделался серьезным. Очень серьезным.
— Ослик не только жив, — перебил я. — Он еще и не проболтался Гиви Хромому, кто его надоумил подорвать офис. Да, Ослик? — строго посмотрел я на парня. Тот, видимо, не успел забыть то, что я упорно вколачивал ему в голову всю дорогу от Бороды до \"Золотой антилопы, и послушно кивнул. Это отняло у него последние силы. Он закрыл глаза.
— Мы исходим из того, — продолжил он, — что в тот вечер, когда Марио убили, убийца заметил, как кто-то направлялся к дому. И он решил подождать, так как увидел, кто это был, и собирался этого человека убить. Но знаем ли мы наверняка, что убить он хотел именно Марио? Ведь уже темнело, мела густая метель. Может быть, убийца видел просто смуглого человека с комплекцией, показавшейся ему знакомой. Возможно, он подумал, что это был ты.
— Не проболтался? — Гоша никак не мог поверить в такое счастье. — Не выдал. Ослик? Ну, мужик! Ну, крут!
Да, на улице перед Народным домом и вправду было по-зимнему темно и холодно.
— Гиви держал его в подвале, — сообщил я. — Круто на него нажимали, но парень не раскололся. И Гиви решил его отпустить. Он даже извинился.
— Побереги себя, — сказал Педер.
— Погоди, — подал Сыч голос из угла. — Если Гиви не узнал, что это мы подорвали его офис, если он не держит на нас зла — зачем он замочил Кожаного?
Они с Леонардой ушли. Я снова остался один.
— Да, — спохватился Гоша. — На хрена он Ваську замочил?! Мы такого не прощаем!
Одна мысль засела в голове и никак не отпускала меня: что убийца был в Народном доме сегодня вечером.
— А кто вам сказал, что это дело рук Гиви? — спросил я И посмотрел в глаза каждому из троих. Они ждали откровения. И я им это устроил.
— Гиви здесь ни при чем, — сказал я. У Гоши от напряжения отвисла нижняя челюсть.
Из афиши на стенде Киноцентра я узнал, что на ночном сеансе в «Верденстеатре» идет «Halloween» Джона Карпентера под норвежским названием «Убийца приходит ночью».