— Деньги, Ваня, решают все, — хмыкнул демон.
— Ладно, — кивнул Иван, решительно подтянув джинсы. — Сколько брать-то?
— Бутылок восемь, — задумчиво произнес демон, очевидно, что-то про себя прикидывая. — Или сразу десять.
Следуя по бугристой дороге к магазину, Иван размышлял о том, почему демон сам не может воды купить. Возможно не всесильные они все-таки, эти порождения зла? Вот хочется попить, а не можется. А помочь страждущему напиться — это ж вообще благое дело! Даже Галька так говорила, а она-то уж точно — девушка интеллигентная и образованная. Все-таки два курса МИФИ окончила, пока не слилась в крепкой дружбе с зеленым змием.
Заспанная продавщица в магазине отгрузила ему воду без особых разговоров. Только покосилась недовольно, да поинтересовалась, давать ли в комплекте с водой пакеты.
— Давать, — задумавшись на мгновенье, согласился Иван. — Мы ведь так, милочка, пешечком пришли.
С двумя черными пакетами и оттянутыми руками под недобрым взглядом охранника выбрался, наконец, Иван на свежий воздух. Огляделся по сторонам. Демона нигде не было.
— Эй, — осторожно позвал Иван.
За углом магазина во тьме что-то зашевелилось.
Иван смело свернул туда.
Поставил пакеты на асфальт, вытер набежавший пот со лба.
— Пей, — отдышавшись, предложил он. — Хорошая водичка, прямо из холодильника.
Демон зашуршал пакетами.
— Прекрасно, — удовлетворенно произнес он.
— Я пошел? — поинтересовался Иван с надеждой.
— Куда, Ваня? Дело еще не закончено.
— Что ж еще? — удивился Иван.
У его ног зажурчала, расплываясь черным пятном по асфальту, только что купленная вода.
Демон сунул ему в руку пустую бутылку.
— А теперь нам нужен бензин, — сказал он.
— Зачем? — испугался Иван уже по-настоящему.
— Сегодня мы зажжем с тобой костер, Ваня, — пояснил демон. — Ты ведь любишь большие костры?
— Я не могу, — затрясся Иван так, что едва не опрокинул пакет с бутылками. — Мне нельзя. Меня доктора лечили от этого. Мне даже Галька спички не дает!
— Со мной можно, — усмехнулся демон.
— Я не могу! Честное слово не могу!
— Помнишь, Ваня, домик дачный родителей твоих? — вкрадчиво напомнил демон. — Помнишь, как хрустели сгорающие доски? Как вокруг тебя кружились огненные мотыльки? В тот момент ты был настоящим, Ваня! Ты был повелителем огня, Прометеем! Помнишь ли ты?
У Ивана подкосились ноги. Он сел на корточки, спрятав в руках внезапно запылавшее лицо.
— Мне нельзя! — простонал он. — Не говори так! Мне совсем нельзя об этом…
— Ах, как лопались стекла, Ваня! — мечтательно произнес демон. — С таким серебристым веселым звоном… И запах, вспомни. Аромат мечтательности и размышлений, Ваня.
— Огоньки, — поднял голову Иван. — Много огоньков, скачущих, сливающихся, перетекающих друг в друга.
— Мириады волшебных огоньков, — согласился демон. — Хочешь посмотреть?
— Хочу, — вздохнул Иван. И почувствовал, как затряслись в предвкушении руки. — Очень хочу, друг мой.
Вадим Немченко
1
Крик терялся под высокими сводами ангара и многократным эхом отдавался в ушах.
Вадим брезгливо поморщился.
Парень, привязанный к стулу, оказался неожиданно голосистым и выносливым. А два часа долбанной воспитательной работы были потрачены впустую.
— Дальше? — деловито поинтересовался Сашок, поднимая налитые кровью глаза. Его пальцы нервно поглаживали сталистую проволоку. — Поехали?
— А смысл? — досадливо пожал плечами Немченко. — Давайте сюда девку.
Он присел на корточки, доставая сигареты.
За длительное время беседы лицо парня напротив превратилось в кровавое месиво. Сквозь местами уже спекшуюся маску проступал переломанный нос и губы, ставшие теперь чем-то черным распухшим страшным. Глубоко в прорезях маски лихорадочно метались обесцвеченные болью глаза.
А, симпатичный был мальчик, подумал Вадим. Жаль дурака. Чертовски жаль.
— Знаешь, друг, что теперь будет? — затягиваясь, произнес он.
Сашок позади фыркнул.
— Знаешь?
Черные корка на месте губ шевельнулась и выплеснула наружу кровь.
— Не слышу. Что?
— Мрази… — прошептал парень, однако выходило у него что-то вроде «ма-а-си».
— Значит, знаешь, — удовлетворенно кивнул Немченко. — У тебя хорошая сучка. Красивая. Породистая. Ты все еще раздумываешь о молчании? Или нет?
— Ма-а-си…
— Вот что я тебе скажу, друг, — Вадим внезапно ощутил усталость и тоску. — Люди не понимают насилия. Они смотрят его по телику, читают о нем в газетах, встречают на улице. Но это насилие их не трогает по настоящему. Ведь оно направлено не на них. Так… На кого-то… Кого-то нереального убивают, пытают, насилуют…. Каждый полагает, что его-то точно пронесет…. Конечно, он не такой, он счастливый… Верно? Ты ведь тоже так думал? Что родился под счастливой звездой?
Немченко несколько раз затянулся.
— Сегодня твоя звезда закатилась…. В общем-то, она закатилась еще тогда, когда ты первый раз засунул руку в мой кошелек. Подобная дискуссия с того несчастного момента стала лишь вопросом времени. Поэтому, давай на чистоту. Для тебя здесь все уже закончилось. Это не подлежит ни обсуждению, ни просьбам. Но ты еще можешь купить жизнь своей девки. Своей любимой, ни в чем, собственно, не виноватой женщины. Которая, как мы с тобой оба понимаем, просто проходила мимо. Я даже готов пойти на то, что бы отпустить ее за мои деньги. Ответь мне: ну, разве это не настоящий гуманизм?
Сашок позади фыркнул.
Парень молчал.
— Не хочешь, — грустно констатировал Немченко. — Тогда давай я тебе расскажу, что сейчас с ней случится. Для начала бабу твою используют по прямому женскому назначению, а потом ее будут резать. Медленно. С удовольствием. С перекурами и передышками. Видел когда-нибудь, что, на самом деле, у баб под кожей? Думаешь, любовь и красота? Нет, братишка…. Все, как у нас — одно большое сплошное дерьмо….
Парень безмолвствовал.
— И если ты не вмешаешься, ее сегодня тоже не пронесет. Она, как и все люди, сделана из обычных костей и мяса. Видишь, я с тобой полностью откровенен. А ты?
Бульканье крови.
— Ма-а-си…
— К черту! — сплюнул Вадим и отшвырнул сигарету, поднимаясь. — Где вы там?!
Девчонка уже не сопротивлялась. Она бессильно висела между Костей и Толяном, словно груда мокрого белья, развешанного между двумя крепкими столбами. Веревкой были руки.
Длинные спутавшиеся волосы, легкое платье. Красивое лицо с кровоподтеком на левой щеке. Лет девятнадцать. Хороша, подумал Вадим мельком. И ведь любит, его, падаль, любит. Как она вцеплялась Сашку в лицо? Как дикая кошка за котят. Ну, почему же всяким уродам достаются такие достойные женщины?
— Ну? — обернулся Немченко к парню. — Последняя возможность.
Вместо ответа проснулся телефон у него в кармане.
На втором такте мелодии из «Кармен» Вадим поднял трубку.
— Да? — произнес он, и в этот момент девчонка издала нечеловеческий, переходящий в ультразвук крик. Так обычно завывают корабельные сирены — тоскливо и протяжно, опустошающее безнадежно.
— Развлекаешься? — расслышал сквозь визг холодный голос Вадим. Этот проклятый Голос он хотел бы сейчас слышать меньше всего.
— Закройте ей пасть! — рявкнул Вадим, прикрывая трубку. — Ну?!
Выстрел гулко прозвучал в пустоте ангара.
Грузное падение…
Удаляющийся серебристый звон гильзы, скачущей по бетону.
У Вадима что-то оборвалось внутри. Он прикрыл глаза и несколько секунд постоял так, не оборачиваясь. Два часа…. Два, твою мать, моих часа…. Сорок тысяч долларов…. Все напрасно…
Немченко знал уже, что может увидеть, обернувшись.
— Опять твои остолопы напортачили? — сочувственно осведомился Голос в трубке.
Волна бешенства накрыла Вадима с головой.
ДВА МОИХ ЧАСА!!!
МОИ ДЕНЬГИ!!!
Он повернулся, вырывая пистолет из-за пояса. Его лицо свело судорогой от злости.
Девчонка лежала на полу, ноги ее были неестественно вывернуты, а около головы растекалась черная лужа крови. Сашок изучал ее с интересом из-за спины изуродованного парня, левый — Костик — тупо стоял, переваривая происшедшее, а правый — Толян — с довольным видом прятал ствол в кобуру подмышкой. Ослепленный бешенством Вадим увидел только его конопатое лицо с бородавкой на нижней губе, да раскинутые на полу ноги девчонки.
ДВА ЧАСА!!!
Его пистолет привычно дрогнул в руке, роняя гильзы.
На лбу Толяна лопнули кровью два волдыря, он поднял руку, недоуменно посмотрел на ладонь, ставшую красной и навзничь рухнул назад. Сашок с Костиком залегли. Остались только Вадим и его пленник, с искаженными болью прорезями маски, искаженными болью не физической, но душевной. На мгновение Вадим встретился с ним взглядом. Там была вся правда о жизни и смерти. Готовность к вечному Пути и нечеловеческое горе. И спокойная готовность уйти.
Люди иногда достигают предела чувствительности к физической боли. Но после пересечения предела боли душевной, тратить дальше время бессмысленно.
Я окружен идиотами, с ненавистью подумал Вадим и еще два раза нажал на курок.
И только когда выстрелы умерли в вышине ангара, поднял трубку.
— Да, — произнес он, выдохнув сквозь сжатые зубы. — Немного опять напортачили. Но теперь я готов поговорить.
— Давай-ка выйдем на улицу, — посоветовал Голос. — Подальше от вашего занятного шоу.
2
Солнечный день резко контрастировал с полумраком ангара. Вадим поморщился и невольно отступил в горбатую металлическую тень. Бабье лето, мельком подумал он. Лето мертвых молоденьких баб.
— Отошел? — отечески осведомился Голос.
— Почти. Что хотел?
— Сразу к делу, Вадим. Мне нужен один товарищ. Очень нужен. Уверен, ты сумеешь его для меня найти.
— С какой стати? — буркнул Немченко.
— А наша дружба?
— Ты о чем?
— Понимаю, — ответил Голос после паузы. — Иногда разочарование готово свести с ума. Зря потраченное время, нервы… А, знаешь ли, ты вообще все это зря затеял. У парня денег не было. Он и в самом деле не знал, куда они делись. Он не соврал тебе ни полслова. На твои деньги теперь бомжи у Казанского вокзала бухают, те, что уперли его кейс.
— Мой кейс, — машинально поправил Немченко, и тут до него дошло. — Откуда ты знаешь?!
— Есть многое на свете, друг Горацию, что и не снилось нашим мудрецам, — нараспев процитировал Голос, хмыкнув. — Я очень многое знаю, Вадим. А ты опрометчиво отказываешься от моей дружбы.
У него перед глазами встали безвольно раскинутые ноги девушки на бетонном полу ангара. Девятнадцать лет. Немного младше моей Машки… Еще плюс один грех на душу.
— Я смогу их найти? Твоих якобы бомжей…
— Со мной ты сможешь все, Вадим.
Немченко облизал пересохшие губы.
— Зачтено, — кивнул он. — Что за товарищ тебе нужен?
— Паренек один шустрый, — сказал Голос. — Живой и невредимый. По своим каналам я выяснил его имя. Он очень опасный человек, а теперь в бегах.
— Убил кого-то? — поинтересовался Немченко.
— Нет еще…, — с сомнением произнес Голос. — Но убьет, в этом я совершенно уверен. Только есть у меня к тебе огромная просьба. Ради бога, Вадим, не посылай на его поиски своих тупорылых костоломов….
— Договорились. А бомжи?
Голос на мгновение словно бы задумался.
— Самое начало второго пути, — ответил он. — Под платформой. Их трое, а то, что можно еще считать женщиной — четвертая, спит на твоем кейсе, ножкой во сне подергивая.
У Немченко перехватило дыхание от злости.
— Понял, — еле сдерживаясь, произнес он. — Жду на почту материалов по твоему интересу.
Захлопнув телефон, Вадим рванул дверь ангара на себя.
Костик с Сашком замерли с трупом парня над разложенным на полу полиэтиленом. Сашок опасливо поднял голову.
— Саня! — рявкнул Немченко. — Быстро с двумя нашими на Казанский вокзал! Начало второго пути. Полчаса тебе хватит?
— Я хотел бы с Толяном проститься, шеф, — растерянно пробормотал Сашок, не меняя позы. — А то совсем не по-человечески как-то…
— Езжай, езжай, — перебил его Костя, иногда соображавший быстрее. — Я тут и один управлюсь.
Беглец
1
Лес оказался совсем небольшим.
Минут через десять он вышел на опушку, ежась от холода. Мокрая и высокая трава превратила джинсы в тяжелые мокрые доспехи, да и сам он себе напоминал бойца, возвращающегося домой с нелегкой войны. С победой ли? Он не знал.
Хотя, судя по тому, как и где очнулся, вряд ли.
Впрочем, о том, где находится этот дом, он тоже не имел ни малейшего понятия. Память подсказывала — в Москве.
Впереди была дорога.
Редкие машины поносились по мокрому асфальту под светом не менее редких фонарей. Присев на корточки, он вгляделся внимательней и чуть слышно рассмеялся. Троллейбусные парки в деревнях не строят, как, впрочем, и хороших асфальтовых дорог.
Город. Москва? Память молчала.
Через несколько шагов к дороге ноги провалились в воду. Он присел, раздвигая траву и склонился, пытаясь разглядеть собственное отражение. Ничего, кроме неясного белесого контура, его глаза, уже привыкшие к темноте леса, увидеть не смогли. Ладно, подумал он. Главное сейчас — постараться привести себя в порядок. Уничтожить следы ночного пребывания с негостеприимном лесу.
Морщась от пронизывающего холода, он умылся ледяной водой, старательно отдирая спекшуюся корку на лбу. Получалось плохо, но показаться в таком виде на дороге — значило оказаться в милиции. Что такое милиция, он почему-то помнил.
Впрочем, он вообще помнил многое. Множество лиц. Высокие многоэтажные дома. Красивые машины. Чью-то дачу за высоким сетчатым забором. Большой стол со странной стеклянной конструкцией посредине.
Он прикрыл глаза, пытаясь вытащить из памяти еще хоть что-то.
Улица.
Множество машин перед подъездом.
Надпись на фасаде.
Номер квартиры? Сейчас… сейчас…. Сто…. Сто четырнадцать.
Дом?
Так, подумал он, тщательно проверяя карманы.
Ни документов, ни денег. В заднем кармане джинсов пальцы нащипали смятую бумажку — бесполезный магазинный чек. Разгладив его, он попытался разглядеть сумму. Ого! Почти шесть тысяч! В прошлой жизни у меня, оказывается, водились деньги.
В кармане рубашки что звякнуло.
Там он почему-то обнаружил наручные часы.
Достал, повертев в руках.
Обычные электронные «Сейко», но за них его наверняка довезут до дома.
Он сел, подняв голову к низкому облачному небу. Его лицо расплылось в улыбке. Шансы выбраться оставались.
2
Первая машина шарахнулась от него, словно от прокаженного. Вторую он ждал еще минут десять. Третья машина, синие «Жигули», вроде бы сбросила скорость, но потом прибавила газу и унеслась прочь. Только четвертая, когда он уже окончательно замерз, старая белая «Волга», взвизгнув тормозами, остановилась.
Водителем оказался пожилой дядька, вполне приятной наружности, с крепкой вонючей сигаретой в зубах.
— Эк, тебя, парень, — только и сказал он. — Побили от души.
— Деньги забрали, есть только часы.
Водитель оглядел его с ног до головы.
— Да садись, ладно, — наконец, сказал он. — Далеко ехать-то?
Память немедленно проснулась. Тот же самый многоэтажный дом, машины у подъезда, вывеска с надписью на фасаде. Он вслух прочитал адрес. Водитель присвистнул.
— Ну, ладно, — сказал он. — Свет не ближний, но поехали. Тебе сейчас все равно хрен, кто поможет. А мне все одно до утра кататься.
Он сел на переднее сиденье и вытянул ноги к завывающей печке. Его трясло мелкой неприятной дрожью.
— Может, в больницу тебя? — усомнился водитель. — Кости-то хоть целы?
— Мне надо домой.
Домой, переспросил он сам себя. А дом ли это?
Впрочем, это я совсем скоро узнаю.
Он откинулся в кресле и закрыл глаза, обдуваемый горячим воздухом.
А память вдруг выкинула его словно в кинотеатр. Он оказался в первом ряду пустого погруженного в темноту зала, откуда-то сверху лился свет, а на огромном экране внезапно появилась огромная надпись «Максим Дронов». Несколько мгновений надпись висела на темном фоне и вдруг темнота лопнула, разливаясь красками. Экран надвинулся на него, и он оказался внутри сидящего спиной к залу человека.
Но теперь он точно знал свое имя.
Максим, прошептал он. Я — Максим Дронов.
Я сижу напротив зеркала и вижу свое лицо.
3
Он сидел, бесцельно листая страницы телефонной книжки. Он даже вспомнил, вдруг, откуда она у него появилась: ее подарила Алена на заре их отношений под Новый год вместе с карманным калькулятором, визитницей и ежедневником. Все — в толстой черной папке на молнии. «Самому дорогому и предприимчивому бизнесмену», — сказала Алена, вручая подарок и улыбаясь. Было тридцать первое декабря, и впереди их ожидала длинная ночь. А за окнами падал сказочный новогодний снег.
Он вспомнил, как здорово Алена умела улыбаться, и немедленно ощутил желание ей позвонить. Напрягся, в закоулках памяти выискивая телефон, но вместо номера внезапно вспомнил, что Алена — замужем. Давно и бесповоротно. Даже, вроде бы, дети есть.
«Интересно, — подумал Максим, — почему память все время уводит мысли в сторону?» Казалось бы, сиди и думай, как вывернуться на этот раз. Звони кому-нибудь, договаривайся, делай что-то… Сколько раз я уже выворачивался? Сто, двести? Пятьсот?
Он поднял голову и посмотрел на себя в зеркало. Критически оглядев лицо, в который раз подивился, как писатели умудряются описывать своих литературных героев: там, волевой подбородок, стальные глаза и все такое. А чем отличается волевой подбородок от обычного? Стальные глаза от просто голубых? Меня было бы невозможно описать, подумал он даже с какой-то гордостью. Обычные губы (может быть, чувственные?), обыкновенные человеческие скулы (решительные?), широкий (мужественный?) прямой нос. Все как у среднестатистического человека. Даже глаза у меня какого-то непонятного цвета: то ли серо-голубые, то ли голубовато-серые. Прямо-таки рядовой мистер безликость.
Хотя он знал, что это не так.
Девушкам его лицо почему-то нравилось, а Алена, например, не называла его иначе, как «мой красавчик». Впрочем, после их скандального расставания, терминология, почему-то, поменялась, и красавчик незаметно превратился в урода. Поэтому он считал, что Алениным мнением можно пренебречь. Оттого, что было оно, это мнение, мягко говоря, чересчур пристрастным. Слишком эмоциональным, что ли…
Была еще одна причина, по которой Максим не мог считать себя безликим середнячком. В его понимании, так мог бы называться человек, который ничего толком не умеет. А он, слава богу, за свои двадцать четыре года научился многому.
Иногда даже подумать страшно, чему.
Он потер свой обыкновенный лоб и вновь посмотрел на книжку. Ничего не выйдет, подумалось с внезапным отчаянием. Мне не поможет НИКТО. Никто, ни один человек, не поможет специалисту по всем вопросам, предателю и крысе Максиму Дронову. Крысой его назвал Семен два дня назад. Семен стоял и, поставив ногу на подножку джипа, облокотившись на полуоткрытую дверь, говорил: «Ты — крыса, Макс. Понимаешь, что ты хочешь сделать? Ты хочешь предать всех нас, своих друзей. Думаешь, у тебя есть кто-нибудь ближе? Нет, Макс. Нету. Маманя твоя от тебя откажется, когда узнает, чем ты тут занимался. Ты хочешь бросить все и уйти? Что ж, вали. Устроил истерику, тоже мне. Как баба. Неужели ты думал, мы из любопытства тут лабораторных крыс разводим? Или с целью увеличения их поголовья? А свинья, Макс? Неужели ты не знал, что ближе всего к человеку — свинья?» Солнце дрожало, переливаясь в лобовом стекле, и слепило глаза, а Максим стоял на ватных ногах, и в голове у него крутилось только: «Друзья? Какие вы мне, к черту, друзья? Обвели вокруг пальца, как тинэйджера. Светоч знания, храм чистой науки… И, после всего этого дерьма… Вы мне… Друзья?!»
— Так, что? — спросил Семен. — Уходишь?
Максим с трудом разлепил внезапно пересохшие губы:
— Да.
— Не слышу?
— Ухожу, — громко произнес он, но голос его дрогнул.
Семен смерил его взглядом, плюнул под ноги и прицедил сквозь зубы: «Тогда на днях обсудим».
Поднялся в кабину, захлопнул дверь и уехал.
И никто не сказал ни слова.
Никто, ни Гера, стоявший рядом и больше всех остальных вешавший ему лапшу, ни Николя, куривший на лавке, Николаич, с которым они вместе пропили не одну сотню баксов, ни Шура, с отрешенным видом маячивший в дверях и прекрасно знавший, мерзавец, еще тогда, в самом начале знавший, что и как происходит. Они его похоронили уже тогда. Они, его друзья, с которыми он делил все эти проклятые пять лет, его предали. Вернее нет, они просто отвернулись и сделали вид, будто ничего не случилось.
Потом нависшую, удушливую, ватную тишину нарушил Гера.
— Вали, Макс, — сказал он хрипло и положил руку ему на плечо. — Собирай монатки и вали куда угодно. Иначе они тебя пришьют…
Он скинул руку с плеча и обвел их взглядом.
— Что же вы молчали?! — сказал Максим и внезапно с ужасом услышал в своих словах ненависть. — Почему вы молчали?! Ведь мы же собирались все сделать вместе! Ведь мы решили уйти все! Или для вас это новость?!
Они отводили взгляд, стеснялись.
— Уйти решил ты один, — произнес Николя, старательно глядя перед собой. — А меня работа устраивает.
— Да ты что?! — почти закричал Максим. — Мы же с тобой вчера только все обсуждали! И ты же сам мне сказал… Колян! Очнись! Это — работа?! Это — убийство!
— Никто не заплачет из-за десятка загнувшихся наркоманов, — поднял наконец Николя голову. — Подумаешь, делов-то…
— Делов? А сто за неделю — не хочешь?! Мы же вместе с тобой читали сводки!
— А что сводки? Может быть, они совсем и не «Сигму» кололи…
Максим обвел их взглядом.
— Ладно, — после паузы произнес он. — Я все понял. Страх за свою шкуру сильнее какой-то морали. Вернее, мораль просто хреново оплачивается, — ему хотелось наброситься на них и бить, кромсать, разрывать. А больше всего хотелось сесть прямо здесь, на стоянке, и заплакать от бессилия. — Да, такого я не ожидал от вас, дорогие мои друзья…
Он вспомнил те свои ощущения, и грудь перехватило комком ярости. Стало даже трудно дышать на мгновение. Самое страшное, когда предает друг. А когда это происходит сразу с тремя… Он постарался затолкать внутрь эти мысли, пока не стало еще окончательно плохо. Плохо до неотвратимого желания наложить на себя руки.
Хотя, может быть, ты сам виноват?
Если трех друзей вдруг начинаешь считать предателями и врагами, может быть дело в тебе самом? Нет, ответил он сам себе. Со мной-то, как раз все в порядке. Я никого никогда не предавал.
Пытаясь сосредоточиться, он вновь всмотрелся в зеркало и вдруг вспомнил лицо Семена. Да, вот уж точно, волевой подбородок, злые губы, орлиный нос. Рыцарь без страха и упрека. Крыса. Его передернуло.
Мысли имеют странную привычку двигаться по кругу.
Едва он подумал о Семене, память вновь услужливо окунула его в тот проклятый день. «Как там было?» — подумал он, пытаясь вырваться из замкнутого круга воспоминаний. Скажи мне кто твой друг, и я скажу, кто ты… Неужели я такой же подонок? Он подмигнул отражению. Да, наверно, такой же…
Самым плохим во всей ситуации было то, что он остался один. Совершенно и абсолютно один. Не дай бог, узнает мама, мельком подумал он. Для нее это будет страшный удар. Впрочем, удар ее ожидает в любом случае. Он представил, как им сообщают о его смерти, и его обдало холодом. Мамочка… Мама… Господи, какой же я дурак все-таки!
Меня не отпустят. Даже если я рвану в Антарктику на попутных собаках. И дело не в том, что я решил уйти, все бросив, и, что самое плохое, даже не в том, что я — крыса. Я слишком много знаю. Я слишком много умею. Я, оказывается, слишком умный.
А интересно, кто останется после, вместо меня? Гера? Да, наверное, он. У него не слишком много в голове, но уж исполнительность… Горы ради денег свернет. Ведь главное-то уже сделано. Все налажено, поставлено и запущено. За машиной надо только присматривать. И изредка менять зарвавшийся мотор.
Думай! Черт возьми, думай!
Нет, в это дело не захочется лезть никому. Даже стриженные отморозки прекрасно понимают, что такое цех по производству синтетического белого счастья. И какие люди за этим стоят. И насколько быстро в этом бизнесе отрывают головы. Боже, ну, почему я пошел на химфак?! Как же хорошо живется религиоведам!..
Хватит, распускать сопли! Сосредоточиться!..
Кто же поможет?
Ремба? Не полезет. Может, Снайпер? Нет, испугается. Туча? Он, наверное, смог бы. Хм… Но ради меня…. Да, и в Москве его до сих пор нет. Кому же, черт, продаться с потрохами?
Память листала страницы.
Всплывали и исчезали какие-то лица, люди, моменты и эпизоды из жизни — все это таяло, клубилось и путалось в бесконечном хороводе. Кто же? Кто? Кто спасет молодого гения?
И тут Максима осенило.
Воспоминание было ослепительно ярким, как вспышка стробоскопа.
Бар… Он и старина Джордж…. О чем он тогда рассказывал? Ага…. Какое-то охранное агентство… Тарас…. Как его? Как же его фамилия, Господи? Максим уставился на свое отражение. Ну? Ну, вспомни! Честное слово, брошу пить и встану на лыжи, если ты, организм мне сейчас поможешь….
Память отозвалась.
Старина Джордж за кружкой пива рассказывал, что некий Тарас Петровский, дядька из охранного агентства, очень интересуется химией. Прямо-таки до судорог. Что-то, якобы, надо там ему синтезировать. Тогда еще, помниться, я удивился, зачем охраннику химия.
А потом они встречались в баре, на нейтральной территории.
Этот, Петровский и Джордж-бродяга.
Попили кофе, потрепались ни о чем и разошлись.
Максим напрягся, но ничего больше в голову не приходило. Он даже не мог вспомнить, как этот Тарас выглядел. Вроде серьезный дядька с брюшком и пушистыми казацкими усами. Или усы были не у него, а у Тараса Бульбы? Да, черт, какая разница…
На мгновение мелькнула здравая мысль. Охранное агентство… Они ведь тоже побоятся. Им тоже дорога жизнь, их семьи и дети. Но это ведь лучше, чем ничего! Лучше, чем сидеть и ждать проклятого звонка! Давай, парень! Пытайся! Пробуй!
Он лихорадочно перелистал книжку. Где же Джордж записал его телефон? Где-то же было, точно. Номер, написанный фирменным корявым почерком, Максим обнаружил почему-то на форзаце. Семь лаконичных цифр зелеными чернилами. Цвет надежды — зеленый? Секунду он размышлял, почему, вдруг, у Джорджа оказалась под руками именно зеленая ручка. Потом подвинул к себе телефон и слегка дрожащими пальцами набрал номер.
Ответили ему сразу.
— Алло?
— Тараса будьте добры.
— Минуточку.
Очевидно, Тарас изволил кушать. Там в трубке что-то заворочалось, потом раздался щелчок и секундное чавканье.
— Д - да?
— Тарас?
— Я.
— Добрый вечер. Вы меня, наверное, не помните, я — Максим. Максим Дронов, химик, друг Георгия. Мы еще встречались в кафе на Садовом кольце пару недель назад.
Секундная пауза и вдруг голос стал четким, словно Тарас собрался.
— Я помню, — коротко сказал он.
— Жора говорил, что вам нужна какая-то работа. Тогда мы с вами и не поговорили толком. А сейчас у меня появилось окно. Может быть, встретимся, обсудим?
— Когда?
Максим помедлил.
— В принципе, у меня есть время сейчас, — наконец сказал он, бросив взгляд на часы. Было десять минут девятого. Откажет, мелькнула безнадежная мысль. — Хотя, можно и завтра…
Тарас, очевидно, тоже посмотрел на часы.
— Сейчас. Где? — коротко спросил он.
В душе Максима что-то зазвенело.
— Знаете «Спорт бар» на Новом Арбате? — спросил он.
— Да.
— Через сколько сможете там быть?
Пауза.
— Через сорок минут, — сказал Тарас. — Но говорить будем в машине. Буду ждать напротив входа, черный «Мерседес», 140-й кузов.
— Там их обычно много.
— Таких — нет. Так что, договорились?
— Договорились, — сказал Максим, а на том конце положили трубку.
Еще слушая короткие гудки, он поймал себя на мысли, что глупо улыбается. Максим опустил трубку и посмотрел в зеркало. Улыбка оказалась не такой уж и глупой. Она была жестокой, холодной, но уж никак не глупой. Так, наверное, мог бы улыбаться Семен, вместе со своим волевым подбородком, злыми губами и стальными глазами. Конечно, если бы вообще умел улыбаться. Семен… Крыса…
4
— Парень, эй, парень, — кто-то тормошил его за плечо.
Он поднял голову, потирая глаза.
— Приехали, — произнес водитель. — А ты здоров спать. Как сел, так сразу и вырубился. Я уж не стал тебя будить. Дай, думаю, поспит человек, и так ему досталось по полной программе.
Максим оторвал спину от кресла и сел, облизав пересохшие губы.
— Приехали? — тупо переспросил он, оглядываясь.
— Все как ты говорил, — ответил водитель с оттенком гордости.
— Спасибо вам, — кивнул он, открывая дверь. — Вы, считай, мне жизнь спасли.
— Ну, что ты, парень, — растроганно произнес водитель. — Как звать-то тебя?
Он оглянулся через плечо.
Мгновение подумал.
— Максим, — ответил он почти уверенно. — Максим Дронов.
— Знаешь, что, Максим, — сказал проникновенно водитель, — постарайся-ка ты больше не гулять один в Битцевском парке. Я, если честно, там очень редко езжу.
— Договорились.
Через мгновение Максим остался один у подъезда, провожая взглядом удаляющиеся огоньки стоп-сигналов. Огляделся, вспоминая. Дом был именно тот.
Длинный девятиэтажный с кое-где еще светившимися окнами. Он посмотрел на часы. Было четыре часа утра.
Мой ли это дом?
Почему же память мне про это не рассказала?
Хотя я и так вспомнил многое, подумал Максим. Какой-то недруг Семен, Тарас Петровский, некий Джордж. Кто все они? Он попытался вспомнить телефон из записной книжки.
Тщетно.
Что со мной случилось? Как я оказался в Битце? Или это сделал угрожавший мне в прошлой жизни Семен?
Максим вспомнил боль и кровь, застилающую глаза. Лиц он не помнил, только руки, злые, решительные. Потом ослепительная вспышка перед глазами. Сильный удар, сбивший с ног, вниз, на серую землю. Потом наступила тишина. Угольно черная темнота медленно наползала со всех сторон. И последнее, что он помнил — кто-то присевший рядом на корточки.
Семен? Он?
Вопросов больше чем ответов, подумал Максим. И, вообще, пока у меня в багаже одни только светлые, жизнеутверждающие воспоминания. Он вспомнил вспышку перед глазами и непроизвольно передернул плечами. Не дай бог кому такие воспоминания пожелать. Только, злейшему врагу, быть может.