– Видите ли, сударь… Долгие годы бился я над загадкой саркофага и ныне могу лишь сказать, что, скорее всего, никаких Олоси и Олосо не было… Да-с… Этот предмет… Говоря языком вашего времени, это – некий генератор, выполняющий желания. Что-то, запечатленное в легенде как ужасный монстр, угрожало древним жителям Нан-матоли, и артефактус исполнил их желание, устранив угрозу.
Когда возмущенные туземцы пытались напасть на наш экипаж, извлеченный из Священного колодца саркофаг выполнил желание кого-то из моих спутников.
А затем… Затем он выполнил мое желание…
Граф сбился, сухо кашлянул и продолжил:
– Я установил следующее: артефактус действует только, так сказать, «в сухом» состоянии. Залитый морской водой, он словно бы спит. Происхождение его мне не ясно, тут я выдвигал различные гипотезы, даже одно время думал, что это – изделие инопланетных обитателей. И наконец: он сам выбирает, чьи желания исполнять. В этот момент из отверстий, вот этих, по бокам, выходит белый не то дым, не то пар, образующий фигуру, подобную человеческой, видимо, своеобразный портрет того, чье желание исполняется в данный момент…
Митя отошел от ящика с артефактусом, и вдруг поймал себя на мысли, что совершенно успокоился.
– А где вы путешествовали? – спросил он у графа, погрузившегося в размышления.
Вздрогнув, Торлецкий бережно закрыл крышку ящика, повернулся к Мите:
– Я, без преувеличения, объездил весь свет! В поисках ответов на терзавшие меня вопросы я побывал и у тибетских лам, и у старцев в уединенных скитах, затерянных в сибирских горах… Америка, Азия, Африка… Сотни встреч, сотни бесед, сотни вопросов – и ни одного ответа!
И повсюду за мной, словно злой рок, катилась волна ужасных событий, вызванных катастрофой, случившейся с нашим Отечеством.
Войны, революции, мятежи… Это жуткое оружие, которое люди принялись изобретать с увлеченностью маньяков, помешанных на смертоубийстве… Смерть шла за мной по пятам! Она собирала обильную жатву, но никогда не приходила ко мне. Это ужасно!
В трескучие морозы зимы сорок первого года, когда бронированные армады германцев стояли в двадцати верстах от Москвы, я вступил в ополчение, дабы с честью отдать Родине свой главный долг. И что же?! Из нашей дивизии в живых осталось менее сотни человек – все израненные, изможденные, а на вашем покорном слуге не было ни единой царапины!
Потом была Победа сорок пятого, и я, отслужив Отечеству, вновь пустился в странствия, и вновь там, где я оказывался, гремели выстрелы и лилась кровь. То, что вы, пардон, ваши родители и их современники называли освободительными движениями… Туземцы, вооруженные автоматическим оружием, артиллерией и авиацией, – это кошмар, который и не снился художникам-баталистам. Сударь, вы видели полотно Верещагина «Апофеоз войны»?
Митя кивнул. В прошлом году их класс водили в Третьяковку, и он хорошо запомнил эту жуткую картину – гора черепов и черные вороны в зловещем небе…
– Так вот! – продолжил граф с непонятным оживлением. – Нечто подобное мне довелось лицезреть в реальности.
Со временем я понял всю тщетность моих исканий. Кроме того, несмотря на бессмертие, тело мое менялось – иссушились кожные покровы, в зубах, ногтях и белках глаз накопился фосфор, который светится в темноте…
Торлецкий замолчал, запахнул полы халата, повернулся к Мите:
– Впрочем, довольно обо мне! Расскажите лучше, кто вы и как сюда попали. У меня в последние годы – пост-пе-рес-тро-еч-ный период, да? – было мало собеседников…
Мите вдруг стало стыдно. Вон граф все о себе рассказал, да такое, чего вообще никому не говорят, а он даже не представился…
Выпрямившись, Митя сказал:
– Н у, это… Меня зовут…
От этого детского лепета стало еще стыднее. «Да что я, как первоклассник!» – разозлился на себя Митя и громко отчеканил:
– Дмитрий Карлович Филиппов! Ученик восьмого класса.
И, подобно графу, сопроводил свои слова резким кивком головы, мол, честь имею.
– О, так вы – гимназист! – улыбнулся граф и тут же поправился. – Я хотел сказать: школьник… А как вам удалось отыскать вход в мои подземелья? Не клад ли, часом, вы искали?
– Нет, что вы… Я… Цветок вот… – Митя вновь начал мямлить и вдруг понял – сейчас он расскажет бессмертному графу все: и про Теплякову, и про Мишгана, и про венерин башмачок…
…Когда Митя замолчал, граф, на протяжении всего рассказа хмуривший брови, топнул ногой:
– Ну, это возмутительно! Я считал себя в курсе происходящего, но не мог и вообразить, что в современных гимназиях… школах… процветает настоящий бандитизм. Безобразие! Что же ваши педагоги? Попечители? Куда смотрят инспекторы из Министерства образования?
– Я… Я не знаю… – развел руками Митя, с трудом пытаясь вспомнить, кто такие попечители и инспекторы. – Ну, учителям это не надо, у них зарплата маленькая… Мама говорит: удивительно, как они вообще не бросают школу.
– Несчастная страна, несчастное время… – граф взялся за голову и принялся нервно расхаживать по комнате. – И во всем этом виноват я! Я! Господи, какое это наказание – жить вечно и каждый миг испытывать вину за прожитое…
– Не расстраивайтесь! – попробовал Митя утешить графа. – Ну вы-то тут при чем? У нас же этот… переходный период…
– Нет! – вдруг скрипуче выкрикнул граф. – Я этого так не оставлю. Помочь всей России не в моих силах, но вам, вам, Дмитрий Карлович, я помогу обязательно!
– Эт-то как?.. – озадаченно посмотрел на раскипятившегося графа Митя.
Тот вонзил пылающий зеленым ноготь в заплесневелый потолок и выдал:
– Дуэль! Этого мерзавца необходимо проучить, поэтому – дуэль! Учитывая ваш юный возраст – без оружия, так сказать, на кулачках, но по всем правилам дуэльного кодекса!
«Ага… – подумал Митя, представив, как Дыня с Тыквой держат его, Иголкин пинает сзади по спине, а Мишган бьет кулаками в лицо. – Дуэль – это здорово. Но лучше все же с оружием. Р-раз! – и Мишаган насквозь…»
И тут же Митя понял: убить человека он не сможет. Ни за что, пусть даже этот человек – Мишган Калачов.
Граф, заметив на Митином лице сомнение, понизил голос:
– Э-э-э? Дмитрий Карлович, вы, как я понимаю, отнюдь не воинствующий субъект, ведь так? С большим удовольствием окажу вам услугу, обучив нескольким весьма эффективным приемам английского бокса и созданной нашими соотечественниками Спиридоновым и Ощепковым борьбы самбо…
– Да не, не надо… – грустно покачал головой Митя. – Их все равно пятеро будет. Не смогу я…
– Пятеро?! – вскричал граф, потрясая костлявыми руками. – Ну уж нет! В таком случае я иду с вами, сударь! Посмотрим, чья возьмет…
Тут уже настала Митина очередь кричать и махать руками:
– Да куда пойдем-то? Что вы не в свое дело… У него, у Мишгана, братан… Сам Калач! Он же бандит, этот, как его… пахан, у него и пистолет есть!
Удивленно уставившийся на вопящего Митю граф при слове «пистолет» хищно оскалился, пошарил на полу и торжествующе воздел руку с револьвером, покрытым опушкой из пыли («Так вот обо что я споткнулся!» – догадался Митя):
– Вот! «Смит-и-Вессон», русская модель, стоял на вооружении жандармского корпуса. Я из него пытался… Впрочем, неважно. У меня есть и другое оружие, но и это – еще вполне ничего. Смазать, перезарядить – и хоть сейчас в бой. Зло, Дмитрий Карлович, обязательно должно быть наказано. Надаем по шеям вашему обидчику и его миньонам, а если вмешается этот разбойник, его старший брат, окоротим и его, да-с! И по шеям, непременно по шеям…
* * *
Домой Митя вернулся поздно, опоздав к ужину. Мама поворчала на него, пообещав обо всем рассказать отцу, когда тот приедет из командировки. Потом, усадив сына за стол, она села напротив, подперла голову рукой и, наблюдая, как Митя с аппетитом уминает котлеты с жареной картошкой, сказала:
– Мить, вот ты опять в парке пропадал. Один. Ты мне скажи – почему у тебя друзей нет совсем? Ведь нельзя же так. Мы в твои годы…
– Ну, мам, я не один. Я со Старым Гномом… – прошамкал Митя набитым ртом.
– Во-во! – мама нахмурилась. – Именно что со Старым Гномом! Картина маслом: «Мальчик и его лучший друг ежик»… Я сегодня маму Иры Самойловой встретила. Она говорит – смеются над тобой в классе. Мить, ну что ты, а? Ты ж у нас – умный мальчик, коммуникабельный. Может, тебя обижает кто-нибудь? Может, случилось что-то? Ну не молчи, Митя!
Да, «не молчи!»… А что тут скажешь? Митя шмыгнул носом и сказал то, что должен:
– Не, мам, все нормально. Просто там, на уроке, смешной момент был, вот все и смеялись. А Самойкина мама перепутала что-то. Все нормально…
– Ну, как хочешь… – разочарованно покачала головой мама, убрала опустевшую тарелку в раковину и пошла в зал, на прощание бросив:
– За компьютером чтобы не больше часа, побереги глаза! И перед сном долго не читай, слышишь?
– Да слышу я, слышу! – отозвался Митя, а сам вдруг всерьез задумался – а смог бы он бросить вызов Мишгану и его компании? Вот так, как в книгах, – прийти с графом к этой их трансформаторной будке и крикнуть: «Эй ты, чмо!..» Нет, так не годится. Это пусть Мишган всякие словечки использует, Митя скажет, как образованный человек: «Эй, ты, подонок! Я тебя не боюсь и ничего тебе делать не буду!» Тьфу ты, ерунда какая-то… Так только в плохих фильмах говорят… Надо будет завтра посоветоваться с графом.
И вдруг Митя понял, что мама была не совсем права. Картина маслом теперь должна была называться так – «Мальчик и его друзья: ежик и бессмертный граф Торлецкий»…
* * *
Субботнее утро разочаровало Митю – с серого низкого неба моросил нудный дождик, явно не собиравшийся заканчиваться, а лужи на асфальте обещали промокшие ноги.
Мама, попив кофе, велела сидеть дома, ни в какой парк не ходить, обязательно пообедать, помыть посуду и пропылесосить ковры. Сама она собралась и уехала на работу – у них в оранжереях вовсю шла подготовка к зиме, тут каждый день на счету.
Митя послонялся по комнатам, включил компьютер, поиграл в третьих «Героев», а потом махнул рукой и принялся одеваться. В конце концов, он обещал графу прийти сегодня, чтобы обсудить план борьбы с Мишганом, а мужчины свое слово должны держать во что бы то ни стало…
Пока Митя добежал до парка, пока продрался сквозь мокрые заросли кленовника к дубам, дождь усилился и даже непромокаемая канадская куртка, подарок отца, оказалась очень даже промокаемой.
Аккуратно сняв куски сырого дерна, вчера вечером уложенные на крышку люка в целях маскировки, Митя отвалил тяжелую чугунину. Рядом зашуршало – Старый Гном, несмотря на непогоду, выбрался из норы и притопал любопытствовать. Так вдвоем они и спустились в подземелье…
Граф ждал его, сидя за столом. Круглая комната здорово преобразилась за минувшую ночь – исчезли пыль, плесень, каменная плитка пола блестела, на столе помимо канделябра с ярко горящими свечами и письменных принадлежностей появились медный начищенный чайник, разлапистая спиртовка, стаканы в подстаканниках, жестяная банка с чаем, плетеная корзинка, полная сушек, и сахарница.
– О, Дмитрий Карлович! – обрадовался Торлецкий, вставая. Митю передернуло – все же он никак не мог привыкнуть к зеленым светящимся глазам графа. – Прошу великодушно меня простить – вчера я был настолько взволнован тем обстоятельством, что у меня появился собеседник, то есть вы, что совершенно позабыл о нормах приличия. Я не показал вам мое жилище, не угостил… Подумать только – я едва не попросил вас вчера выйти через тайный ход, которым пользуюсь сам.
– А что там, страшно? – удивился Митя.
– Видите ли, тайный ход ведет из моих подземелий в коллектор, через который город покидают всевозможные… м-м-м… нечистоты. Что поделать, Дмитрий Карлович, за конспирацию приходится платить… О! А это тот самый еж, о котором вы рассказывали?
– Ага. Вот, пришел познакомиться…
– Я и не подозревал, что в нынешней Москве могут жить дикие животные… – граф улыбнулся, нагнулся и потрогал обнюхивающего ножку стула Старого Гнома. Ежик недовольно заворчал и, топоча лапками, умчался на лестницу.
– Ну вот… Почему-то звери меня, мягко говоря, недолюбливают. – Торлецкий задумался, но тут же спохватился. – Ну, довольно, довольно о пустяках. Не угодно ли чаю с дороги, погода сегодня отвратительная, или желаете сразу посмотреть мои, так сказать, апартаменты?
– Сразу… желаю… – Митя несколько путался в вычурной, старомодной речи графа.
– Тогда вперед, мой юный друг, вперед! – граф распахнул дверцу. – А уж после… м-м-м… экскурсии, которая, надеюсь, вам понравится, беспременно почаевничаем!
Обиталище графа Митю поразило. За маленькой дверью, из которой вчера так неожиданно появился Торлецкий, оказался узкий коридор, ведущий в четыре попарно расположенные комнаты – столовую, кабинет, спальню и гостиную, больше напоминающую музей. Еще несколько дверей в конце коридора оказались заперты, и Митя решил, что там находятся какие-то подсобные помещения.
– Здесь у меня собраны всевозможные диковины, привезенные из различных стран! – не без гордости сообщил граф, проводя Митю в большую комнату с низким потолком, под которым горела самая обычная электрическая лампочка.
Предвидя Митин вопрос, Торлецкий щелкнул выключателем, зажигая дополнительные бра на стенах гостиной:
– Прогресса я не чураюсь, даже наоборот. Помимо электричества у меня тут есть и водопровод, и удобства, и даже телефон, правда, каждый раз, чтобы совершить звонок, необходимо подключаться к линии, а потом отсоединять аппарат, иначе могут возникнуть осложнения. Впрочем, это – мелочи. Прошу вас, это – мои сокровища…
Митя переступил порог гостиной и обомлел. Чего тут только не было! Шкура зебры и бушменский ассегай соседствовали с бумерангами австралийских аборигенов, морской компас и старинный ртутный барометр висели рядом с головным убором вождя одного из индейских племен Южной Америки, выполненном, как пояснил граф, из тысячи птичьих перьев.
Копья, луки, стрелы, ножи, кинжалы, самурайские мечи и маорийские нефритовые палицы, раковины, кораллы, черепа удивительных животных, резные маски, фигурки неизвестных Мите богов, засушенные тропические рыбы, чучела птиц и рептилий, мерцающие гранями кристаллы…
Рядом с каждым экспонатом помещалась небольшая табличка, на которой значились краткие пояснения – что это за предмет, откуда привезен и при каких обстоятельствах он стал собственностью графа.
Больше всего Митю поразила сморщенная, величиной с дыньку-«колхозницу», человеческая голова, грозно скалившая длинные желтые зубы. На табличке рядом он прочитал: «Засушенная по туземному рецепту голова вождя племени халкао Улуи, убитого во время войны с племенем икалоси. Подарена Ф. А. Торлецкому вождем икалоси Келуи за большой личный вклад в победу. Остров Борнео, 1966 год».
– Вы воевали с дикарями? – удивленно спросил Митя. Граф усмехнулся:
– Я был… э-э-э… «Генеральным штабом» племени икалоси. Видите ли, Дмитрий Карлович… Мне нужно было во что бы то ни стало успеть поговорить с умирающим колдуном племени халкао, а их вождь, вот этот самый Улуи, почему-то был против…
Митя ничего не сказал в ответ, по спине пробежали мурашки – все же граф, несмотря на смешную привычку говорить, как в кинокомедии, был человеком суровым…
Интердум секувдус
– Как наши дела, почитаемый эрри? – звонок Стоящего-у-Оси застал эрри Габала прямо на заседании совета директоров компании «Халибер-тон», но лиловый код оповещения указывал, что Седьмую спицу вызывает кто-то из Великого круга, а значит дела внешнего мира могли и подождать.
Извинившись, эрри Габал встал и вышел из зала заседаний. В комнате для релаксации он задействовал миниатюрный марвел Слепого глаза и торопливо заговорил:
– Эрри Апид, ситуация развивается согласно вашим предположениям. Эрри Удбурда обуяла гордыня. Он намеревается потягаться с самим Фатумом, стремясь сбить Великий Круг с оси...
В трубке раздался сухой смешок. Эрри Апид пробормотал что-то неразборчивое себе под нос и отчеканил:
– Любому отважившемуся на это гарантирована участь эрри Дикса, какими бы идеями он ни оправдывал свое болезненное тщеславие. Горящий Берлин, горящая Москва – все едино. В любом случае: Великий Круг либо ничего не теряет, либо в нашу орбиту вовлекается страна Изгнанных!
– Но эрри УДбурд манипулирует с тем, о чем предупреждает Книга Паука!
– Эрри Дике тоже упражнялся с темными энергиями, древними символами и хтоническими тварями. И что же? Его империя, заявленная как тысячелетняя, просуществовала всего двенадцать лет! Так что не тревожьтесь, почитаемый эрри, и побольше сообразительности и усердия! Да укрепится ваш Атис! Валэ!
И Стоящий-у-Оси отключился...
* * *
Чай пили в круглой комнатке с саркофагом. Митя чувствовал – графу отчего-то теперь очень приятно здесь находиться. За чаепитием Торлецкий рассказывал о своих приключениях, стараясь, видимо, вспоминать наиболее веселые или занимательные эпизоды.
Мите было удивительно легко общаться с графом. Вроде взрослый человек (да еще какой взрослый, 135 лет!), а не грузит, лапшу не вешает, жизни не учит и вообще говорит, как с равным…
Прихлебывая ароматный чай, Митя задал графу давно вертевшийся на языке вопрос:
– Федор Анатольевич, а почему вы – Торлецкий, а парк наш – Терлецкий? Ведь он же в вашу честь назван…
Граф усмехнулся:
– Парк этот обязан своим названием моему батюшке, царство ему небесное… Он владел всеми окрестными землями и создал тут первый в России дачный поселок. Вы не представляете, Дмитрий Карлович, как горько мне было наблюдать упадок, в который пришли владения отца после революции. И лишь когда границы стремительно растущей Москвы приблизились, я успокоился. Прогресс остановить невозможно, хотя иногда и стоило бы…
Впрочем, вы ведь спросили не об этом. То, что в названии парка буква «е» сменила «о», виноват некий малограмотный писарчук, в двадцатые годы начертавший в официальной бумаге: «Пять прудов и парк, устроенные бывшим помещиком Терлецким А. Н.». Представляете, какая некомпетентность? Вот вам бы понравилось, если бы вы в одночасье из Филиппова превратились в Фелиппова?
Митя засмеялся:
– Нет, конечно бы, не понравилось…
– Вот и я был в бешенстве, когда обнаружил на официальной, государственного, между прочим, издания карте, что моя фамилия отныне не Торлецкий, а Терлецкий!..
…За занимательной болтовней прошел час. Ко вчерашнему разговору о дуэли пока не возвращались, но Митя чувствовал – граф обязательно вспомнит об этом.
От мыслей о дуэли Митя перескочил на злосчастное дополнительное задание. Время шло, вон уже суббота к обеду. Если сегодняшний день целиком пробыть у графа, то завтра придется сидеть над учебником не разгибаясь, с утра до вечера…
– Дмитрий Карлович, голубчик, да вы меня вовсе не слушаете! – Торлецкий, полыхнув зеленью глаз, нахмурился. – А-а-а, понимаю… Вас тревожит, что старая перечница граф Торлецкий обещал вам попрактиковать в боксе и самбо, а сам все предается воспоминаниям о делах давно минувших дней? Прошу меня извинить. Мы немедленно приступим к занятиям…
Митя и сказать-то ничего не успел, а энергичный граф уже оттащил в сторону стол, сдвинул к стене ящик с саркофагом, отодвинул стулья. Скинув халат, он остался в заурядном китайском спортивном костюме и встал в боксерскую стойку.
Тут уж ничего не оставалось делать, как стянуть свитер и встать напротив графа.
– Перво-наперво, Дмитрий Карлович, усвойте одно очень важное правило: вступая в поединок, забудьте про боль. Тот, кто боится боли, будь он трижды силачом, обязательно проиграет. Умение держать удар, умение выстоять – это гораздо важнее, нежели умение хорошо бить или быстро передвигаться.
– Да я… – начал было Митя, но Торлецкий перебил его:
– Вижу, вижу, как всякий русский, вы, сударь, охочи до кулачной забавы и ничуть не боитесь. Перейдем ко второму важнейшему моменту, а именно к кулаку. Как вы сжимаете кулак?
Митя показал. Граф внимательно осмотрел Митину руку и недовольно покачал головой:
– Нет, Дмитрий Карлович, это – не кулак. Смотрите: пальцы следует сжимать не все разом, а по очереди, начиная с меньшего. Когда четыре пальца сжаты, поверх накладывается большой палец, замыкающий кулак, словно бы скоба – замок. Теперь необходимо напрячь все силы и максимально сжать руку, сделав ее напряженной и твердой. Вот так, видите? Теперь вы…
Сказать по правде, Митин кулак, хотя он и делал все по примеру графа, оказался вовсе не таким твердым и крепким, как у Торлецкого, но тот, ощупав Митину руку, остался доволен, и они приступили к отработке приемов.
Уже через пять минут, поднимаясь с каменного пола и потирая отбитый локоть, Митя в душе очень сильно пожалел, что вообще связался с боевитым графом. А тот, разойдясь, скакал по подземелью и скрежещущим голосом выкрикивал:
– Левую – согнуть! Правую – вперед! Присесть! Выпад! Резче, резче… Хук! Еще хук! Подныривайте, Дмитрий Карлович, подныривайте! Да бейте же, черт бы вас побрал! Сильнее! Не бойтесь! Сильнее! Еще!
– Да не могу я сильнее! – выкрикнул Митя, отскакивая от графа. Тот сделал молниеносный выпад, махнул рукой, и у Мити перед глазами поплыли разноцветные круги…
– Защита! Где защита? – сокрушенно простонал граф, останавливаясь. Он усадил пошатывающегося Митю на стул, брызнул в лицо воды:
– Ну что, очнулись? Н-да… Похоже, Дмитрий Карлович, бокс вам не дается…
– Д-да, Федор Анатольевич, не дается… – кивнул Митя.
– Ну ничего! – воодушевился граф. – Попробуем самбо. Это – чудеснейшее средство для противостояния любому противнику, и вы сейчас в этом убедитесь!
Борьба Мите далась намного лучше бокса. Уже спустя полчаса он лихо швырнул графа на пол первым освоенным приемом – боковой подсечкой, и довольный своим учеником Торлецкий объявил перерыв…
* * *
Тренировку они закончили к трем. Митя в глубине души тешил себя надеждой, что граф не станет настаивать на немедленной дуэли, или, как про себя называл это Митя, махаловке. Но Федор Анатольевич Торлецкий, видимо, был не из тех, кто откладывал дело в долгий ящик.
После легкого перекусона, состоявшего из бутербродов с копченой колбасой и сыром, а также непременного чая, до которого граф оказался большим охотником, Торлецкий решительно спросил:
– В каком часу, Дмитрий Карлович, нам лучше выступать, дабы застать наших недругов врасплох?
У Мити от слова «наших» потеплело на душе, но одновременно похолодело где-то в желудке, и он заплетающимся языком пробормотал:
– Они обычно часа в четыре… У трансформаторной будки собираются… Рядом со школой… Только это… Дождь же сегодня, не придут они…
Последнюю фразу Митя выговорил с откровенной надеждой, но граф радостно потер руки:
– Дождь, по счастью, давно закончился…
Заметив удивленный Митин взгляд, Торлецкий объяснил:
– Помимо бессмертия я после… м-м-м… известных вам событий приобрел множество всевозможных удивительных способностей, и в том числе замечательную чувствительность к погоде. Даже находясь здесь, в подземелье, я отлично знаю, что дождь прекратился и вряд ли возобновится в течение трех ближайших дней… Итак, далеко ли до этой… трансформаторной, правильно? будки?
– Минут пятнадцать… – обреченно пробурчал Митя.
– Вот и отлично, значит, уже можно собираться. Не люблю, знаете ли, медлить да сомневаться!
С этими словами граф потащил Митю в спальню, где весь простенок занимал огромный, темной полировки, старинный гардероб.
– Дмитрий Карлович, как вы заметили, на поверхности я бываю редко, поэтому прошу вас выступить в роли эксперта – как мне одеться, дабы не привлекать излишнего внимания?
Митя озадаченно хмыкнул – если у тебя глаза светят ярче, чем зеленый сигнал светофора, какая уж тут разница, во что ты одет…
Граф тем временем распахнул тяжелые резные створки гардероба, и потрясенный Митя увидел тесный ряд разнообразных нарядов – от шитого золотом мундира с блестящими эполетами до парадного кителя полковника Советской армии, украшенного аксельбантом.
– Это все ваше?..
– Ну, в некотором роде… – уклончиво ответил Торлецкий и, приблизившись, постарался запихнуть в глубины гардероба черный кургузый мундирчик с серебряным черепом и V-образной нашивкой-птичкой на рукаве… Митя видел такой в каком-то фильме, но в каком и на ком – вспомнить он не смог, однако сделал вывод: граф вовсе не так прост, как кажется…
После недолгих примерок они остановились на черном кожаном плаще («Трофей, в таких щеголяли пилоты германского „Люфтваффе“»! – пояснил граф) и высоких английских ботинках для верховой езды («О, эти ботинки мне подарил лорд Паунд перед стипль-чезом в Корнуолле!»). Светящиеся глаза Торлецкого скрылись под широкими полями уже знакомой Мите шляпы, а довершила экипировку графа тяжелая черная трость.
Наконец, выудив откуда-то вчерашний «Смит-и-Вессон», вычищенный и заряженный, граф положил револьвер во внутренний карман и объявил, что он готов и можно выступать.
Митя накинул куртку и двинулся следом за воинственным графом, в душе, чего уж там скрывать, отчаянно боясь того, что их ожидало…
* * *
Наверное, со стороны они представляли довольно смешную пару: долговязый, под два метра, граф в наглухо застегнутом черном кожане с поднятым воротником и натянутой на самые уши шляпе. А рядом – семенящий Митя: кургузая курточка, потертые джинсы, вихры торчат в разные стороны…
«Главное – не встретить знакомых. Если маме расскажут, что меня видели рядом с… с черным человеком, то все…» – грустно думал Митя, поглядывая на невозмутимого графа.
Пройдя по парковой аллее, они выбрались из Терлеции на улицу, названную в честь неких неизвестных Мите Металлургов, и углубились во дворы – так можно было добраться до трансформаторной будки за школой самой короткой дорогой, избегая людных мест.
Они уже почти дошли – осталось лишь обогнуть серую панельку-пятиэтажку и пролезть через дыру в школьном заборе, как вдруг из-за угла навстречу Мите и графу вылетел взлохмаченный Гранд, а следом – Самойка, Ирка Самойлова собственной персоной…
– Ой, Митя, привет! – она радостно заулыбалась, шикнула на странно поскуливавшего пса. – А ты откуда тут?
– Много будешь знать – скоро состаришься… – буркнул Митя, норовя прошмыгнуть мимо любопытной Самойки. И прошмыгнул бы, да граф некстати влез со своей вежливостью. Он шаркнул ногой:
– Сударыня, прошу! – отодвигаясь в сторону, церемонно поклонился и привычным жестом снял шляпу…
Гранд взвыл, Самойка ойкнула, прикрыв рот… Изумрудные глаза Торлецкого галантно сияли в легком сумраке, царившем под недооблетевшими ясенями.
Митя ухватил Торлецкого за рукав и потащил за собой, на бегу крикнув Самойке:
– Потом, я потом все… Только ты не говори… Слышишь, Ирка, никому не говори!!
Отдышался Митя только возле школьного забора. Граф задумчиво вертел в руках трость, потом проскрипел:
– Н-да-с… Собаки меня всегда… недолюбливали, увы… Эта юная мадмуазель ваша знакомая, Дмитрий Карлович?
– Угу… – промычал Митя. – Ирка Самойлова, одноклассница… Теперь разболтает, что я… что мы…
– Хм… А мне она показалась довольно милой и вполне разумной девушкой… – не согласился Торлецкий.
– Да вообще-то Ирка хорошая… – неожиданно для себя самого выдал Митя и тут же покраснел. Чтобы сменить тему, он указал рукой на выгнутые в разные стороны прутья забора, видневшиеся среди кустов:
– Вот, пришли мы. Тут эта будка… Слышите, голоса?
Сквозь привычные городские шумы до Мити и графа и впрямь долетели ломающийся басок Иголкина, хрипловатый хохоток Вички Жемчуговой и уверенно растягивающий слова резкий голос Мишгана…
– Ну, Дмитрий Карлович, голубчик, желаю вам стойкости и удачи. И помните – если только эти мерзавцы попытаются атаковать вас всей шайкой, я немедленно вмешаюсь! – граф, согнувшись в три погибели, спрятался за кусты, росшие у забора. Митя кивнул, проскользнув через дырку, сунул руки в карманы и на деревянных ногах двинулся к трансформаторной будке, возле которой вокруг скамейки двигались знакомые фигуры.
Его заметили издали.
– О, Кар-Карыч! – удивленно протянул Тяпа и толкнул Мишгана в плечо. Тот повернулся, а следом на Митю уставилась и вся остальная компания – Дыня, Тыква, Иголкин, Светка Теплякова, Вичка… Для полного комплекта не хватало только Дашки Стеценко.
– Эй, ботаник! – противным голосом крикнул Иголкин. – Цветочки цветут? Чё молчишь?
– Погоди… – Мишган неожиданно остановил приятеля, поднялся со спинки скамейки, на которой восседал, шагнул к подошедшему Мите:
– Здорово, Кар-Карыч… Задания сделал?
По плану, разработанному графом, Митя должен был молча подойти к Мишгану и швырнуть ему в лицо старую графскую перчатку («Саксонская кожа, эти перчатки достались мне вместе с мотоциклом «Чезет» в сорок четвертом…»).
Митя замешкался… Мишган смотрел на него в упор, и в его глазах читалась злость, настоящая, мужская злость на него, на Митю.
– Чего молчишь, язык схавал?
Потянув из кармана тяжелую перчатку, Митя сжал зубы: «Ничего, ничего я тебе говорить не буду!» – промелькнула и канула куда-то отчаянная мысль. Ему было страшно. Очень страшно…
Перчатка намертво застряла в кармане. Митя дергал ее, дергал… Хохотали девчонки, кривлялся Иголкин, орал что-то потерявший терпение Мишган… Хрясь! – уголок кармана неожиданно порвался и большая, пальчатая, похожая на грязный кленовый лист перчатка вырвалась на свободу, взлетела в воздух и звучно шмякнулась о мишгановское лицо…
– Я это… – Митя с трудом ворочал языком. – Я тебя… на дуэль! Вызываю!
Над асфальтовым пятачком возле будки вдруг воцарилась тишина. Братья Володины на всякий случай подошли к ошалело моргающему глазами Мишгану. Иголкин замер с открытым ртом. Тяпа и сидящие на скамейке девчонки таращились на Митю.
– Ах ты… – Мишган задохнулся и кинулся вперед. Дыня и Тыква, словно услышав команду «фас!», ринулись к Мите, сбили с ног…
– Ат-ставить! – звучно проскрежетал знакомый голос. Черная долговязая фигура шагнула из кустов и, помахивая тростью, приблизилась…
– Это что же такое, судари, тут происходит? – граф подошел вплотную к лежащему на асфальте Мите, нетерпеливо постучал тростью по спине сидящего верхом на нем Дыни.
– Э, мужи-ик… – Мишган подпустил в голос «братвовой» серьезности. – Шагал бы ты отсюдова… А то…
Шутки кончились. Компания сгрудилась вокруг Торлецкого, позабыв о Мите.
– Вали давай, заступник… – набычился Тяпа. Иголкин, демонстративно сунув руку в карман, начал заходить сбоку. Мишган, ободренный поддержкой, ринулся в наступление:
– Ну чё, не понял?! Чё, глухой?!
– Вижу, понятия благородства и порядочности вам, молодые люди, неведомы… – с искренней грустью проскрипел граф и вдруг словно взорвался серией быстрых движений. Загремела упавшая трость, шляпа улетела далеко в сторону, отброшенный плащ черным вороном воспарил над асфальтом, и не успел он еще упасть, как Мишган, Дыня и Иголкин разлетелись в разные стороны!
Сделав длинный, стелющийся шаг вперед, граф ловко дал подножку набегавшему на него Тыкве, а Тяпа, вдруг оставшийся один на один с неизвестным и явно грозным противником, попятился, выставив перед собой руки…
Девчонки завизжали, и Митя, к тому времени уже вставший на ноги, понял, что напугала их не драка, драк-то они видели немало, а зеленоглазый граф Торлецкий, в несколько секунд разрушивший легенду о крутизне Калача-младшего и его бригады…
Первой застучала каблучками Вичка Жемчугова, следом за ней бросился наутек Иголкин. Тяпа и братья ретировались последними, и возле будки остались только прижавшийся к беленым кирпичам Мишган, побледневшая Светка Теплякова и Митя с графом.
– Ну-с… – Торлецкий не спеша подобрал плащ, шляпу и трость, повернулся к Мишгану. – Вам, насколько я знаю, был сделан вызов? Вы намерены его принять?
– А? Чё? – потрясенный, тот никак не мог прийти в себя. Светка неожиданно бросилась к Мишгану, что-то быстро зашептала ему на ухо…
– С этим, что ли? – скривил тот лицо, ткнув пальцем в сторону переминающегося с ноги на ногу Мити. – С этим буду… Э, Кар-Карыч! Ща я тебя урою!
– Ну, Дмитрий Карлович, вперед! – негромко подбодрил Митю граф, отступая в сторону. – Вес у вас примерно равный, так что все в руце божьей… И помните о том, чему я вас учил!
Митя сделал шаг навстречу Мишгану, сжал кулаки… Нет, не так! Граф учил – начиная с мизинца, по очереди…
Бам! – в голове у Мити зазвенело. Мишган времени на то, чтобы подумать, как надо сжимать кулаки, не тратил, сразу засветив противнику в ухо.
Вместе с болью неожиданно прошел и страх. Митя вцепился в куртку Мишгана, дернул, локтем прикрылся от удара и, точно на тренировке с графом, сделал подсечку, свалив соперника на землю.
Тот попытался вырваться, отчаянно скребя ногами, но Митя уже оседлал поверженного противника и вдруг совершенно неожиданно начал кулаками бить лежащего Мишгана по лицу, бить сильно, со злостью, с остервенением:
– Н-на! Н-на, сволочь! Получи! Н-на! За Светку! За Стаса! За Николая Петровича! За всех!!
Кровь ударила Мите в голову. Его кто-то колотил маленькими слабыми кулачками по спине, кто-то пытался остановить и оттащить… Зажав разбитое лицо руками, ревел в голос, пуская сквозь пальцы кровавые пузыри, Мишган.
– Все!.. – выдохнул Митя, резко вскочил, и у него закружилась голова.
Над поверженным Мишганом склонилась рыдающая Светка с мобилкой в руке. Невозмутимый граф подошел к Мите, положил ему руку на плечо:
– Э-э-э… В некотором роде поздравляю, Дмитрий Карлович!
– С чем? – вскинулся Митя.
– Только что в вас пробудился долгие годы скрывавший свою истинную суть боевой дух. Я – старый эзотерист и, поверьте, знаю, о чем говорю…
Митя усмехнулся и вдруг поймал себя на том, что такой жесткой, злой усмешки у него раньше не было. «Возможно, Торлецкий прав», – подумал он и сказал:
– Пойдемте, Федор Анатольевич…
– К сожалению, нам придется еще некоторое время поучаствовать в этом в чем-то даже увлекательном спектакле. Мадемуазель Теплякова – я правильно понял? – посредством великого изобретения, называемого в народе «мобилой», вызвала сюда старшего брата вашего противника. Да-да, того самого бандита по прозвищу Калач, о котором вы мне говорили. Вы же понимаете, Дмитрий Карлович, мы как люди чести обязаны его дождаться…
Долго ждать не пришлось. Мишган еще не перестал всхлипывать, уткнувшись лицом куда-то в Светкины колени, как, взвизгнув тормозами, к трансформаторной будке подлетела знакомая Мите «бэха» Калача. Поодаль притормозил «галенваген» с охраной.
Прошедший жестокую школу жизни в местах не столь отдаленных, мишгановский брат ситуацию оценил с одного взгляда.
– Братан, ты живой там? – крикнул он Мишгану, вылезая из машины.
– Это все он! Вон тот, длинный! – поросенком завизжал Мишган, вдруг оттолкнул ахнувшую Светку и бросился к брату. – Грохни его! Грохни!
– Длинный, значит… – недобро усмехаясь, протянул Калач-старший, вынимая из кармана большой плоский пистолет. – Был длинный, станет короткий…
– Ну-ну… – неожиданно в тон ему протянул граф, вынимая свой блестящий «Смит-и-Вессон», потом поднял на бандита свои как-то по-особенному ярко вспыхнувшие глаза.
– Слышь, ты это… – Калач, посмотрев на Торлецкого, заметно вздрогнул и принялся запихивать пистолет обратно в карман, прижимая к себе свободной рукой брата. – Ладно, проехали. Пацаны подрались – эко дело. Злее будут… Все, разошлись, убери волыну.
Торлецкий, хмыкнув, сунул револьвер обратно за обшлаг плаща, кивнул Мите:
– Ну что ж, идемте, Дмитрий Карлович… Дело, так или иначе, сделано!
Митя повернулся и пошел следом за графом, слыша, как за спиной хлопнули два раза дверцы «бэхи», как возник и быстро удалился звук ворчащего мотора.
В наступившей тишине были хорошо слышны всхлипывания одиноко сидящей на краешке скамейки Светки Тепляковой, но Митя почему-то не стал оборачиваться…
* * *
– Дмитрий Карлович, я вижу, вы не веселы… Странно, по логике вещей, вы должны праздновать победу! Или вас беспокоит странная симпатия мадемуазель Тепляковой? Бросьте, женщины такого склада всегда выбирают лидеров, так что у вас еще все впереди…
– Нет… – отрицательно помотал головой Митя, смывая с рукава куртки грязь. – Ничего у нас впереди не будет. Мне она такая не нужна…
Граф и Митя сидели в круглой комнате. Торлецкий дул третий стакан чаю, Митя потихоньку приводил себя в порядок. Пора было уже двигаться домой, получать заслуженный нагоняй за несъеденный обед, за непропылесосенные ковры и за нарушение маминого приказа сидеть дома. Но отчего-то Мите очень не хотелось покидать графское подземелье, и он все оттягивал и оттягивал момент прощания.
Это произошло внезапно. Первым заволновался граф. Он вскочил, бросился к ящику с саркофагом, откинул крышку…
Тоненький, еде уловимый свист («Так свистит вспышка в фотоаппаратах, когда накапливает энергию», – подумал Митя) перешел в шипение, кожу словно бы закололи тысячи иголочек, но это было очень мимолетное ощущение. Вдруг запахло озоном, как перед грозой, и перед потрясенным Митей возник колышущийся в воздухе дымный человеческий силуэт.
– Он настроился на ваши эмпации! Желание! – закричал опомнившийся граф. – Загадывайте желание, скорее!
«Желание… – подумал Митя. – Запорталье… Я бы хотел попасть в Запорталье и жить там всегда». И тут же он понял, что это было вчерашнее желание, желание того, старого Мити Филиппова, тихого ботаника и фантазера…
«Я хочу… – про себя сказал Митя. – Я хочу… Я хочу победить Мишгана сам, без графа».
Он представил, как это будет: вот все вокруг померкнет, голова закружится, а спустя секунду ему в уши ударит трель школьного звонка.
Все зашумят, математичка бодренько уцокает каблучками из класса, а Митя, торопливо запихивая в сумку учебник, тетрадь и дневник, весь сожмется, чувствуя, как сзади, со спины, к нему приближается неизбежное…
И будет, как было: вот на плечо легла расслабленная, похожая на тюлений ласт рука… Вот Мишган, полуповиснув на Митиной шее, появился в поле зрения – всегдашняя дурашливая веселость на лице, сощуренные глаза, губы трубочкой…
Вот губы раздвинулись и Мишган изрек:
– Ну че, Филя, попал? Эта дура мне из-за тебя, лоха, вломила… Будешь пыхтеть за двоих, усек? Чтобы к понедельнику все сделал. Притаранишь готовые примерчики за полчаса до первого урока. Врубился?
И тут Митя проявит себя героем – скинет с плеча руку, вжикнет молнией сумки, повернется к Мишгану и спокойно, очень спокойно скажет:
– А не пошел бы ты, Калачев?
Секунду помедлит, чтобы насладиться тем, как меняется выражение лица Мишгана… И добавит, куда тому надо идти. Громко добавит, от души.
А потом в наступившей тишине выйдет из класса…
Что будет дальше? На выходе из школы дежурят Капитан и Старшина. Митя покажет им освобождение от физкультуры. Капитан кивнет, а потом обязательно посмотрит на Митю и вдруг спросит:
– Как дела, браток?
И Митя ответит тихо, но твердо:
– Я драться сегодня буду! – И мужественно добавит: – Скорее всего, их будет пятеро. И наверное, мне вломят…
А Капитан спросит:
– За дело драка-то?
И тогда Митя молча кивнет. Капитан помолчит, похлопает его по плечу и благословит какими-нибудь простыми героическими словами типа:
– Ну, тогда ничего не бойся. Кто прав, тот всегда побеждает… Особенно если сам захочет победить!
«Нет», – подумал Митя. – И исполнения такого желания мне уже не надо. Слишком все это… мелко, вот! Это как в анекдоте: «Я – джинн, я исполню любое твое желание, девочка!» – «Я хочу чупа-чупс!» – «Подумай хорошенько, ведь я могу все, я – джинн!» – «Я хочу чупа-чупс!» – «Нет, ты все же подумай еще, ведь я могу дать тебе все, что ты пожелаешь – наслаждения, радость, счастье…» – «Тогда я хочу чупа-чупс размером с этот дом!» – «Девочка, у тебя что, других желаний нет?!» – «Желания есть, фантазии нет…».
– Федор Анатольевич! – Митя отступил в сторону от ящика с саркофагом. – А давайте – я потом…
– Что – потом? – удивился взволнованный граф.
– Ну, желание – потом. Потом загадаю. Попозже. Можно?
– Я не знаю… – Торлецкий развел руками. – Откровенно говоря, с практикой отстроченного желания я не сталкивался. А что вас смущает, Дмитрий Карлович?
Митя помедлил, пытаясь сформулировать почетче то, что творилось у него в душе, и сказал:
– Предчувствие. Нехорошее предчувствие…
Глава седьмая
На следующий день после памятной драки, да какое там драки, – избиения, Илья и Зава сидели в уютной пивнушке на Воронцовке, «калякая», как выразился Вадик, «о делах наших скорбных». Настроение у обоих было препаршивое…
Накануне, проспавшись после коньяка, Илья сообщил своим, что Вадим помогает ему готовиться к госэкзаменам, и поэтому он переночует у Завадских – попусту нервировать родителей он не любил. Отец скептически хмыкнул в трубку – мол, знаем мы эти «подготовки», пиво-карты-девочки – но ворчать не стал: Завадские пользовались в семье Приваловых авторитетом.
Потом трубку взяла мама и предупредила Илью, что завтра по случаю хорошей погоды они вместе с Шуваловыми уезжают на все выходные на дачу, и поэтому он должен выбрать время, причем и в субботу, и в воскресенье, чтобы заехать к Шуваловым в Южное Измайлово – покормить рыбок, попугайчиков и морских свинок. Ключи – на зеркале, записка от тети Гали, как кого кормить, – там же. Илья в ответ недовольно промычал что-то: кормление шуваловского зверинца было делом знакомым, но таскаться на окраину Москвы два дня подряд, когда тут такое творится, – это счастье подвалило не очень кстати.
Так или иначе, но проблемы с родителями все же оказались улажены.
Более или менее оклемавшись, с утра друзья съездили на кладбище и навестили могилу Кости Житягина. День выдался сырой, моросило, и не скажешь, что вчера солнце пекло, как в июле.
Костя весело улыбался с выпуклой овальной фотографии, капли дождя играли в догонялки на полированном граните памятника. Ветерок шевелил широкие листья ландышей, посаженных в каменной цветочнице, шуршал зацепившейся за оградку пластиковой ленточкой от чьего-то венка… Все, как всегда, все, как обычно.
Илье, когда они шли обратно по мокрым дорожкам, подумалось, что нет на земле места, более незыблемого в своем постоянстве, чем кладбище. Воистину, отсюда начинается незримая дорога в вечность…
После кладбища отправились на Солянку, по выражению жаждавшего мести Завы, – «на разборку». Вадим подготовился основательно, прихватив с собой целый арсенал – туристический топорик, монтировку, два здоровенных кухонных ножа, вставленных в картонные одноразовые ножны, и баллончик с экстрактом кайенского перца.
– Ты, я так понимаю, сперва хочешь их обезопасить из баллончика, а потом порезать и порубить на части? – иронично спросил Илья, наблюдая за сборами Завы.
– Мужчина без оружия более голый, чем без одежды! – наставительно процитировал кого-то Вадик, засовывая в сумку топорик. – Кстати, может быть, тоже прихватишь чего-нибудь? Могу предложить отцовский молоток, шило и…
– И материну пилку для ногтей. Не смеши меня, ладно? И потом – ты же знаешь…
– Знаю, знаю, – Зава замахал руками. – Ты после войны – убежденный пацифист, оружие в руки не берешь… Особенно арматуру. Все, молчу, молчу! Ладно, поехали.
Пацифист – не пацифист, но Илья и впрямь старался после армии как можно меньше конфликтовать с кем бы то ни было, пытаясь всегда все решать добром. Конечно, в современном, невыносимо сучьем мире, получалось это с трудом, но, тем не менее, получалось.
Конечно, за пять лет, прошедших после возвращения ОТТУДА, воспоминания, по идее, должны были сгладиться, все же время – лучший лекарь, но с Ильей это не сработало. Проклятая память постоянно подстегивала его, являя наиболее шокирующие эпизоды пережитой войны в бесконечных снах.
В этих снах к Илье приходили погибшие пацаны из его взвода и упрекали его в том, что он живой, а они – нет. И хотя вины сержанта Ильи Привалова в их гибели не было, он все равно понимал, что пацаны правы. Просто судьба – это неуправляемая большегрузная машина без тормозов, нагруженная тротилом и несущаяся под гору. Кому-то повезет спрыгнуть, кому-то – нет.
Но страшнее всех был Володя. Он снился Илье не часто, но после Володи Илья просыпался в холодном поту и до утра не смыкал глаз.
Случилось это за неделю до ротации и за три месяца до дембеля. Комбат, подполковник Якимчук, пришел тогда к ним в палатку, сел на табуретку и сказал, ни на кого не глядя:
– Пацаны! Дело такое… Через ущелье в долину идет караван. Духам, которые сныкались в зеленке, едет пластид, выстрелы для гранатометов, патроны, средства связи и еще много чего. Караван, понятное дело, хорошо охраняется… Кроме вас, послать больше некого. Вы – самые обстрелянные, самые опытные тут. Но вам осталась неделя до возвращения. Я все понимаю… В общем, добровольцам через час – сбор возле штаба.
Комбат нахлобучил на голову фуражку и вышел. В палатке некоторое время было тихо, потом пулеметчик Леха Панарин усмехнулся и сквозь зубы процедил:
– Как в кино, сучье вымя…
В отличие от кино, через час у штабной палатки стоял далеко не весь взвод. Жизнь и важнейшее из искусств – все же это очень разные вещи…
Две вертушки высадили их на скалы над самой узкой частью ущелья. Ночь стояла – глаза коли. Ни звезд, ни огонька, и если бы не приборы ночного видения, полвзвода переломало бы себе ноги сразу после десантирования, а вторая половина – чуть погодя.