От мужчины скверно пахло. Джексон ощутил дурной привкус во рту, просто вдохнув разделявший их воздух. Это зловоние отличалось от телесных запахов, с которыми он сталкивался прежде: что-то вроде грязных ног, смешанное с детскими мелками и, может, жирным картофелем фри. Однако Джексон помнил подобную вонь у старого отцовского курятника и возле птичьих клеток в зоомагазине.

— Ух, — протянул Майкл, — ладно нас выпустят, адвокат у меня есть хороший. У нас в руках ничего и не было, кроме пистолетов. Разрешение на ношение оружия у нас есть, мы — охранная фирма.

– Не думал, что это займет так много времени.

Бубба поднял скрытую толстой перчаткой руку и ткнул в бинокль, висевший на шее Джексона.

— Агнесса, если ты все видела и знала, зачем ехала? — спросил Джек.

– Надо полагать, смотрел на птиц.

— Джек, у меня чутье на алмазы, люблю их искать, не могла лишить себя такого счастья.

Джексон погладил бинокль.

– Да. В самую точку. Это мое хобби, хотя вам оно наверняка покажется глупым.

— Это верно. Твои двадцать пять процентов от клада.

Буббе ответ явно не понравился. Он оттопырил желтоватые губы, продемонстрировав ряд крупных зубов, изломанный, словно клюв.

– Зевака, да? – сказал он, резко, со свистом втянув воздух сквозь зубы.

— Мне достаточно, — ответила Агнесса.

Так местные жители называли тех, кто любил потаращиться. Ротозеев. Однако в свистящем исполнении Буббы «зевака» прозвучало как название отвратительной редкой птицы.

Агнесса вышла на улицу. В это время подъехала машина Марка, из нее вышла хозяйка квартиры, посмотрела она на Агнессу и тревожно спросила:

– Я честно не хотел шпионить.

— Нашли алмазы? Где они?

— В вашей квартире.

Джексон сразу понял неубедительность своих слов, потому что именно этим он и занимался. Похоже, у него будут крупные неприятности. Местные жители защищали свою территорию: у них и так слишком много отняли.

— Людей там полно? Вот и славно, наконец-то можно ремонт сделать!

– Забудь. – Мужчина схватил Джексона за руку. – Я и братья, мы тебя подбросим.

Агнесса взглянула на женщину в черном платке, с носовым платком у глаз и села в машину Марка. Машина сразу поехала.

Джексон боялся спросить, куда его везут. Они направлялись не в город, а глубже в горы. Здесь находились самые высокие пики Аппалачей, однако Джексон не любил высоту. Он сидел, зажатый между расположившимся на пассажирском месте Младшим и управлявшим пикапом Косоглазом. От духоты кружилась голова. Теперь к тому, что он почувствовал раньше, примешивалась вонь старого плесневелого картона.

— Агнесса, это не все алмазы, — тихо сказал Марк, — я знал, что слежка возможна, и сейчас я отвезу тебя еще к одному тайнику.

— Лихо. Далеко ехать? А можно после гостиницы?

Бубба устроился в кузове и стоял, ни за что не держась. Он раскинул руки, словно летел; возможно, когда пикап подпрыгивал на ухабах, так оно и было.

— Нет, сейчас поедем! Ты найдешь алмазы, и мы сразу уедем домой.

Машина резко затормозила. Бубба перелетел через кабину, но чудом приземлился на ноги. Никто не проявил к этому интереса. Они находились почти на вершине горы, на небольшой прогалине, окруженной могучими деревьями, преимущественно белыми соснами; высота некоторых достигала ста пятидесяти, а то и двухсот футов. Младший схватил Джексона за руку и выволок из пикапа. Братья начали пронзительными голосами скандировать это глупое прозвище: «Зевака, зевака».

— Вези, — сказала Агнесса устало, склонив голову на плечо мужа.

Марк приехал к воротам городского стадиона и остановился. Агнесса спала. Ворота стадиона были закрыты.

Они окружили Джексона, потягиваясь, подпрыгивая, все сильнее возбуждаясь из-за того, что должно было произойти. Глубоко в их горлах родился мягкий, тихий клекот, несколько секунд спустя перешедший в призывные крики. Они по очереди сбросили комбинезоны, и наружу вырвались ворохи маслянистых черных перьев, становившихся все гуще по мере того, как сдерживавшая их одежда сползала вниз. В конце концов комбинезоны упали на землю, братья размяли мышцы и затрепетали, раскинув огромные черные крылья, закрывшие бо́льшую часть прогалины.

— Агнесса, проснись, посмотри вокруг, где-то здесь должен быть тайник.

Младший взлетел, испуская ликующие вопли, взмывая ввысь и пикируя к земле, край его крыла задел левую щеку Джексона и порезал ее. Затем пришла очередь Косоглаза. Тот пригнулся под деревьями, его крылья подняли ветер, который вначале остудил пылающее лицо Джексона, но потом заставил замереть от ужаса: жесткие крылья стукнули его по голове, и он рухнул как подкошенный.

Она посмотрела на металлические прутья ограды стадиона:

Наконец Бубба взлетел и поднял его с собой, словно он ничего не весил, взмыв параллельно самому высокому дереву с такой скоростью, что у Джексона перехватило дыхание. Запыхавшись, он увидел горы новыми глазами, перед ним раскинулись пики гряды Оукоуи, древний плод столкновения гигантских тектонических плит, и он подумал, какое это прекрасное начало для книги, в которую теперь можно включить истинную историю легендарных теннессийских птицелюдей, – но тут Бубба отпустил его.

— О, стадион! Бегать будем?

* * *

Когда Джексон пришел в себя, на него смотрела мать мужчин. Эту старуху он видел несколько дней назад обнаженной до пояса, с исполосованной спиной. То, что он издалека принял за шляпу, оказалось головой старухи, покрытой густыми перьями, которые начинались вокруг глаз, огибали выступающую челюсть и образовывали роскошное мягкое жабо на шее.

— Нет, изменять любовнику с мужем.

Она частично удалила перья с туловища, покрытого шрамами и изрезанного, как лица братьев. Перья толще и крепче волос, и от них непросто избавиться. Невозможно сделать это без порезов и без боли. Однако старуха сохранила значительную часть оперения, а значит, скорее всего, сидела дома, в то время как сыновья добывали для нее пропитание. Возможно, ее шрамы были декоративными или клановыми.

— Не подкалывай, лучше уточни координаты поиска пластилина. Я правильно поняла тебя?

Пропитание. Он стал пропитанием. Охотник стал добычей. Зевака. Старуха вышагивала вокруг него, подергивая головой, ее горло издавало тихий шелестящий клекот. От нее воняло птицами и птичьей едой.

Джексон испытывал невообразимую боль. Он отключился, оцепенело очнулся, снова отключился от боли. Сейчас боль возвращалась – он чувствовал, как ее волна поднимается изнутри.

— Да, — сказал Марк и глубоко вздохнул.

– Множество людей проводят жизнь в тихом отчаянии. Они не поют, и музыка их с ними гибнет, – сообщил старухе Джексон. Он бредил, но хотел, чтобы последнее слово осталось за ним. Он не знал, поняла ли его старуха.

Сыновья присоединились к ней за обеденным столом. Джексон хихикнул, подумав, что все это напоминает День благодарения. Мужчины сняли комбинезоны и теперь гордо прихорашивали оперение.

— Понятно, некто вынес алмазы, ворота стадиона были закрыты, а погоня заставила срочно спрятать сверкающие пластилиновые сокровища в надежное место. А я знаю где!!!

Однажды он видел, как птица съела лягушку. Это нельзя было назвать жестокостью, ведь лягушка – животное. Птица подняла ее и несколько раз уронила на землю, чтобы размягчить. Лягушка была еще жива, а потом птица ударила ее клювом.

— Так быстро? Я тут столько раз пытался найти тайник одного корешка, посаженного далеко отсюда.



— Никак не могу понять, что мужчины в розыске делают, если найти ничего не могут?! Сам возьмешь, если я не пойду?

пер. К. Егорова

— Покажи рукой, вдруг прослушивают.

Клайв Баркер

Куколка

Алмазная дама Агнесса подняла свой указательный перст с необыкновенно красивым ногтем и показала на дверцу в столбе.

В тот год Элли сравнялось пятнадцать, и это был самый несчастливый год в ее жизни. В начале весны умерла мама, изнуренная многочисленными родами и любовью ко всем своим детям; тяжким трудом и общей безысходностью бытия. Здешнее небо было таким необъятным, а земля – такой черной, и хотя иногда это небо проливалось добрым теплым дождем, а эта земля иногда приносила скудные урожаи картофеля, жизнь была слишком тяжкой.

— Там напряжение, — возразил пальцу Марк.

Ближе к концу мама Элли начала вспоминать, как они жили в Виргинии, до того, как перебрались на Запад. Какие хорошие там были люди, каким мягким был воздух. Элли почти ничего не помнила из тех времен. Она была совсем крохой, когда они переехали. Она знала только Висконсин: лютые-прелютые зимы и чахлое лето. Она немного умела писать и немного – читать, но не так хорошо, чтобы понимать Библию, единственную книгу в их доме. Больше ей было нечем себя занять. У нее была единственная игрушка – деревянная куколка, которую отец смастерил ей на шестой день рождения. С годами грубые черты лица, нарисованные отцом на крошечной кукольной голове, стерлись без следа; осталась лишь безликая голая фигурка. После смерти мамы жизнь Элли стала еще тяжелее. Ей пришлось заменить мать и взять на себя все домашнее хозяйство – и готовить еду для отца, братьев и двух младших сестер, делая все возможное, чтобы накормить шесть голодных ртов тем немногим, что удавалось вырастить в огороде или добыть на охоте. Она не радовалась и не грустила. Она ничего не ждала от жизни.

— Возьми резиновый коврик из машины, резиновые перчатки, пассатижи с изолированными ручками и доставай пластилин деревянной лопаткой для сковородки, — и подала мужу все предметы.

Однажды отец сказал:

— Ты, что их заранее приготовила?

– Эта твоя кукла. Выбрось ее.

– Почему, папа?

— Лежали в бардаке.

– Ты уже не ребенок. Выбрось ее, я сказал.

Она боялась перечить отцу и поэтому сделала, как он велел. Она сказала, что бросила куколку в печку, но это была неправда. Она спустилась к реке, к рощице старых дубов, где часто играла в детстве, и спрятала ее в расщелине между корнями.

Темнело. Людей рядом не было. Марк подошел к столбу, открыл дверцу в столбе, просунул в нишу руку в перчатке, и отлетел от столба. Из ниши выскочил взъерошенный кот. Агнесса рассмеялась. Он еще раз просунул руку, нащупал в темноте кучку, вынул, и раскричался.

На следующий год к ней посватался парень из Бостона, Джек Мэтьюс. Он не особо ей нравился, но это был шанс вырваться из дома и, может быть, начать новую, лучшую жизнь.

— Агнесса, в столбе видимо кота кто-то закрыл.

— Ищи.

Свадьбу сыграли летом, и Джек Мэтьюс увез Элли на восток. Не прошло и недели, как она начала подмечать в муже черты, которые прежде он от нее скрывал. Ему нужна была не жена, а служанка, и если она не бежала прислуживать ему по первому зову, он впадал в ярость и распускал руки. Элли никогда не была плаксой; она принимала побои молча, а если и пускала слезу, то только когда муж не видел. В постели он никуда не годился, в чем тоже обвинял жену, находя дополнительный повод для рукоприкладства. Она терпела, а что еще оставалось делать? Обратиться за помощью не к кому. Своих денег у нее не было, а родной дом – далеко. Но даже если бы она взбунтовалась, бросила мужа и попыталась вернуться домой в Висконсин: что ждало ее там? Опять бесконечные дни необъятного неба и черной земли? Она рассудила, что лучше уж терпеть мужа. Может, с годами его нрав смягчится. Может быть, она даже научится его любить хоть чуть-чуть.

Марк стал искать вверху, и нашел кусок пластилина. Он быстро сел в машину и рванул с места. В машине он подал пластилин Агнессе. Она расковыряла его и обнаружила один, но приличных размеров алмаз, правда он был меньше грецкого ореха.

Но жизнь лучше не стала. Они переезжали из города в город, муж устраивался на работу, она сама подрабатывала прачкой, и какое-то время все было спокойно и тихо. Но через несколько недель, по той или иной причине, все снова разлаживалось. То муж подерется с кем-нибудь на работе, и его уволят, то им приходится спешно бежать из города, потому что он должен кому-то денег, которые проиграл в карты. Иногда ей хотелось его убить. Она даже пыталась придумать, как это ловчее сделать, пока стирала чужое белье. Подушка на лицо, когда он валяется в пьяном ступоре; или яд в кофе. Вряд ли Господь сильно разгневается на нее, если она избавит мир от Джека Мэтьюса, правда? Да, правда. Но все эти раздумья так ни к чему и не привели. Как бы сильно она его ни ненавидела – а она ненавидела его до мозга костей, – она не сумела заставить себя убить мужа.

Ее единственная радость в жизни пришла совершенно неожиданно. Она часто стирала постельное белье из борделей (это было уже самое дно ее низкой профессии) и во время своих визитов в эти непотребные заведения познакомилась с некоторыми из тамошних женщин. Хотя у нее не было ни внешних данных, ни уверенности в себе, чтобы заниматься тем, чем занимались эти женщины, она поняла, что у них с ней много общего, и не в последнюю очередь – глубочайшее презрение к противоположному полу. Многие, как и сама Элли, на себе испытали, что значит жизнь в диких краях, и бежали от этой жизни. И большинство из них даже не задумывались о том, что можно вернуться назад. Разумеется, проституция не доставляла им особенного удовольствия, но даже в самом непритязательном борделе имелись свои приятности и роскошества: чистые простыни, душистое мыло, иногда даже красивые платья, – которых у них никогда не было бы на фронтире.

— Чудо, как алмаз хорош! Как же его вынесли?

С этими женщинами она научилась смеяться; она научилась высказывать свое возмущение скудоумием мужиков. Она научилась и многому другому, о чем нельзя сказать вслух, не краснея. Например, раньше она не знала, что женщины ублажают сами себя (а иногда и друг друга) и что существуют специальные приспособления для подобных услад. Игрушки из полированного дерева в форме мужского члена, но всегда безотказно твердые. У одной из женщин, с которыми Элли свела знакомство, была небольшая коллекция подобных «глупостей», включая изогнутую вещицу из бивня слона, которая, по словам той женщины, была лучше всех – гладкой, как шелк. Однажды вечером она предложила показать, как нужно использовать эту вещь с максимальной отдачей, и Элли сидела и смотрела на то, что, как потом оказалось, было важнейшим уроком из преподанных ей за всю жизнь.

— Его и не вносили, его стащили до завода.

— Вот это улов!!! — воскликнула Агнесса, наклонив голову к алмазу, и этим спасла свою жизнь. Над ее ухом просвистела пуля.

Прошло два года. Для Элли и Джека продолжалась все та же кочевая жизнь, ставшая уже вполне предсказуемой: приезд в новый город, тяжелый труд, бытовое насилие и быстрый отъезд. Из-за своего беспробудного пьянства и бессчетных ударов, полученных в драках, муж совсем повредился рассудком и обращался с Элли все хуже и хуже. Но – хотя все знакомые женщины в один голос твердили Элли, чтобы она от него уходила, пока он ее не убил, – она не нашла в себе сил его бросить. Да, он был жалок; но кроме него, у нее не было ничего в этом мире. А однажды ночью, после того, как Джек зверствовал с нею особенно люто, ей приснился странный сон. Там, во сне, она вновь оказалась в Висконсине, и стояла на пороге их бедной лачуги, и вдруг услышала, как ее кто-то зовет. Голос был нежный, знакомый, но не мужской и не женский. Она побрела на звук голоса, чтобы посмотреть, кто ее зовет, и вышла к реке. Теперь, ступив под сень древних деревьев, склонивших к воде свои летние ветви, она поняла, кто ее звал. Во сне она опустилась на колени рядом с самым старым дубом и запустила руку в расщелину между корнями. Там, в темной земле, лежала куколка. Прикоснувшись к знакомой фигурке, Элли услышала, как где-то рядом кто-то хрипит, задыхаясь. Это был страшный, отчаянный хрип. Она быстро глянула через плечо, но ничего не увидела, и вновь принялась откапывать куколку. Но задыхающийся хрип становился все громче и громче, и она чувствовала, как ее влечет какая-то неведомая сила.

Агнесса повернула голову: рядом ехала машина Джека.

– Оставь меня! – проговорила она.

— Марк, твой друг в меня стреляет!

Назойливый звук никак не умолкал, и теперь все вокруг затряслось. Сон начал таять. Куколка выпала у нее из руки, обратно в землю.

— Он не мой друг!

— Остановитесь! — прокричал Джек.

Внезапно Элли проснулась, и кровать тряслась, а Джек катался по постели, вцепившись руками в горло. Элли встала с кровати. За окном уже брезжил рассвет. Было достаточно света, чтобы видеть его агонию: как он мечется по постели, сотрясаясь всем телом, с глазами, выпученными от страха. На его губах пузырилась слюна, в паху расплылось темное пятно, – он обмочился.

— Ты чего в меня стреляешь? — закричал Марк.

Она не сделала ничего. Кажется, он ее видел, видел, как она стоит и наблюдает за его мучениями, но она не стала бы за это ручаться. Припадок – или что это было – в конце концов сбросил Джека с кровати, где тот и умер, на полу у ее ног, распространяя вокруг себя вонь опорожненного кишечника и мочевого пузыря.

— Друг, нашелся! Я вас пытался остановить, вот и все. Алмаз нашли, пожертвуйте другу. Я видел тебя у столба.

Она ничего не взяла с собой. Просто уехала, не сказав никому ни слова. Да и с кем ей было говорить? Кому есть до этого дело? Может быть, Господу Богу ее муженек зачем-то понадобился, но если так, то Господь Бог был одним-разъединственным.

— Агнесса, отдай ему алмаз, рядом с ним еще дуло торчит.

Она добралась до Висконсина за семь недель, и почти каждую ночь ей во сне слышался голос куколки. Не будь этого голоса, вряд ли она бы сумела дойти.

— Это не дуло, это я стреляла, — сказала Марианна, появившись в окне.

Их лачуга стояла пустой. Там еще осталось кое-что из мебели, но все имущество – то немногое, чем владело семейство: чайник, несколько сковородок и кастрюль, метла и так далее, – исчезло. В ту ночь Элли спала на полу, а наутро пошла по соседям – узнать, что случилось. Ей сказали, что ее семья переехала в Орегон, месяца три назад. Разумеется, адреса они не оставили, потому что переселенцы не знали, где в конечном итоге осядут. Больше она никогда их не видела; и даже не знала, что с ними сталось.

— Сидела бы, глупая женщина со своим дулом, — проворчал Джек.

Соседи приняли ее хорошо. Они снабдили ее самым необходимым, чтобы она вновь могла поселиться в лачуге, где когда-то жила с семьей. Несколько человек приглашали ее переехать в город, но она не хотела. Она сказала, что попробует пожить одна и посмотрит, подходит ей это или не очень.

Марк отдал им алмаз в пластилине, и набрал резко скорость.

Как оказалось, одинокая жизнь очень ей подошла. Она устроилась на работу в продуктовую лавку в городе, и у нее появились какие-то деньги и на ремонт домика, и на еду на столе.

— Марк, а теперь нам, зачем торопиться? — смеясь, спросила Агнесса. — Домой поедем с пустыми руками?

Для компании у нее была куколка. На следующий день после своего возвращения Элли пошла к реке, и кукла ждала ее там, где она ее спрятала когда-то. Конечно, куколка слегка отсырела за годы, пока лежала в земле, но Элли ее просушила. Однажды вечером, когда Элли сидела у окна, любуясь закатом, ей в голову пришла одна странная мысль. На следующий день она купила в городе столярный нож и в тот же вечер уселась дорабатывать куколку, чтобы ее общество стало еще приятнее. Она не спешила; эту работу ей хотелось сделать на совесть. Долой руки и ноги; долой уши и все остальное, кроме крохотной шишечки носа. Она слегка утончила туловище – не слишком сильно. Ощущение полноты очень важно, говорила ей когда-то подруга-шлюха. Она прорезала там и сям несколько неглубоких бороздок, чтобы добавить остроты ощущений. А потом, удобно устроившись в кресле-качалке (единственный предмет роскоши в ее доме), она задрала юбки и устроила себе небольшой праздник с куколкой. Это было чудесно.

— А почему это с пустыми руками? Что больше в этом алмазном городе и взять нечего? Можно взять сам завод по обработке алмазов.

Она дожила до восьмидесяти девяти лет, все время одна – до конца своих дней. Ни семьи, ни подруг так и не завела. Да ей никто и не нужен, сказала бы она сама.

— Отлично, Джек! Поедем к заводу! Покажи мне этого алмазного монстра.



Замечательные стены окружали завод, подернутые клубами колючей проволоки.

пер. Т. Покидаева

Вечерело. Завод спал. Охрана дремала.

Питер Страуб

— Агнесса, посмотрела на завод, и поедем.

Собрание рассказов Фредди Протеро, с предисловием Терлесса Магнуссена, кандидата филологических наук

— Нет, надо найти для себя нечто сверкающее в черном пластилине!

* * *

В данном сборнике представлены в хронологическом порядке все известные нам рассказы, сочиненные Фредериком «Фредди» Протеро. По причинам, каковые, по всей вероятности, так и останутся неизвестными, юный автор умер в «одиночном полете», как он сам называл свои отважные прогулки в поисках одиночества на пустырь в двух кварталах от его дома в Проспект-Фее, штат Коннектикут. Он умер в январе 1988 года, не дожив девять месяцев до своего девятого дня рождения. Это было в воскресенье. В час своей смерти, произошедшей примерно в четыре часа пополудни в холодный, заснеженный солнечный день, писатель был одет в желтовато-коричневый зимний комбинезон с капюшоном – детский комбинезон, который, на самом деле, был ему уже мал; красный вязаный шарф с помпонами; синий шерстяной свитер в «косичку», имитирующую аранское вязание; сине-зеленую клетчатую рубашку; темно-зеленые вельветовые брюки с обтрепавшимися по низу штанинами; вытянутую белую футболку, которую он надевал за день до этого; хлопчатобумажные трусы, некогда белые, а теперь лимонно-желтые в паху; белые гольфы; старые, заношенные кроссовки на липучках; и черные резиновые боты с шестью металлическими пряжками.

— Где? — спросил Марк уныло.

— В репейнике, — сказала Агнесса и остановила машину, дернув руку мужа, лежащую на руле.

Надпись на крошечной, размером с тостер, надгробной плите на просторном городском кладбище в Проспект-Фее гласит: Фредерик Майкл Протеро, 1979–1988. Новый ангел на Небесах. За свою очень недолгую жизнь – на самом деле, всего за три года из этих неполных восьми с половиной лет – Фредди Протеро прошел путь от робкого ученичества до настоящего мастерства с невероятной, беспрецедентной скоростью и создал десять поистине исключительных коротких рассказов, по праву вошедших в золотой фонд англоязычной литературы. Я глубоко убежден, что данный сборник станет выдающимся памятником уникальным достоинствам – и сложностям! – творчества единственного одаренного ребенка во всей американской литературе.

Рядом с машиной стоял репейник. Агнесса через окно сняла с репейника несколько черных шариков.

— Гони, родной, домой! Все! — крикнула она, освобождая алмазы от пластилина.

Произведения Протеро допускают множество толкований, что, безусловно, представляет интерес и для маститых литературоведов, и для общей читательской аудитории. Самые первые рассказы, созданные в 1984 году, еще по-детски непритязательны и просты, но в последних рассказах уже явно проглядывает более гладкий (хотя по-прежнему не без некоторых шероховатостей) стиль художественного выражения. Очевидно, что эти рассказы автор посвятил своей матери, Варде Протеро, в девичестве Бателми. (Батми батми гаварит мама.) В любом случае мама Батми Протеро сохранила их (может быть, уже постфактум?), каждый – в отдельном конверте, в полированной деревянной шкатулке.



Как видно из приведенного выше примера, ранние работы Протеро – рассказы, созданные в возрасте от пяти до семи лет, – демонстрируют импровизированное вариативно-фонетическое письмо, каковое долгое время поощрялось в американских начальных школах. Думается, что читатель без труда расшифрует эту детскую кодировку.

Случайно или нарочно Агнесса услышала о наборе в институт при телевидении и радиовещании. Аттестат у нее был хороший, диплом один у нее уже был, подготовке для поступления в институт ей никто не мешал. Она поступила на вечернее отделение института для получения второго высшего образования, а днем работала. Марк после возвращения из ссылки, стал работать на телевидение, он стал страстным мужчиной и любви обильным, поэтому его любили женщины всей страны, а иногда и в личном контакте. Агнесса перестала быть для него забытой женой, а стала очередным увлечением известного мужчины.

С первого до последнего, все рассказы пронизаны авторским осознанием присутствия некоего загадочного зладея. Угрожающая безымянная фигура, наделенная всеми пугающими чертами злонамеренного чудовища, затаившегося под детской кроваткой, проходит через все творчество Фредерика Протеро. Однако это «чудовище» не желает сидеть под кроваткой. Оно бродит во всей территории ограниченного – по понятным причинам – авторского пространства, и внутри дома, и снаружи, а именно: по лужайке у дома; по улице, где живет автор; по супермаркету, куда автору поневоле приходилось ходить с мамой; и, может быть, в первую очередь – по сумрачным, шумным улицам большого города в те редкие разы, когда отец, Р (эндольф) Салливан «Салли» Протеро, брал Фредерика к себе на работу, в адвокатскую фирму, где он вкалывал шестьдесят часов в неделю, чтобы получить партнерство, которое все-таки получил в 1996 году, через восемь лет после смерти сына и за два года до собственного загадочного исчезновения. Электричка от Проспект-Фея до Пенсильванского вокзала в Нью-Йорке была еще одним излюбленным местом этого таинственного вездесущего зладея.

Хотя эти поездки случались не чаще одного раза в год (если точнее, то было всего две поездки, в 1985 и 1986 годах в рамках мероприятия «Приведи сына к себе на работу»), они оказали чуть ли не травматическое… нет, все-таки будем считаться с фактами и скажем прямо: они оказали травматическое воздействие на юного Протеро. Он упрашивал, плакал, кричал, что-то сбивчиво тараторил, заговариваясь от страха. Только представьте, как это воспринимали другие пассажиры в электричке, как все косились на него с раздражением и брезгливостью, как хмурился сердитый кондуктор. Прогулка по улицам большого города была настоящим кошмаром, и для испуганного малыша это был – без преувеличения – героический подвиг.

Однажды он увидел великолепные ноги под короткой юбкой, которые все чаще встречались на его пути по коридорам телецентра. Он не выдержал женской приманки, и предложил подвести на машине обладательницу великолепных ног.

Социализированный алкоголик, хронически неверный своей супруге, «Салли» был равнодушным, практически отсутствующим отцом. Варда Протеро, о которой в последние годы стало известно немало, в роли матери была, увы, ничуть не лучше. Судя по документации из центральной аптеки Проспект-Фея, с которой мы ознакомились с любезного разрешения ее владельца, у Варды была настоящая зависимость от болеутоляющих препаратов типа викодина, перкодана и перкоцета. Наверное, уже и не нужно других объяснений, почему ее сын ходил в старой, заношенной одежде, которая стала ему мала. (На самом деле, хочется плакать. Этот несчастный зимний комбинезон, который едва налезал на его растущее тело! Вскрытие, проведенное в Норуоке, штат Коннектикут, показало, что в тот день юный Протеро не ел ничего, кроме одного-единственного кусочка хлеба, слегка смазанного маргарином. Как же так можно?!)

Составители некоторых антологий не включают в собрания сочинений Протеро первые четыре рассказа, написанные в 1984 году, когда автору было пять лет, считая их слишком детскими, примитивными по языку и трудными для понимания. При полном отсутствии нарратива эти ранние работы, вероятно, надо воспринимать скорее как поэзию, нежели как прозу. Протеро – далеко не первый автор выразительных литературных работ, начинавший с сочинительства стихов. Однако уже в самых ранних произведениях явно прослеживаются все главные темы дальнейшего творчества Протеро и, возможно, даются многочисленные намеки на их эмоциональную и интеллектуальную значимость.

Агнесса согласилась на предложение Марка, которого просто не узнавала после ссылки. Он так увлекся собственной женою, что поехал с прекрасной дамой на забытый стадион. Она узнала лесной стадион за окнами машины, здесь она видела показательные выступления каскадеров. Она подумала, что в прежние времена стадион заливали водой, и местное население получало бесплатное развлечение. Взрослые и подростки надевали свои или чужие коньки и одежду, и шли на каток. Люди катались по кругу стадиона и были счастливы, если светил свет в углах стадиона и звучала музыка. Чаще на стадионе играли в футбол. Такой стадион можно было использовать для прыжков с парашютом. Летом на скамейках стадиона сидели мамы с колясками и загорали. Лесной стадион построили в старые времена, на нем свое рвение вполне могли демонстрировать каскадеры, которые ставили несколько автомобилей в ряд и по их крышам бесновались на мотоциклах. Этот стадион использовали очень редко.

Среди нас, убежденных протерианцев, немногочисленных (к сожалению) поклонников творчества Фредерика Протеро, нет единого мнения относительно правильного толкования и значения образа Нечейловека, в ранних версиях – Нечейлавека. Некоторые считают, что данное обозначение следует трактовать как «Не человек», некоторые настаивают на том, что здесь имеется в виду «Ничей человек». В первом же рассказе «Исторья пра Ф-Р-Е-Д-Д-И», то есть «История про Фредди», Протеро пишет: «Я не Фредди», – и мы узнаем, что испуганный мальчик Фреди нуждается в нем именно потому, что Фредди – не Нечейловек. «Вы меня слышите, все?» вопрошает автор: это важная истина.

В целях самозащиты этот не по годам развитой ребенок отделяет себя от себя самого внутри сомнительно безопасного пространства искусства – в единственной сфере, доступной для психически здорового человека, где такое отделение возможно. Такыесь, говорит он нам: так и есть, это правда.

Было такое забавное время, когда на стадионах продавали одежду и обувь, тогда некогда популярные стадионы зарабатывали деньги, предоставляя в аренду площади под рыночную торговлю. Не все стадионы пустовали, и Агнесса любила ездить на стадионы-рынки, иногда ей везло в покупках. Особенно стадионы выручали в то время, когда с деньгами было напряженно в семье. Чем больше было в семье денег, тем в более хорошие магазины она ходила. За рулем машины сидел Марк. Агнесса сидела рядом с ним. Они объехали город и заехали на заброшенный лесной стадион. Проехали по кругу и остановились на противоположной стороне от входа. Белый, матовый снег окружал машину со всех сторон. Внутри машины было тепло, можно было представить, что они находятся в космосе: огней не видно, но еще не ранняя зимняя ночь.

Должно быть понятно без объяснений, но, к сожалению, объяснения все-таки требуются, что «человек, который пришел с неба» (в орфографии шестилетнего автора: чилавек который пришол снеба) вовсе не означает явление инопланетянина. Некоторым моим коллегам, изучающим протерианское наследие, он кажется почти таким же непосредственным, пусть и не столь изощренным, ребенком, как тот проклятый, голодный маленький гений, что властвует над всеми нами.

Парочке хотелось поговорить о своих проблемах. В разговор ненавязчиво стали проникать руки. Руки касались рук, шеи, забирались под джемпера, туда, где теплее, и уютнее, чем просто в машине. Ноги не отставали и как бы между прочим одни ноги находили другие ноги. Губы оказались в этой игре третьими и естественно встретились друг с другом. Один язык проник в соседний рот, тот язык пришел в рот к первому, они обменялись языковой лаской. Два рта, испытав радость от общения, наконец, закрылись. Но руки усилили свою деятельность и стали проникать в космические глубины человеческой одежды. Рукам показалось, что одежды они встречают слишком много, и стали снимать лишнее. Самые запретные места человеческого тела хорошо закрыты одеждой в зимний и морозный день, но руки вездесущи, а губы работают, как аккумулятор энергии, и бастионы одежды сдают свои позиции под руками двух любящих людей. Марк дошел до запретных мест первый. Агнесса не отставала и изучала крепость ремня на его брюках.

1984

Исторья пра Ф-Р-Е-Д-Д-И

Любовь в машине на заброшенном стадионе была откровенна до безумия. Они были ненасытны. Но все заканчивается, особенно физическая любовь. Спинки сиденья в опущенном виде послужили двух спальной кроватью. Поцелуй после любви краток, как благодарность. Руки уже потеряли интерес к партнеру и занимались собственной одеждой. Ноги удалялись друг от друга. Спинки сидений занимали вертикальное положение. Они безвинно сидели в машине. Он тронул машину с места, и она уехала с заброшенного стадиона. Вдали мерцали огни города.

Я ни Ф-р-е-д-д-и. Ф-р-е-д-д-и ни я

Прошло две недели.

Ха-ха

— Агнесса, едем? — кратко спросил по телефону Марк.

Фредди видёт сибя харашо. Вы миня слышати, фсе?

— Едем, — согласилась Агнесса с волнением в голосе.

Ф-р-е-д-д-и трусит, Фредди баитса Эта ни я Я иму нужен.

— Я жду тебя в машине.

Нечейлавек иво напугал ха ха

Агнесса быстро оделась и вышла из дома. Марк весь из себя красивый сидел за рулем машины. Белый мохер жилета под черной великолепной шевелюрой, уложенной известным парикмахером, манил своим уютом. Сами понимаете, зима.

Патамушта Ничейлавек он сам ноч

Машина уехала в темноту неизвестности. На Агнессе поблескивал мохеровый джемпер из меланжевой пряжи. Мохер с мохером хорошо соединились. Любовь в темноте машины на проселочной дороге обещала быть страстной. Встречная машина засветила фарами. И всю обедню испортила. Быстро накинули они на себя вещи и сделали вид, что едут. Место для следующего свидания Марк выбрал в заброшенной квартире.

БУ

Светлая норковая шубка упала на кресло.

Такыесь

— Новая шубка? — спросил Марк, и усмехнулся.

Исторья пра Нечейлавекка

Батми батми гаварит мама батми миня завут гаварит мама в старыи добрыи вримина миня свали Батми

— А, сегодня купила, — ответила Агнесса радостно.

Нечейлавек слушаит да он всё слышит

Жылбыл мальчик поимини Ф-р-е-д-д-и гаварит Нечейлаввек он гаварит всёвсёвсё стул тиливизар стол кавёр воздух

— Подожди меня, я скоро приду, — сказал мужчина и растворился за дверью.



Агнесса ходила по квартире, в которой если кто и жил, то редко. На кухне лежали старые колеса от машины. На газовой плите стоял убогий древний чайник. Вряд ли здесь ели или варили пищу, если это и делали то очень давно. В единственной комнате стоял светлый шкаф фанерной породы. В углу стояла металлическая кровать с шариками на спинках. Круглый деревянный стол не нарушал музейной убогости. Агнесса посмотрела на заснеженный парк за окном. Дверь медленно открылась. В запахе снега и свежести появился Марк. В руках у него был джентльменский набор: шампанское, конфеты, бананы. И правильно, еды в этой странной квартире не было. Агнесса нашла чашки, вскипятила чай. Кровать была как бы и к месту, но скрипела она безбожно. Пришлось любителям тайной любви перейти на твердую поверхность — пол. Да, без шампанского любовные подвиги в забытой квартире были бы невозможны.

Ф-р-е-д-д-и и Нечейлавек



Раздался звонок телефона.

Трепетный голос властелина Майкла спросил:

Нечейллавек гаварит харошый мальчик Ф-р-е-д-д-и харошый мальчик

— Агнесса, когда ты найдешь второй алмаз?

И ночь гаварит ночь СКРИИИИИИИИИИИПИТ это зладей

— Скоро.

СКРИИИИИИИПИТ мамы нет рядам есьть тока Ф-р-е-д-д-и

Загадкой для молодой дамы оказался этот звонок. Как Майкл узнал, что она в заброшенной квартире? Настроение у нее несколько упало. Она посмотрела на Марка. Радость от удачной половой стыковки цвела на его лице. Волосы у него от радости встали дыбом. Он осторожно их пригладил, и стал сам себя красивее.

Зладей улыбаица он улыбаица и скрипит па начам он даволин

Ба, а может, он чего хватил до шампанского? Может, мужского эликсира потенции? Сильно много радости излучало лицо Марка, и уж очень он был силен в мужском плане. Странный этот Марк, по две недели после встреч в упор Агнессу даже дома не видел.

Он вырываит мне серце мне больна так больна бедные маё серце

Прошло пару недель.

Букашка литит внебе букшка палзёт па траве

— Едем? — спросил Марк по телефону.

Агнесса согласилась. Марк проехал метров сто и остановился.

— Снимай одежду! — приказал он, улыбаясь, и зло добавил: — Получим мы с тобой волчий билет.

Пачиму Ф-р-е-д-д-и ни букашка?

— Это еще почему? — удивилась Агнесса, снимая одежду.

Ха ха Ф-р-е-д-д-и бетный ты бетный

— Мы находимся под окнами здания. Здесь люди ходят, а на тебе одни сапоги, да волосы, — уточнил Марк.

Историйя про папу

— Да, но какое тело! Хоть бы похвалил его. Давай отъедем в сторону от освещения.

Мы паедим на поесде гаварит папа мы пайдем па улицам гаварит папа нет нет нет гаварит Ф-р-е-д-д-и

— Ха, так у меня туфли отдельно от меня, чем нажимать буду на педаль! Сама понимаешь: брюки не юбка, через голову не снять.

Зладей слушаит зладей слушаит и смеёцца плач малыш плач скока хочишь гаварит Нечейлавекк

За окном промелькнул силуэт маленького мужчины Тиши. Почти не сгибаясь, он посмотрел в салон автомобиля: внутри горела маленькая лампочка над дверью. Люди, сидящие внутри машины, ему были знакомы. Тиша довольно хмыкнул и завернул за угол черного здания. Влюбленная пара была занята очень важным делом, находясь в авто с тонированными стеклами. Через минут двадцать машина медленно отъехала в сторону от дороги и освещенного здания, встала в темном месте. Еще через пять минут из нее выпорхнула Агнесса, похожая на стрекозу из-за тонкой талии.

Папа гаварит садись сынок садись сдесь и мальчик садицца в поезд Нечейлавек сидит рядам ночью мальчику была страшна нет гаварит он нет мама ни нада на поесд

Агнесса помахала рукой Марку, и бросилась к машине:

Ха ха

— Марк, где моя перчатка?

— Ты, что Агнесса, я твои перчатки не брал.

Папа не Нечейлавек Ф-р-е-д-д-и не Нечейлавек мама не Нечейлавек нет-нет-нет

— Ищи, ищи, милый, перчатка новая, лайковая, кожа хорошая, что мне опять новые перчатки покупать?

Патамушта Нечейлавек это я зауглом вдоль паулицы весде и всигда

— Знаешь, я выбросил в окно платок, может с ним, и перчатка улетела. Жалко.

Папа гаварит Иди быстрее Иди быстрее Чаво ты баишся ЧАВО

Агнесса, взмахнув каштановыми волосами, махнула на прощание рукой и быстро ушла от машины. Шла и думала: «Почему так не везет, или везет, главное, чтобы меня никто не заметил рядом с ним, особенно Джек, он непременно что-нибудь натворит».

Агнесса пришла домой и позвонила приятельнице Марианне:

Тавошто зауглом гаварит Ф-р-е-д-д-и

— Марианна, у меня с мужем новая любовь. Ты Марка знаешь, его по телевизору показывают. Только не давай мне своих советов, я сама знаю, что плохо поступаю.

1985

— Агнесса, я вообще молчу. Да он же знаменит! Вы — женаты! Зачем вам такая любовь?

— Он такой хороший. У нас с ним такая страсть!

Зауглом

— Мне страшно за твое увлечение, — сказала Марианна и услышала в ответ телефонные гудки.

Мальчик стаял. Он стаял науглу. Там был чилавек который пришол снеба. Небо было всё чорное. Я съел звезды сказал чилавек зауглом. Мальчик закрыл глаза. Я съел звезды я съел луну и всё сонце а типерь я съем целый мир. И тибя вместе с ним. Он смиялся. Беги играть сказал он. Если сможишь играть. Ха-ха он смиялся. Фредди праснулся пока ни пабежал. Так всё и было. Я там был науглу и всё видил, я видил как он пабежал. Биги, Фредди. Биги, малыш.

Марианна Агнессе главное не успела сказать, что Марк — ее бывший гражданский муж, об этом она приятельнице лишний раз не говорила.

Где Ф-Р-Е-Д-Д-И??



В краватки ево не было. На кухни не было в гостиной не было. Мама ни нашла малыша Фредди. Искала и ни нашла. Чиловек с чорного неба пришол и забрал мальчика в комнату в поднибесе. Мама пазванила папе и она сказала это ты забрал мальчика??? Верни ево отдай сказала она. Это мой сын сказала она, а папа сказал успокойся ты што рихнулась? Патамушта это мой сын и он должен быть у миня и ниукаво больше. Я всё видил из комнаты на небе. Я слышал. Они казались такими малинькими. И крошычными. Савсем савсем крошычными как букашки. Ты Ф-Р-Е-Д-Д-И? спрасил чиловек в комнате. Нет сказал он. Никагда им и не был. Типерья чорное небо и всигда был чорным небом.

Глеб с некоторых пор стал другом Агнессы по жизни. Сколько она помнит, всегда с ним проблемы, вроде он с ней, а вроде и нет, то ли друг, то ли нет, но не любовник, и не муж, с ним она не могла жить в одной квартире больше часа, или двух, иногда и десяти минут было достаточно. Глеб временами раздражал Агнессу, но избавиться от него она не могла.

Ф-Р-Е-Д-Д-И патирялся

На следующий день появился Глеб с перчаткой:

Мама и папа они гаворят Где он есть? Это было смишно. Они кричали они ево звали Фредди Фредди ты где патирялся. Ты нас слышышь? Нет и да сказал он типерь уже нет. Тот кто приходит за мной инагда он на пустыре инагда он в траве или едит или стаит далеко-далеко. Он сказал мальчик ты вовси не Фредди, Фредди не ты. Он сказал Мальчик Нечейловек он с табой зови миня Нечейловек миня так завут. Нечейловек навсигда.

— Агнесса, я шел по липовой аллее. Смотрю: едет машина твоего Марка, а из нее тряпки летят. Я остановился, а на дороге перчатка блеснула серебристыми нитями. Я поднял перчатку. Я помню, что у тебя такую красивую перчатку видел. Ты, что с Марком была?

Мальчик шол по улице и искал своё лицо. Оно было там на улице павсюду. Мальчик разгладил его руками. Потом примерил ево ни сибя и оно замичательно падошло. Его лицо падошло к его лицу. Оно было тёплым от сонца. Лицо кагда теплое это приятно и харошо как мама Батми и папа Джимм давным давно.

«Везет — не везет», — подумала Агнесса, и сказала:

Я люблю твоё личико сказала мама такое славное личико другова такова нет в целом мире. Я больши не мог оставаться там в моём доме. Это был уже не мой дом. Это был Оставь Фредди оставь мальчика за меня. А потом он этот мальчик вирнулся и сказал я ходил в Никуда в Никуда я ходил, вот куда. Нет сказал он я не ходил в Город и я нет не ходит в лес. Я ходил в Никуда, вот куда. Это правда, всё так и есьть. Он сказал правду мальчик у каторава было лицо и не было. Он был Нечейловеком внутри. И Нечейловек сказал Ха-Ха-Ха многа раз. От ево смеха дражала дверь и смех наполнил всю комнату.

— Глеб, Марк меня просто подвез до дома. С кем не бывает! Спасибо за перчатку.

1986

— Нет, не верю я тебе! Ты, где вчера была? Не хочешь — не отвечай.

Осталось нидолго

Она вспомнила, что как-то летом с Глебом ездила на чистое озеро ловить раков, он их очень любил с бутылочным пивом, и решила его задобрить:

Мальчик жыл в этом нашем мире но и в другом мире тоже. Он был мальчик который поднялся по леснице дважды и спустился по леснице лишь один раз. Втарой раз когда он спустился это был уже не он. Нечейловеком ты называл меня давным давно, и Нечейловеком я буду. Мальчик увидел дружелюбнова старова врага каторый прятался у входной двери и в тенях в самой глубокай канаве. Когда он сделал шаг, сделал шаг и Нечейловек ево враг ево друг. Мама схватила ево за руку и сказала так громко-громко Малыш сынок тибе всего семь лет но иной раз ты видёшь себя как падросток. Прости, мама сказал он я никагда не буду падростком. Откуда ты этова набрался сказала мама, от своево драгаценного Ничеговека? Ты не знаешь как ево зовут. Они прошли целый квартал и на углу мальчик улыбнулся и сказал сваей маме Мне осталось нидолго. Вот увидишь. Тебе осталось нидолга? спросила она. Откуда ты этова набрался? Он улыбнулся и это было ево ответом.

— Глеб, пиво хочешь? Я знаю, где раков продают. Пойдем к тебе.

Что бываит когда смотришь вверх

Он улыбнулся:

Вот скажим ты стоишь у подножыя лесницы. Скажим ты смотришь вверх. С тобой гаворит Голос. Он говарит Пасматри вверх пасматри вверх. Ты щаслив, ты не боишься? Ты смелый? Надо сматреть вверх до самой вершыны. До самова верха. Фредди, он там – на самом верху. Но ты Фредди не видишь. Ты не видишь тибе не видно что там наверху как поднимается лесница вверх и вверх, тибе не видно. Потом человек выходит наружу и опять слышит Голос. Пасматри вверх пасматри вверх Салли тибе пора пасматреть вверх. Ты папа Фредди,, пасматри вверх и увидишь ево. Ты хароший ты славный ты сильный и смелый ты стаишь на лужайке у дома, ты запракинул голову и смотришь высоко в небо? Ты его видишь? Нет, ты не видишь. Патамушта Фредди там нет, Фредди там нет патамушта там мистр Ничто Нигде Никто. Он ушол. Мистр Ничто Нигде Никто ушол. Человек на лужайке у дома, он савсем не щасливый, савсем не смелый. Нет. И не сильный. Это правда. Да. Чистая правда. А мистр Ничто Нигде Никто, он не здесь и никагда не стоит на вершине лесницы. И он никагда не уходит, совсем никагда. Ха!

— Едем за раками и пивом, моя машина без тонированных окон недалеко стоит.

Мальчик и книга

Раки стали красными. Пиво холодным. Глеб подобрел. А в Агнессе накопилось раздражение: она пиво не любила. Ей вспомнился Марк, с ним легко без еды, без напитков, и все очень чувственно, а здесь одно пищеварение.

— Глеб, я ушла! Спасибо за перчатку, — сказала Агнесса и пошла к двери.

Жил был мальчик по имени Фрэнк Игольница. Это было смишное имя, но Фрэнку нравилась его имя. У ниво было мильон друзей в школе и сто мильонов друзей дома. В школе он больши всех дружил с Чарли Брюсом Майком и Джонни. Дома он больши всех дружил с Гомером Момером Домером Ломером и Вомером. Они ни смиялись над ево именем потомучто оно было хорошим как Баттлми. Их любимая книшка называлась ГОРА НАД СТЕНОЙ: ВНИЗ ПО ГРАМАДНОЙ РЕКЕ ТИЛИМ-БОМ-БОМ И ПОД ЗЕМЛЮ. Это была очинь длинная книшка: длинная и интиресная. В книшке был мальчик по имени Фредди. Вседрузья Фрэнка все его мильон друзей хотели быть Фредди! Он был их гирой. Сильный и смелый. Однажды Фрэнк Игольница пашел гулять один без никого. Он ушол далико: очень очень. Малыш Фрэнк ушол со двора и еще дальше: он шол по улицам по мостам по каньёнам. Он ничево не боялся. Он дошол до грамадной реки Тилим-бом-бом и что он зделал потом? Он прыгнул в воду и нырнул до самово дна. На дне был бальшой зал и там можно было дышать и он даже нисколички не промок! На стенах висели крассные занавески а паталок был так высоко что ево не было видно. Залатые тарелки залатые чашки и залатые цыпочки лижали кучами на полу. Привет привет крикнул Фрэдди. Привет привет привет. Аткрылась дверь. В бальшой зал вышыл высокий дяденька в крассном плаще и с кароной на галаве. Это был Кароль. Кароль был сирдитым. кто ты такой и пачиму ты кричишь Привет привет? Я Фрэнк Игольница но и Фредди тоже и я уже сдесь бывал. Мы с табой будим сражатся и я тибя победю и мне дастанется всё золато. Я тибе вот что скажу сказал Кароль. А ты паслушай. Тибе панятно? Да, панятно, сказал Фрэнк. Кароль падашол ближе и прикаснулся к сваей груди. Кароль сказал я это не я, а ты это не ты. Панимаешь миня? Да сказал мальчик я панимаю. Патом он дастал ножык и убил Кароля и зарылся в кучи золата. Я это не я сказал он и пасматрел на сваи руки. На руках была кровь и она капала пряма на золато. Он рассмиялся тот мальчик рассмиялся так громко что его смех взлител до самава патолка. Фредди видил свой смех, смех был как дым смех был как пирикручинная вирёвка свитая из дыма но паталка не было видно. Он не увидил паталок ни разу. Никагда.

— Эй, не смей открывать дверь! Замок сломаешь! — закричал Глеб, и сам открыл дверь.



Агнесса металась между тремя огнями: мужем Марком, другом Глебом и любовником Майклом. Кроме них у нее был неизвестный поклонник, в смысле с ним она не спала. Это был маленький, невзрачный мужчина с лицом покрытым оспинами. Маленький мужчина Тиша несколько лет наблюдал за точеной фигурой Агнессы. Он знал ее пристрастия и увлечения, жил в соседнем подъезде, работал в соседней проходной здания, и старался совпадать с ней по времени выходу и приходу домой и на работу. Маленькое искусство маленького человека. Одевался он прилично, но машины у него не было никогда.

Маленький мужчина знал про ее больших мужчин. Семьи у него не было, пить не пил, развлекался увлечениями Агнессы. Его между собой люди называли его Тиша. Когда-то у бабули, его соседки по подъезду, пропал кот Тиша. Тиша, узнав о пропаже кота, немного задумался и нашел кота в соседнем доме, очень похожем их дом, на таком же этаже. И стал он для бабули Тишей. От бабули Тиша узнавал новости про Агнессу. Он с уважением относился к бабуле, а та платила ему информацией, зная, о его безответной любви к молодой соседке. Бабуля его внимание к женщине и за любовь не считала, но Тише подыгрывала.

пер. Т. Покидаева



Машина с тонированными стеклами стояла у двери проходной. По телефону Марк согласовал время выхода с работы Агнессы, так что она, выйдя из дверей проходной, попала в открытые двери машины. Понятно, что время дорого: у нее и работа, а еще надо успеть к Марку. Трудно жить красивым женщинам, все надо успевать, хорошо, что ее вообще в фирму типа «Досуга» не забрали. Видимо эта служба сочла, что трех мужчин с молодой дамы достаточно и ее не трогали. Марк быстро отъехал от здания, и рванул по шоссе к центру города. Он ехал не просто в центр, а к домам, первые этажи которых выложены из булыжника или гранита. Сквозь тонированные стекла Агнессу не было видно, или ей так казалось.

Томас Ф. Монтелеоне

Марк привез Агнессу в элитный дом, расположенный на проспекте. У нее возникло чувство, что в квартире кроме них кто-то есть еще, но дверь во вторую комнату была закрыта. Еще у нее возникло чувство, что он включил невидимую камеру. Она слышала щелчок, но потом решила, что показалось. Нет, она не возникала, и ничего не спрашивала. Этот мужчина был ее невидимым финансовым доходом. На паркетный пол Марк бросил белый искусственный мех, на нем красиво выделилась фигура Агнессы. Вдохновленный оплатой за съемки, мужчина показал все, на что способен. Женщина ему вторила, увлеченная его виртуозной любовью. Крутая любовь с элементами физкультурных упражнений, запечатлелась на пленке.

Послесловие

Чувство странное в душе Агнессы осталось. И правильно: из соседней комнаты снимали их любовь на камеру, и смотрели на них из простого любопытства люди Майкла. Домой Марк отвез Агнессу, но не довез из-за безопасности и лени, и она доехала домой сама. Пути сексуальных пленок в кассетах трудно предсказать. Одна копия кассеты попала к Глебу. Он потому и был другом Агнессы, что был ленивым мужчиной в сексуальном плане, и любовником его можно было назвать с большой натяжкой. Всю свою мужскую силу он отдавал за наслаждение пить марочное вино ежедневно и постоянно. От кассеты с любительским фильмом он пришел в такое изумление, что раскрыв рот, долго его не закрывал. Чувство зависти и ненависти к Марку вспыхнули в душе Глеба, пришлось ему достать бутылку водки, успокоиться и придумать план мести.

Вскоре произошла авария на дороге, о ней показали по телевидению. Причина аварии устанавливалась. Известный человек, сидевший за рулем темного лимузина с тонированными стеклами не погиб, спасла подушка безопасности. Агнесса аварию на дороге увидела утром на экране телевизора. Она вышла из дома вся в слезах. Соседка — бабуля выносила мусор и посочувствовала плачу. Агнесса, как на духу, все выложила первой слушательнице печального известия, естественно, немного, утаив личные отношения. Бабуля тут же позвонила Тише, тот уже готов был выйти из дома и бежать по обыкновению за Агнессой. Тиша поблагодарил бабулю за ценную информацию, и добавил, что хлеб ей сегодня свежий привезет.

Ну вот, давным-давно, в конце 80-х, я, одинокий парень, по совету моего агента писал ужасы для того, что тогда называлось рынком «оригинальных изданий в бумажных обложках». Все мои коллеги занимались тем же самым – например, Чарли Грант, Алан Райан, Карл Вагнер, Рик Хотала, Дэвид Дрейк, Гэри Бранднер, Джо Лансдэйл, Чет Уильямсон, Рик Маккэммон и Джек Кетчам.

После аварии лимузин Марка друзья перевезли к его дому. Нет, он не жил в элитном доме, куда возил Агнессу. Агнессе он тогда сказал, что это квартира знакомых, и ему дали ключ на время. Жил он в простом районе, в старом высоком доме, расположенном рядом с кинотеатром. В доме не было горячей воды, стояли колонки для нагрева, квартира имела вид хуже, чем его лимузин. Рядом с его домом и поставили разбитую машину, а его с травмами поместили в больницу.

Тиша, на правах соседа, догнал Агнессу и спросил шутливо:

Это были отличные деньки для ужасов: нас всех тащил за собой Стивен Кинг, а мы летели, словно на горных лыжах, слишком быстро, не понимая безумия всего предприятия. Если вам приходила в голову идея книги, в которой фигурировало хотя бы одно из «Десяти модных словечек романов ужасов»[4], или вы придумывали обложку с черепом либо скелетом, издатель мог фактически гарантировать, что ваше творение разойдется тиражом 100000 экземпляров.

— Как дела?

Это прекрасно для людей, которые пишут романы. Но как быть тем, кто пишет рассказы?

Ему повезло. Она с ним немного поговорила, добавила, что сегодня показали по ТВ, как человек разбился. Она его знала, он жил в доме, расположенном рядом с кинотеатром. Тише был рад и этим словам. На работе он взял командировку по делам фирмы и отправился к кинотеатру. Район он знал неплохо, нашел кинотеатр, обошел все рядом дома. По разбитой знакомой машине догадался, где жил мужчина. Тиша прошел вокруг остатков машины, да и повреждена она была только в боковой двери со стороны шофера, стекло было разбито, но как-то странно. Дверь вмялась внутрь, но сердце рваными краями не достала, и машину можно было еще восстановить, поэтому ее и привезли к дому. Появилась у Тиши мысль, что Марка подставили, но кто? Взгляд его остановился на тонированных окнах. Странные они были, однако. Подошел Тиша к машине, стал подковыривать осколки. Интересно, что стекло разбито, но не рассыпалось горохом. «Пленка, — подумал Тиша, — может в ней секрет?» Авто слесарь мог нанести пленку на стекла машины, но в автосервисе проверяли пленку после нанесения на прозрачность. Они за свою работу отвечали. Пленку наносили на стекло со стороны салона, а здесь — два слоя пленки.

Хороший вопрос.

Кто еще мог приложить руку к аварии? Тиша увидел, что рядом с проходной стоял Глеб, рядом с ним стояла его старая машина с новыми тонированными стеклами. Глеб протирал окна сухой тряпочкой с наружной стороны, изображая страшную занятость. Агнесса, вся из себя печальная вышла из здания, посмотрела на Глеба и пошла в сторону остановки. Глеб не стал ее догонять, решил, что надо будет — подойдет, а он ее и завтра — послезавтра подождет.

Поскольку эпоха цифровых технологий еще не наступила, газетные стойки пестрели всевозможными журналами с беллетристикой. Пользовались популярностью научная фантастика, фэнтези, мистика/детективы и даже вестерны с любовными романами. Однако для тех из нас, кто хотел писать беззастенчиво жуткие или темно-фэнтезийные рассказы, существовало всего несколько изданий. На самом деле, на ум приходит лишь два, «Шоу ужасов» (его возглавлял покойный Дэвид Силва) и «Сумеречная зона».

Дома Марк рассказал Агнессе, что приходил сосед Тиша. Он искал того, кто тонировал стекла на машине Марка. Авто слесаря сосед не обвинял, один раз тонировать стекла можно, если остается прозрачность 70 %, а в автосервисе все проверено и записано. Они дважды не тонируют. Искал Тиша, того, кто тонировал их с внешней стороны, и почему-то искали Агнессу, а рассказал все Джеку.

Однако все изменилось, когда на сцене появился парень по имени Ричард Чизмар со своим «Кладбищенским танцем». Хотя мне доверили написать этот текст при условии, что он будет информативным, а не только развлекательным, сейчас я не могу вспомнить, при каких именно обстоятельствах узнал об этом пополнении в жанре ужасов.

Вот, что рассказал Джеку Тиша:

Я знаю, что Рич сообщил мне свои планы организовать подписное издание журнала ужасов, но понятия не имею, как он это сделал – в письме, по телефону или посредством допотопной электронной почты[5]. Я также понятия не имею, почему он решил поделиться новостями именно со мной – может, потому, что мы оба были из Мэриленда, болели за «Терпс» и писали книги (а может, он просто считал меня крутым парнем). Рич упомянул, что хочет отправить мне экземпляр первого выпуска и надеется, что я найду время прислать ему свое мнение и замечания. Я никогда не стеснялся прокомментировать что бы то ни было и, разумеется, согласился.

— Марку надо было ехать куда-то далеко. Выехал он из дома рано, еще на улице было темно. Внимания на стекла в машине из-за общей темноты не обратил, ехал по шоссе, сквозь стекла ничего не видел, и проехал близко со встречным мусоровозом, при переходе с одной полосы шоссе на другую, хоть и машин в это время еще мало на дорогах.

И вот ко мне прибыл манильский конверт с почтовым штемпелем места под названием Ривердейл, штат Мэриленд, которое, как я знал, находилось в одном броске с центра поля от Колледж-Парк. Я открыл конверт, и из него выскользнул прошитый журнал формата 8½ × 11 дюймов, с черно-белой обложкой, большую часть которой занимал чернильный рисунок какой-то демонической твари… или парня с длинным языком и очень плохой кожей. Из авторов я узнал только Дэйва Силву, однако двадцать пять лет спустя хочу отметить, что Ричарду удалось опубликовать рассказы Барри Хоффмана, Рональда Келли, Бентли Литтла и Стива Тэма (не считая Силвы) – всех тех, кто впоследствии сделал отличную карьеру в жанре ужасов.

Джек все это бабуле — соседке уже успел рассказать, пока вечером шел домой, а та за кусок масла все опять Тише сообщила. Тиша, как домашний почти все понял, но чего-то в этой истории оставалось под вопросом. Если одну пленку нанес авто слесарь, кто нанес вторую пленку, и сделал это ночью и прямо на улице? Он знал, что есть у Агнессы еще Глеб. Видел он его сегодня у ее проходной, стоял он там, как маяк без сирены. Где жил Глеб, Тиша не знал, и решил его выследить после работы, когда тот будет охотиться на Агнессу.

Это колоссальное достижение само по себе свидетельствует о редакторских талантах и предприимчивости Рича.

Появился Глеб на следующий день на своем месте ожидания: подойдет — не подойдет. За пленку на кассете, где снята любовь Марка и Агнессы, он отомстил Марку второй пленкой на стеклах темного автомобиля, а ей ничего не сказал.

Агнесса подошла к Глебу, но не села с ним в машину, а отошла в сторону поговорить. Тиша с постным лицом в оспинках ненароком подошел к машине Глеба и сразу заметил, что пленка на машине новая, такая же, как на стеклах Марка с наружной стороны. Как это он ее нанес? И как ловко все придумал? Тиша вздохнул и пошел бабуле покупать масло.

Ладно, должен признать, что пилотный выпуск КТ не вскружил мне голову, о чем я, скорее всего, и написал впоследствии Ричу. Более того, журнал провалялся в доме пару недель – будто пустая коробка из-под пиццы, которой, как ты знаешь, рано или поздно придется заняться, – и лишь потом я взял и прочел его, как обещал.