Ральф отчетливо произносил каждое слово, потому что Нили оставалось до беспамятства не больше двух минут. Мы должны были заманить его наверх, не оставив на нем следов.

– Пицца, Нили. Колбаса, говядина, пепперони.

Я позволил себе отвлечься на прелесть летней ночи. Мы с Карен впервые занимались любовью как раз в такую ночь, рядом с лодочной станцией. Тогда шел последний год нашей учебы в колледже. Потом мы часто, многие годы, возвращались на это место. Незадолго до ее смерти мы снова туда приехали. Я почти поверил в привидения: мне почудилось, что я вижу нас, молодых, на ночной реке, в старом прокатном каноэ из алюминия. Тогда вся жизнь была у нас впереди, мы были так молоды, восторженны, наивны! В этот раз мне захотелось опять сесть в старое каноэ и поплыть с женой вниз по реке, чтобы она умерла у меня на руках; может, мне бы повезло, и я тоже умер бы у нее на руках. Но нет, не судьба. И вскоре я перешел на одиночный полет.

Нили опять затошнило. В этот раз драматизма было гораздо больше, потому что он в конце концов упал лицом в собственную рвоту.

– Что за дрянь! Когда его перестанет выворачивать, ты возьмешь его за одну руку, а я за другую.

– Я думал, мы не станем к нему прикасаться.

– И поэтому припас в заднем кармане латексные перчатки, как и я? Надо всегда готовиться к непредвиденным обстоятельствам. Потому копы и таскают с собой револьверы – чтобы подкладывать их преступникам. Иначе мы проторчим здесь до утра. Клинта Иствуда на тебя нет!

– Ага, чтобы подкладывать людям огнестрельное оружие. Еще одно замечательное качество Иствуда.

– Конечно, как я мог забыть? У тебя ведь такой нежный слух. Ты не желаешь ничего слышать о реальной жизни. Тебе бы только брюзжать и стонать, как Гарнер. Все, поднимаем этот вонючий кусок дерьма, и дело с концом.

Рвота требует усилий, так что неудивительно, что он весь взмок. Ночь была теплая, влажная, тело рыхлое, благо что не в плесени. Вытягивая его из лужи рвоты, я старался не дышать.

– Тащить его нельзя. Они проверят его подошвы. Поставим его прямо и проводим вверх по лестнице.

– Только бы он снова не начал блевать!

– Однажды у меня так рвало одного чернокожего бандита. Жаль, что я не записал этого на пленку.

– Вот уж порадовал бы внучат на Рождество!

– Мне это нравится, Том. Остроумные шуточки в процессе совершения убийства первой степени. Сразу видно, что ты крепчаешь.

Мы не спешили. Его больше не рвало, зато, судя по вонище, он надул себе в штаны.

Перед первой ступенькой лестницы он вырвался. Мы оба считали, что он ничего не соображает и что проблем не будет, но он как-то вывернулся у нас из рук и три-четыре секунды карабкался вверх, как сбежавший из клетки дикий зверь, а мы стояли и смотрели на него. Когда он был уже на пятой ступеньке, Ральф опомнился и бросился за ним, я тоже. Ральф на бегу орал. Уверен, ему приходилось сдерживаться, чтобы попросту не пристрелить Нили.

Тому хватило ума, чтобы броситься бежать, но на большее он явно не замахивался, потому что, оказавшись наверху, остановился и достал из кармана связку ключей. Когда он, нагнувшись, стал шарить рукой по двери в поисках замочной скважины, его голова дернулась, и он уставился на нас так, словно впервые увидел. Недоумение в его взгляде сменилось ужасом, и он стал пятиться.

– Черт, кто вы такие?

– Как сам думаешь, Нили?

– Мне это не нравится.

– Нам это тоже не нравится.

– У него бита. – Он кивнул, указывая на меня, при этом он раскачивался, да так сильно, что я ждал падения. Потом его рука поползла в правый карман джинсов. Можно было подумать, что там у него спрятан злобный хорек.

Ральф показал ему складной нож с девятидюймовым лезвием.

– Ты это ищешь?

– Эй! – Нили потянулся за своим ножом и потерял равновесие. Ральф успел его подхватить и поставить прямо.

Но у Нили еще оставались силы, и он, к моему удивлению, проявил неожиданную прыть. Ральф оглянулся на меня и подозвал кивком. В следующую секунду Нили сделал неуклюжее пьяное движение, вырвал у Ральфа нож и встал в боевую стойку.

Это выглядело бы устрашающе, если бы не его пьяное раскачивание.

– И у кого теперь нож? – крикнул он, пытаясь нас напугать.

– Решил нас порезать, а, Нили? – Ральф наступал на Нили, тесня его. – Ну, давай! Ударь! Вот сюда. – Он вытянул руку. – Бей, не промахнешься!

Нили раскачивался, клонился назад, а Ральф подступал все ближе.

– Какой ты жалкий, Нили! Бьешь жену, а когда тебе отдали твой ножик, боишься меня пырнуть! Ты не мужчина, но ты ведь и сам это знаешь? Каждое утро смотришь на себя в зеркало и видишь себя настоящего, да?

Вряд ли Нили понимал, что ему говорит Ральф. В его состоянии это и впрямь было бы мудрено. Все, что он понял, – это что ему хотят причинить вред. Если не Ральф, то тип в бейсболке и в темных очках. Тот, с битой в руках.

Нили попятился назад и взмахнул руками в отчаянной попытке удержать равновесие. Ударившись спиной о тонкий брус, исполнявший на верхней площадке лестницы роль перил, он перевалился через него, сломав при падении. Он не вскрикнул на лету. По-моему, он так и не понял, что произошло. Когда он долетел до земли, я уже стоял рядом с Ральфом и пялился вниз, в тень.

Было совсем тихо. Ральф включил карманный фонарик, и мы уставились на Нили. Если он был еще жив, то очень натурально прикидывался трупом. Он находился не в той позе, которую мы обычно ассоциируем с падением с большой высоты: лежал на спине, с широко раскинутыми руками. Правая нога была немного подвернута, но ничего пугающего в этом зрелище не было. Распахнутые глаза смотрели вверх. В них не было ужаса, ничего такого, к чему нас приучили книги и фильмы. У нас на глазах у него под затылком стала расплываться лужа крови.

– Спустимся и удостоверимся, – предложил Ральф.

Можно было подумать, что кто-то включил звуковое сопровождение. В те секунды, пока Нили летел вниз, все звуки стихли, но теперь ночь опять ожила, да как! Ночные птицы, собаки, лошади, коровы, которым полагалось давно видеть сны, грузовики вдали, поезда – все дружно устроили такой немилосердный тарарам, что мне захотелось зажать ладонями уши.

– Ты в порядке, Том?

– С чего мне быть не в порядке?

– Я вижу. Я знал, что тебе будет нехорошо.

– Тебе-то, думаю, хоть бы хны. Подумаешь, мы всего-навсего убили человека!

– Хочешь, чтобы я расчувствовался и сказал, что сожалею?

– Пошел ты в задницу!

– Он был полным козлом и рано или поздно убил бы нашу подругу. Может, не специально. Стал бы по привычке ее колотить и случайно убил бы. Так или иначе это бы произошло. И нам пришлось бы признать, что мы не сумели его остановить.

Я отошел от края площадки и уставился на ведущую вниз лестницу.

– Тебе уже лучше? – осведомился Ральф.

– Да-да, кажется, лучше.

– Клинт Иствуд, говорю тебе. Клинт Иствуд – на все случаи жизни.

Выяснилось, что Нили еще не умер. Нам пришлось долго стоять там, глядя, как он истекает кровью.



Я гостил в Фениксе, у старшего сына (жарковато там для меня), когда узнал о смерти Ральфа. Я зашел на интернет-сайт нашей городской газеты и увидел его некролог, возглавлявший раздел некрологов. На снимке ему было лет двадцать с небольшим. Я с трудом его узнал. Сердечный приступ. Он пролежал мертвый целый день, прежде чем сосед заподозрил неладное и попросил управляющего домом вскрыть дверь квартиры. Я снова вспомнил его слова об одиночном полете.

Ральф достиг наивысшего этапа одиночного полета – смерти. Я надеялся, что по ту сторону он нашел то, чего хотел. Сам я еще не разобрался, чего бы мне хотелось там найти. Будет ли там что-то вообще?

Врач сказал, что мне нужен новый курс химиотерапии. Результаты моих анализов быстро ухудшались. Медсестры в клинике сочувствовали мне, как если бы Ральф был моим близким родственником. Мне многое в нем не нравилось, ему – многое во мне. Мы с этим так и не разобрались – наверное, и не нужно было. Наверное, одиночный полет был единственной необходимой нам с ним связью. Одно могу сказать точно: без него время на химиотерапии тянулось гораздо дольше. Было дело, меня даже накрыло волной сентиментальности, и я поставил на DVD-плеере фильм с Клинтом Иствудом «Петля». Удивительно, но он мне, скорее, понравился.

Однажды, когда я сидел в своем кресле с откидной спинкой, ко мне подсела медсестра из новеньких и заговорила тихо-тихо:

– Все мы отдали одному типу по пятьсот баксов. Ну, в качестве аванса. Он обещал устроить нам групповую поездку в Большой Каньон. Ну, знаете, моей группе терапии. Потом мы узнали, что он таким способом надул кучу народу. Много разных групп. Мы обратились в «Бюро честного бизнеса» и в полицию. Но он умеет заметать следы. Сейчас он как раз в поездке с одной такой группой. Пятьсот долларов – это много денег для матери-одиночки.

На меня плохо действовала химия. Но я решил, что мой долг перед Ральфом – помочь ей. Кроме того, мне было любопытно, справлюсь ли я один.



И вот я здесь. Я следил за ним от его домика до баров для одиночек, а потом до жилого дома, где живет женщина – та, которую он подцепил в последнем баре. Рано или поздно он должен оттуда выйти.

На коленях у меня лежит славная луисвилльская бейсбольная бита, на голову нахлобучена бейсболка. Очков я не надену до тех пор, пока не увижу его. В моем возрасте глазам ни к чему лишнее напряжение.

Мне недостает Ральфа. Сейчас он бы очень старался походить на Клинта Иствуда и пичкал бы меня своими байками про гадких копов.

Я совершенно уверен, что справлюсь. Но даже если дело выгорит, все равно это одиночный полет. А одиночный полет, скажу я вам, может быть чертовски одиноким занятием.



пер. А. Кабалкин

Рональд Келли

Сортир

– Идем, парни! Это будет круто!

Фрэнк Беннетт и Бубба Коул переглянулись, в свете октябрьской луны их лица казались бледными масками. Они понятия не имели, почему позволили Майку Стинсону уговорить их прийти сюда, на южный конец Грин-крик. Может, им просто наскучил этот вечер Хэллоуина, который начался с пары банок пива, украденных Майком из крошечного холодильника в отцовской берлоге, а продолжился завываниями под окнами руководства школы и швырянием тухлых яиц в проезжающие автомобили с эстакады над автострадой 24.

Троица вскарабкалась по насыпи, цепляясь за клочки травы и кривые стволы приземистых деревьев. Наверху мальчишки остановились, запыхавшись от подъема, хотя были куотербэком, хафбэком и лайнбэкером «Бэдлоу канти бэарз», три сезона подряд становившихся чемпионами штата. Решили, что все дело в алкоголе – и лидировал здесь Майк, он приложился еще прежде, чем заехал за ними в половине восьмого вечера на своем пикапе «Шеви эс-10».

Бесстрашный лидер сверкнул красивой, наглой улыбкой – которая в предвыпускном классе обеспечила ему десяток драк и благосклонность десятка девчонок – и ткнул пальцем в противоположный берег мелкой речушки, заросший деревьями и ежевикой.

– Вот он, парни.

Схватившись за ближайшее деревце, чтобы не упасть, Фрэнк вгляделся в маленькое деревянное строение, высившееся за узкой ложбиной.

– Это сортир, – равнодушно бросил он.

– Верно, черт побери! – Майк сделал последний долгий глоток из пивной банки и швырнул ее в ручей. – Звезда сегодняшнего вечера!

– Ты считаешь, что столкнуть паршивый старый сортир в ручей – это очень весело? – поинтересовался Бубба. Его круглое, как печенье, лицо озадаченно нахмурилось.

– Именно.

Фрэнк с отвращением покачал головой.

– Сла́бо, чувак. В чем прикол?

– В том, что именно так развлекаются деревенские пареньки вроде нас, – сообщил Майк. – Это, знаете ли, традиция. Мой папаша опрокидывал сортиры на Хэллоуин, и дедуля тоже. Насколько мне известно, это последний сортир в округе Бэдлоу.

Бубба огляделся.

– Эй, это часом не собственность Старика Чеймберза?

Майк кивнул.

– Она самая.

– Ну нет, – запротестовал Фрэнк. – Вези меня домой. Я не собираюсь связываться с этим старым пердуном. Все знают, что с тех пор как сбежала его жена, он напоминает гремучку с чесоткой на пузе. Таскает при себе ремингтон-1100, набитый дробью и свинцом. Он не раздумывая разрядит его в нас.

– Не будь девчонкой, – ответил Майк. – Мы столкнем его сральник в ручей и смоемся прежде, чем он выпрыгнет из кровати и натянет штаны.

– Не знаю, Майк… – с сомнением проворчал Бубба.

– Значит, играть со мной в одной команде вы можете, а помочь в этой затее – нет? – Майк с оскорбленным видом откинул со лба светлые волосы. – Мне больно это слышать. Очень.

Фрэнк с Буббой переглянулись. Им не понравилось, что Майк ставит под сомнение их преданность, без разницы – на футбольном поле или вне его.

– Ну ладно, – наконец сказал Фрэнк. – Давай сделаем это и свалим отсюда.

– Я знал, парни, что вы меня поймете! – Победно ухмыльнувшись, Майк повел их вниз по склону, через ручей и на противоположный берег. Одолевая крутой подъем, они вконец запыхались.

Троица стояла и разглядывала сортир. Футов шести с половиной в высоту и пяти в ширину, выцветшие дощатые стены, ржавая крыша из рифленой жести. Навесная дверь с традиционным резным полумесяцем. Ничем не примечательное строение, за исключением одной детали. Сортир был обмотан куском ржавой погрузочной цепи, закрытой на большой висячий замок.

Пока они смотрели, внутри что-то шевельнулось.

– Черт! – Бубба отпрыгнул назад. – Там кто-то есть!

Майк закатил глаза.

– Ну конечно… замотанный цепью. Видно, гребаному Гарри Гудини приперло посреди ночи.

Могучий лайнбэкер прищурился.

– Кому?

– Забудь. Наверное, это опоссум или енот. Давайте свалим его в ручей и дадим деру.

Они уперлись ладонями в восточную стену сортира и толкнули. Ничего не произошло. Сортир не шелохнулся.

– Еще раз, – сказал Майк.

Попробовали снова. Скрипнули доски, но сортир не сдвинулся ни на дюйм.

– Эта развалина сработана на славу, – сказал Фрэнк. – Что удумал Старик Чеймберз? Цементный фундамент?

– Да Бубба может столкнуть его без посторонней помощи, – раздраженно бросил Майк, смерив взглядом приятеля. – Упрись в него спиной, мерин. Представь, что это смазливый куотербэк из округа Калун, и разнеси его к чертям.

– Лады.

Майк отлично знал, на чем сыграть: Бубба ненавидел Троя Эндрюса из «Калун силвер тайгерс», который был еще большим засранцем, чем Майк, если такое возможно. Бубба приставил мускулистое плечо к углу сортира, уперся ногами в топкую почву и со всей силы толкнул. Широкая физиономия парня покраснела от напряжения.

Затрещало, ломаясь, дерево: сортир поддался.

– Давай, мужик! – со смехом завопил Майк. – Прикончи его!

– Говори тише! – предупредил Фрэнк, нервно косясь на темную тропинку, что вела в направлении фермы Чеймберза. – Старик тебя услышит!

– Пусть слышит! – рявкнул нетрезвый куотербэк. – Если он объявится, я надеру его сморщенную задницу!

Майк с Фрэнком смотрели, как Бубба, пыхтя, толкает сортир в последний раз. Строение медленно опрокинулось, покатилось по склону и с шумом разбилось о каменистое дно Грин-крик. Щепки и покореженная жесть разлетелись во все стороны.

Игнорируя потенциальную опасность, Майк Стинсон испустил ликующий вопль.

– Да, черт побери! Найти и уничтожить! «Бэдлоу канти бэарз», один, сортир, ноль!

Фрэнк не смог сдержать смех.

– Ну ты даешь, чувак!

Свет луны озарял то, на чем стоял туалет: большую плоскую плиту из гладкого серого камня, с широкой трещиной посередине. Бубба подошел и с любопытством вгляделся внутрь. Обычно в старых сортирах сквозь сиденье что-нибудь да видно, например, кучу слизи с обрывками туалетной бумаги и разрозненными кусками дерьма. Но за трещиной была только темнота. Непроглядная.

– Что там? – спросил Фрэнк.

– Ничего. – Бубба отыскал поблизости камень и кинул в отверстие. Они подождали гулкого стука, с которым камень ударится о дно, но ничего не услышали. Вообще ничего.

– Чертовски странно, – сказал Бубба. Повернулся к друзьям, пожал массивными плечами. – Похоже, он бездонный…

В этот момент Майк Стинсон и Фрэнк Беннетт заметили движение за спиной приятеля… у его ног, где зияла дыра в камне. Какая-то тварь протиснулась сквозь неровное отверстие и нависла над Буббой; рядом с ней он показался трехлетним малышом, а не трехсотфутовым семнадцатилетним парнем, любителем стероидов и кукурузы.

Бубба увидел потрясенные лица друзей.

– Что?

Он обернулся и закричал.

Тварь напоминала летучую мышь, но была бледно-серой, безволосой и раз в двадцать пять крупнее, чем любая мышь, что Бубба когда-либо видел. Белые, незрячие глаза слепо таращились на него, пока он не начал вопить. Тогда тварь глубоко вонзила когтистые крылья ему в плечи, прорезав спортивную куртку, впившись в мясо и кость. Бубба попытался отдернуться, вырваться, но все попытки были тщетны – тварь крепко держала его.

Майк и Фрэнк ошарашенно смотрели, как широкая клыкастая пасть сомкнулась на стриженой голове Буббы. Хрустнули кости, кровь брызнула на перепуганное лицо их друга. Затем, резко тряхнув серой башкой, тварь оторвала голову Буббы Коула от шеи.

– Что за хрень здесь творится? – резко спросил кто-то.

Оставшиеся в живых школьники обернулись и увидели на тропинке Старика Чеймберза в грязных длинных панталонах, седые волосы разлетались вокруг его головы, словно пух одуванчика. В покрытой старческими пятнами руке он держал полуавтоматическое ружье «Ремингтон».

Чеймберз выбрался на поляну, где раньше стоял сортир, и смертельно побледнел.

– Вот дерьмо! Что вы натворили, придурки чертовы?

Опьянение с Майка как ветром сдуло. Забавно, как быстро трезвеешь, когда гребаная гигантская летучая мышь отрывает голову твоему приятелю.

– Что… что это за тварь?

Все трое уставились на серого монстра. Тот ухмыльнулся в ответ, перекатывая голову Буббы во рту, словно леденец, а потом проглотил ее.

– Понятия не имею, что это, сынок, – искренне ответил старик. – Знаю только, что оно надежно сидело под замком, пока вы не сбросили крышку с трещины в камне и не выпустили его. – Он сплюнул в сторону и поднял ружье, целясь в тварь, которая дергалась, пытаясь полностью выбраться из дыры. – Проклятый урод убил мою жену и затащил в свою пещеру, логово или что там у него, когда она устроилась на толчке с журналом по садоводству. Я замотал сортир цепью, чтобы он не выбрался. Сочинил историю о том, что жена бросила меня, потому что не думал, что кто-нибудь мне поверит.

Тварь почти освободилась. Ее правая нога застряла в узком конце трещины, с каждым мгновением будто становившейся все шире. Бледное создание испустило пронзительный вопль, от которого едва не лопнули барабанные перепонки, и раскинуло тощие конечности, продемонстрировав крылья не менее двадцати футов в размахе.

– Уматывайте, парни! – крикнул Старик Чеймберз. – Я попытаюсь их задержать. И бегите по шоссе в сторону озера… не к городу.

– Но… но… – заикаясь, произнес Майк.

– Никаких но! Уносите свои жалкие задницы!

Старик начал стрелять, всаживая в монстра крупнокалиберную дробь. Тварь высвободила ногу и рванулась вперед.

Мальчишки не стали смотреть, справится ли фермер с чудовищем, сиганули с обрыва и приземлились в ручей, разбрызгивая воду. Вскарабкались по склону и ринулись сквозь темные заросли, а у них за спиной яростно визжал монстр. Потом стрельба прекратилась, и раздался душераздирающий крик Старика Чеймберза.

Вот дерьмо! – думал Майк, отчаянно продираясь сквозь кусты и колючки. – Вот дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо!..

Мгновение спустя его обогнал Фрэнк, чьи быстрые ноги неоднократно приносили «Бэарз» победу. Вскоре хафбэк вырвался вперед на целых пятьдесят футов.

– Притормози, чувак! – завопил Майк. – Подожди меня!

– Иди в жопу! – отозвался его друг и припустил еще быстрее.

Майк пытался не отстать. Бок пульсировал болью. Внезапно парень понял, что Старик Чеймберз замолчал, и тут над его головой пролетел какой-то предмет и приземлился в паре ярдов перед Фрэнком. Предмет упал на землю с влажным шлепком, и в свете луны Майк смог отчетливо его разглядеть. Это была правая рука Старика Чеймберза, оторванная у локтя, но по-прежнему сжимавшая ремингтон-1100.

Даже после смерти пальцы старика подергивались в конвульсиях. Указательный палец снова и снова нажимал спусковой крючок. Пуля двенадцатого калибра попала прямо в левую коленную чашечку Фрэнка. Тот упал, и крупная дробь изрешетила его живот, пронзив мускулы и погрузившись в кишки.

Оторванная рука перевернулась и начала беспомощно палить по темным деревьям. Не сбавляя шаг, даже не задумываясь, Майк перепрыгнул через упавшего друга и помчался к опушке леса, за которой проходило шоссе 70.

– Вернись, Майк, сукин ты сын! – простонал за его спиной Фрэнк. – Не бросай меня!

Тварь снова взвизгнула, намного ближе, чем секунду назад.

– Иди в жопу, Фрэнк! – крикнул Майк на бегу. Обернувшись, увидел изувеченного приятеля, лежавшего в осенних листьях. Его, а также нечто огромное и голодное, бледно-серое, словно свежий цемент, стремительно пробирающееся через лес.

Майк пробежал еще несколько ярдов и внезапно оказался на открытом пространстве. Его ноги заскользили по гравийной обочине. Восстановив равновесие, он помчался через двухполосное шоссе туда, где оставил свой пикап. Когда добрался до машины и распахнул дверь, услышал душераздирающие вопли Фрэнка, разорвавшие холодный полуночный воздух.

Майк захлопнул дверь и с облегчением увидел, что ключ торчит в замке зажигания, оставленный на случай поспешного отступления после ночных подвигов. Парень завел двигатель и утопил педаль газа.

Он выехал на дорогу, в его ушах звучали слова Чеймберза: «Бегите по шоссе в сторону озера… не к городу».

– Иди к черту, старик, – пробормотал Майк. – Я еду домой!

Фрэнк снова закричал, но теперь его крики почему-то доносились сверху, а не сбоку. Мгновение спустя поток горячей крови обрушился на пикап, забрызгав ветровое стекло.

Майк включил дворники, но они только размазали кровь, ухудшив обзор. Затем сквозь красный туман в лучах фар он увидел, как тварь приземлилась на разделительную полосу шоссе, сжимая в когтях безрукое и безногое тело Фрэнка Бенетта. Тот был еще жив, еще истерически визжал, хотя его лицо и голова лишились кожи, превратившись в обнаженный вопящий череп.

Майк вдавил педаль газа в пол, направляя тяжелый пикап в копошащегося на дороге монстра. Решетка радиатора врезалась тому в грудь, швырнув через крышу кабины в длинный кузов. Пикап опасно накренился и едва не опрокинулся, сокрушив колесами несчастного Фрэнка. Вцепившись в руль, Майк смог удержать машину на дороге. Он затормозил и выглянул в заднее окно. В свете задних фонарей увидел тварь из трещины в камне: она пыталась выбраться из кузова. Искалеченная и потрепанная, но живехонькая.

Майк яростно нажал педаль газа, затем резко ударил по тормозам. Тварь упала, перекатилась через задний борт и приземлилась на спину на асфальт. Куотербэк остановил машину посреди дороги, включил задний ход и дал газ. На этот раз он переехал тварь, с удовлетворением услышав – буквально ощутив, – как трещат и ломаются кости и хрящи под весом пикапа.

Преодолев препятствие, Майк остановился и сквозь забрызганное кровью стекло посмотрел на бледного монстра, который неподвижно лежал на дороге. С облегчением вздохнув, парень тронулся с места и объехал тварь, а также молчаливый кровоточащий мешок мяса и костей, когда-то бывший его лучшим другом.

Миновав щит с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КОУЛМЭН» и спускаясь по крутому склону к своему родному городку, Майк Стинсон размышлял, поможет ли визит на мойку избавиться от следов кровавого душа и удастся ли ему незаметно проскользнуть в постель, чтобы отец не догадался о случившемся.

Ему показалось, что далеко позади раздался пронзительный вопль.

Это невозможно, – сказал он себе. – Тварь мертва. Я видел, как она сдохла!

Но подъезжая к пригородам Коулмэна, Майк вспомнил слова Старика Чеймберза.

Бегите по шоссе в сторону озера… не к городу.

Я попытаюсь их задержать.

Кровь Майка застыла в жилах.

Их.

Крики, настойчивые и голодные, становились все громче, он посмотрел в зеркало заднего вида… и увидел, как луну закрывают порожденные трещиной в камне ужасы, давно забытые… а теперь вырвавшиеся на свободу.



пер. К. Егорова

Стив Резник Тэм

Зевака

Джексон перебрался в округ Монро через год после выхода на пенсию и три года после развода. Если бы не развод, он бы, наверное, вкалывал до самой смерти, оставив Шейлу наслаждаться вдовством в Энн-Арбор. Шейла ненавидела Теннесси. Как можно ненавидеть Теннесси?

Джексон притаился за пурпурным сугробом кэтевбинского рододендрона, словно шпион, и смотрел, как трое крупных мужчин в свободных комбинезонах из грубой ткани очищают площадку от гнилых бревен и валежника. Он следовал за ними по всем Смоки[2]; они перебивались случайной работой – расчищали тропинки, рубили дрова, переставляли мебель, строили сараи. В общем, делали то, что им говорили.

Он пока не знал их истории, но не сомневался, что она у них есть. Переехав сюда, Джексон начал вести заметки о чудаках: гадалке, что жила на старой «Нищей ферме»; старушке, что лечила любую болезнь; парне из Гатлинберга, который занимался чревовещанием. Когда-нибудь он превратит эти заметки в книгу и назовет ее «Странные истории Смоки» или как-нибудь в этом духе. Он не станет высмеивать местных жителей – просто покажет, какие интересные люди здесь обитают. Наконец ему будет о чем рассказать миру.

Джексон не знал, хороший он писатель или нет, хотя мечтал когда-нибудь прославиться, как Генри Дэвид Торо из Теннесси, понимавший жизнь в этих холмах и любивший загадки, которые они, без сомнения, таили. В своем романе «Уолден» Торо написал: «Множество людей проводят жизнь в тихом отчаянии». Здесь люди приходили в отчаяние, которым им не с кем было поделиться. Оливер Уэнделл Холмс говорил о людях, «что не поют, и музыка их с ними гибнет»[3]. Это определенно относилось к местным обитателям. Определенно относилось к нему.

Он впервые увидел братьев две недели назад, когда они пробирались среди стволов плотно стоящих деревьев, напоминая длинноруких обезьян; их лица заросли темной косматой щетиной, и в тени, в своих мешковатых комбинезонах, они казались семейством снежных людей, или пещерных горлопанов, как их называют в Кентукки. Почему бы не включить этих монстров в книгу?

Должно быть, им было неудобно в комбинезонах – стояла середина жаркого июля, – но они трудились так, словно от этого зависела их жизнь, собирали ягоды и семена с кустов и деревьев и бросали в мешки. Джексон видел, что с ними что-то не так – физически или психически, а может, и в том, и в другом смысле. Время от времени один из них резко дергал головой взад-вперед, после чего поворачивал ее и широко распахивал один глаз, словно пытаясь что-то разглядеть. Все трое казались возбужденными и нетерпеливыми – но почему?

Другой брат забавно пошевеливал плечами, так, что они казались ужасно распухшими, чуть не лопающимися. Потом запрыгивал на бревно или большой камень и стоял, покачиваясь, готовый упасть или снова прыгнуть. Наконец успокаивался и закрывал глаза, словно задремав в столь неудобном положении.

Похоже, у того, кто сшил комбинезоны, не хватало материала, поэтому пришлось использовать различные ткани и цвета. У этих мужчин были странные, раздутые тела, но комбинезоны подходили им в самый раз. Пусть не красивые, зато сшитые по фигуре.

Все трое были похожи друг на друга, с грубыми лицами, которые словно высек из плоти и кости неуверенной рукой не слишком талантливый скульптор. Один мужчина казался меньше остальных – Джексон прозвал его Младшим. Самому крупному отлично подходило имя Бубба. Того, что постоянно крутил головой и косился в сторону, у которого один глаз был чуть больше другого, Джексон окрестил Косоглазом.

В округе Монро определенно хватало странностей: здесь наверняка водились местные разновидности снежного человека, а еще имелось Пропавшее море, которое называли самым большим подземным озером в Северной Америке, встречались призраки изгнанных чероки, ходили рассказы о похищавших людей гигантских птицах, и горных ведьмах, и НЛО, и Элвисе, пару раз голосовавшем на шоссе 411. Однако у этих парней точно имелся потенциал. В них не было ничего нормального.

Поэтому Джексон следовал за ними от работы к работе, делая записи и многочисленные фотографии, держась на расстоянии, но достаточно близко, чтобы наблюдать их привычки, выжидая, пока они оступятся и выдадут свои секреты.

Этим утром он проследил их до ветхого сарая, в котором они жили. Припарковал свой потрепанный «датсун» на старой лесовозной дороге и при помощи бинокля заглянул прямо в распахнутую дверь. Как-то раз он видел здесь старуху с голой спиной, покрытой жуткими шрамами. На старухе была смешная шляпа с перьями, словно она собиралась выйти в свет, но забыла надеть блузку. Днем, подглядывая из-за вороха крупных пурпурных цветов, точно последний вуайерист, Джексон решил, что в мужчинах что-то изменилось: возможно, они сильнее нервничали, будто знали, что за ними следят. Время от времени самый мелкий, Младший, вскидывался и крутил головой, таращась по сторонам и прислушиваясь. Джексон стоял не шевелясь, гадая, какое оправдание придумает, если его поймают.

Косоглаз, которому разномастные глаза придавали то ли удивленный, то ли подозрительный вид, непрерывно теребил молнию на комбинезоне и дергал плечами, поправляя его. Молния немного расстегнулась, и наружу вылезло что-то темное и клочковатое. Косоглаз запихнул странный предмет обратно.

– Что ты тут делаешь? – проскрипел у Джексона за спиной глухой голос.

Джексон обернулся. Перед ним стоял Бубба, и Джексон понял, что бинокль и расстояние ввели его в заблуждение. Вблизи мужчина выглядел намного уродливей.

– Нарушитель, – отхаркнул Бубба вместе со слизью из глубин легких.

Джексон съежился, чтобы казаться меньше – так полагается вести себя при встрече с разъяренным медведем, – но не мог отвести глаз. Бубба словно попытался одновременно побрить лицо и голову, однако волосы оказали сопротивление, или он был неосторожен, и поэтому повсюду виднелись небольшие царапины и шрамы, а щетина все равно осталась, причем каждый волосок напоминал кусок толстой проволоки; кроме того, тут и там были выросты, будто от трубок, срезанных вровень с кожей, но уходивших глубоко внутрь, крупных, как солома, точно Бубба побывал в эпицентре взрыва или ураган вогнал сломанные стебли ему в плоть.

– Я заблудился. – Больше Джексон ничего не смог придумать. – Ходил в поход.

– По-ход? – Рот Буббы попробовал слово на вкус, будто что-то незнакомое. – Без рюкзака?

От мужчины скверно пахло. Джексон ощутил дурной привкус во рту, просто вдохнув разделявший их воздух. Это зловоние отличалось от телесных запахов, с которыми он сталкивался прежде: что-то вроде грязных ног, смешанное с детскими мелками и, может, жирным картофелем фри. Однако Джексон помнил подобную вонь у старого отцовского курятника и возле птичьих клеток в зоомагазине.

– Не думал, что это займет так много времени.

Бубба поднял скрытую толстой перчаткой руку и ткнул в бинокль, висевший на шее Джексона.

– Надо полагать, смотрел на птиц.

Джексон погладил бинокль.

– Да. В самую точку. Это мое хобби, хотя вам оно наверняка покажется глупым.

Буббе ответ явно не понравился. Он оттопырил желтоватые губы, продемонстрировав ряд крупных зубов, изломанный, словно клюв.

– Зевака, да? – сказал он, резко, со свистом втянув воздух сквозь зубы.

Так местные жители называли тех, кто любил потаращиться. Ротозеев. Однако в свистящем исполнении Буббы «зевака» прозвучало как название отвратительной редкой птицы.

– Я честно не хотел шпионить.

Джексон сразу понял неубедительность своих слов, потому что именно этим он и занимался. Похоже, у него будут крупные неприятности. Местные жители защищали свою территорию: у них и так слишком много отняли.

– Забудь. – Мужчина схватил Джексона за руку. – Я и братья, мы тебя подбросим.

Джексон боялся спросить, куда его везут. Они направлялись не в город, а глубже в горы. Здесь находились самые высокие пики Аппалачей, однако Джексон не любил высоту. Он сидел, зажатый между расположившимся на пассажирском месте Младшим и управлявшим пикапом Косоглазом. От духоты кружилась голова. Теперь к тому, что он почувствовал раньше, примешивалась вонь старого плесневелого картона.

Бубба устроился в кузове и стоял, ни за что не держась. Он раскинул руки, словно летел; возможно, когда пикап подпрыгивал на ухабах, так оно и было.

Машина резко затормозила. Бубба перелетел через кабину, но чудом приземлился на ноги. Никто не проявил к этому интереса. Они находились почти на вершине горы, на небольшой прогалине, окруженной могучими деревьями, преимущественно белыми соснами; высота некоторых достигала ста пятидесяти, а то и двухсот футов. Младший схватил Джексона за руку и выволок из пикапа. Братья начали пронзительными голосами скандировать это глупое прозвище: «Зевака, зевака».

Они окружили Джексона, потягиваясь, подпрыгивая, все сильнее возбуждаясь из-за того, что должно было произойти. Глубоко в их горлах родился мягкий, тихий клекот, несколько секунд спустя перешедший в призывные крики. Они по очереди сбросили комбинезоны, и наружу вырвались ворохи маслянистых черных перьев, становившихся все гуще по мере того, как сдерживавшая их одежда сползала вниз. В конце концов комбинезоны упали на землю, братья размяли мышцы и затрепетали, раскинув огромные черные крылья, закрывшие бо́льшую часть прогалины.

Младший взлетел, испуская ликующие вопли, взмывая ввысь и пикируя к земле, край его крыла задел левую щеку Джексона и порезал ее. Затем пришла очередь Косоглаза. Тот пригнулся под деревьями, его крылья подняли ветер, который вначале остудил пылающее лицо Джексона, но потом заставил замереть от ужаса: жесткие крылья стукнули его по голове, и он рухнул как подкошенный.

Наконец Бубба взлетел и поднял его с собой, словно он ничего не весил, взмыв параллельно самому высокому дереву с такой скоростью, что у Джексона перехватило дыхание. Запыхавшись, он увидел горы новыми глазами, перед ним раскинулись пики гряды Оукоуи, древний плод столкновения гигантских тектонических плит, и он подумал, какое это прекрасное начало для книги, в которую теперь можно включить истинную историю легендарных теннессийских птицелюдей, – но тут Бубба отпустил его.

* * *

Когда Джексон пришел в себя, на него смотрела мать мужчин. Эту старуху он видел несколько дней назад обнаженной до пояса, с исполосованной спиной. То, что он издалека принял за шляпу, оказалось головой старухи, покрытой густыми перьями, которые начинались вокруг глаз, огибали выступающую челюсть и образовывали роскошное мягкое жабо на шее.

Она частично удалила перья с туловища, покрытого шрамами и изрезанного, как лица братьев. Перья толще и крепче волос, и от них непросто избавиться. Невозможно сделать это без порезов и без боли. Однако старуха сохранила значительную часть оперения, а значит, скорее всего, сидела дома, в то время как сыновья добывали для нее пропитание. Возможно, ее шрамы были декоративными или клановыми.

Пропитание. Он стал пропитанием. Охотник стал добычей. Зевака. Старуха вышагивала вокруг него, подергивая головой, ее горло издавало тихий шелестящий клекот. От нее воняло птицами и птичьей едой.

Джексон испытывал невообразимую боль. Он отключился, оцепенело очнулся, снова отключился от боли. Сейчас боль возвращалась – он чувствовал, как ее волна поднимается изнутри.

– Множество людей проводят жизнь в тихом отчаянии. Они не поют, и музыка их с ними гибнет, – сообщил старухе Джексон. Он бредил, но хотел, чтобы последнее слово осталось за ним. Он не знал, поняла ли его старуха.

Сыновья присоединились к ней за обеденным столом. Джексон хихикнул, подумав, что все это напоминает День благодарения. Мужчины сняли комбинезоны и теперь гордо прихорашивали оперение.

Однажды он видел, как птица съела лягушку. Это нельзя было назвать жестокостью, ведь лягушка – животное. Птица подняла ее и несколько раз уронила на землю, чтобы размягчить. Лягушка была еще жива, а потом птица ударила ее клювом.



пер. К. Егорова

Клайв Баркер

Куколка

В тот год Элли сравнялось пятнадцать, и это был самый несчастливый год в ее жизни. В начале весны умерла мама, изнуренная многочисленными родами и любовью ко всем своим детям; тяжким трудом и общей безысходностью бытия. Здешнее небо было таким необъятным, а земля – такой черной, и хотя иногда это небо проливалось добрым теплым дождем, а эта земля иногда приносила скудные урожаи картофеля, жизнь была слишком тяжкой.

Ближе к концу мама Элли начала вспоминать, как они жили в Виргинии, до того, как перебрались на Запад. Какие хорошие там были люди, каким мягким был воздух. Элли почти ничего не помнила из тех времен. Она была совсем крохой, когда они переехали. Она знала только Висконсин: лютые-прелютые зимы и чахлое лето. Она немного умела писать и немного – читать, но не так хорошо, чтобы понимать Библию, единственную книгу в их доме. Больше ей было нечем себя занять. У нее была единственная игрушка – деревянная куколка, которую отец смастерил ей на шестой день рождения. С годами грубые черты лица, нарисованные отцом на крошечной кукольной голове, стерлись без следа; осталась лишь безликая голая фигурка. После смерти мамы жизнь Элли стала еще тяжелее. Ей пришлось заменить мать и взять на себя все домашнее хозяйство – и готовить еду для отца, братьев и двух младших сестер, делая все возможное, чтобы накормить шесть голодных ртов тем немногим, что удавалось вырастить в огороде или добыть на охоте. Она не радовалась и не грустила. Она ничего не ждала от жизни.

Однажды отец сказал:

– Эта твоя кукла. Выбрось ее.

– Почему, папа?

– Ты уже не ребенок. Выбрось ее, я сказал.

Она боялась перечить отцу и поэтому сделала, как он велел. Она сказала, что бросила куколку в печку, но это была неправда. Она спустилась к реке, к рощице старых дубов, где часто играла в детстве, и спрятала ее в расщелине между корнями.

На следующий год к ней посватался парень из Бостона, Джек Мэтьюс. Он не особо ей нравился, но это был шанс вырваться из дома и, может быть, начать новую, лучшую жизнь.

Свадьбу сыграли летом, и Джек Мэтьюс увез Элли на восток. Не прошло и недели, как она начала подмечать в муже черты, которые прежде он от нее скрывал. Ему нужна была не жена, а служанка, и если она не бежала прислуживать ему по первому зову, он впадал в ярость и распускал руки. Элли никогда не была плаксой; она принимала побои молча, а если и пускала слезу, то только когда муж не видел. В постели он никуда не годился, в чем тоже обвинял жену, находя дополнительный повод для рукоприкладства. Она терпела, а что еще оставалось делать? Обратиться за помощью не к кому. Своих денег у нее не было, а родной дом – далеко. Но даже если бы она взбунтовалась, бросила мужа и попыталась вернуться домой в Висконсин: что ждало ее там? Опять бесконечные дни необъятного неба и черной земли? Она рассудила, что лучше уж терпеть мужа. Может, с годами его нрав смягчится. Может быть, она даже научится его любить хоть чуть-чуть.

Но жизнь лучше не стала. Они переезжали из города в город, муж устраивался на работу, она сама подрабатывала прачкой, и какое-то время все было спокойно и тихо. Но через несколько недель, по той или иной причине, все снова разлаживалось. То муж подерется с кем-нибудь на работе, и его уволят, то им приходится спешно бежать из города, потому что он должен кому-то денег, которые проиграл в карты. Иногда ей хотелось его убить. Она даже пыталась придумать, как это ловчее сделать, пока стирала чужое белье. Подушка на лицо, когда он валяется в пьяном ступоре; или яд в кофе. Вряд ли Господь сильно разгневается на нее, если она избавит мир от Джека Мэтьюса, правда? Да, правда. Но все эти раздумья так ни к чему и не привели. Как бы сильно она его ни ненавидела – а она ненавидела его до мозга костей, – она не сумела заставить себя убить мужа.

Ее единственная радость в жизни пришла совершенно неожиданно. Она часто стирала постельное белье из борделей (это было уже самое дно ее низкой профессии) и во время своих визитов в эти непотребные заведения познакомилась с некоторыми из тамошних женщин. Хотя у нее не было ни внешних данных, ни уверенности в себе, чтобы заниматься тем, чем занимались эти женщины, она поняла, что у них с ней много общего, и не в последнюю очередь – глубочайшее презрение к противоположному полу. Многие, как и сама Элли, на себе испытали, что значит жизнь в диких краях, и бежали от этой жизни. И большинство из них даже не задумывались о том, что можно вернуться назад. Разумеется, проституция не доставляла им особенного удовольствия, но даже в самом непритязательном борделе имелись свои приятности и роскошества: чистые простыни, душистое мыло, иногда даже красивые платья, – которых у них никогда не было бы на фронтире.

С этими женщинами она научилась смеяться; она научилась высказывать свое возмущение скудоумием мужиков. Она научилась и многому другому, о чем нельзя сказать вслух, не краснея. Например, раньше она не знала, что женщины ублажают сами себя (а иногда и друг друга) и что существуют специальные приспособления для подобных услад. Игрушки из полированного дерева в форме мужского члена, но всегда безотказно твердые. У одной из женщин, с которыми Элли свела знакомство, была небольшая коллекция подобных «глупостей», включая изогнутую вещицу из бивня слона, которая, по словам той женщины, была лучше всех – гладкой, как шелк. Однажды вечером она предложила показать, как нужно использовать эту вещь с максимальной отдачей, и Элли сидела и смотрела на то, что, как потом оказалось, было важнейшим уроком из преподанных ей за всю жизнь.

Прошло два года. Для Элли и Джека продолжалась все та же кочевая жизнь, ставшая уже вполне предсказуемой: приезд в новый город, тяжелый труд, бытовое насилие и быстрый отъезд. Из-за своего беспробудного пьянства и бессчетных ударов, полученных в драках, муж совсем повредился рассудком и обращался с Элли все хуже и хуже. Но – хотя все знакомые женщины в один голос твердили Элли, чтобы она от него уходила, пока он ее не убил, – она не нашла в себе сил его бросить. Да, он был жалок; но кроме него, у нее не было ничего в этом мире. А однажды ночью, после того, как Джек зверствовал с нею особенно люто, ей приснился странный сон. Там, во сне, она вновь оказалась в Висконсине, и стояла на пороге их бедной лачуги, и вдруг услышала, как ее кто-то зовет. Голос был нежный, знакомый, но не мужской и не женский. Она побрела на звук голоса, чтобы посмотреть, кто ее зовет, и вышла к реке. Теперь, ступив под сень древних деревьев, склонивших к воде свои летние ветви, она поняла, кто ее звал. Во сне она опустилась на колени рядом с самым старым дубом и запустила руку в расщелину между корнями. Там, в темной земле, лежала куколка. Прикоснувшись к знакомой фигурке, Элли услышала, как где-то рядом кто-то хрипит, задыхаясь. Это был страшный, отчаянный хрип. Она быстро глянула через плечо, но ничего не увидела, и вновь принялась откапывать куколку. Но задыхающийся хрип становился все громче и громче, и она чувствовала, как ее влечет какая-то неведомая сила.

– Оставь меня! – проговорила она.

Назойливый звук никак не умолкал, и теперь все вокруг затряслось. Сон начал таять. Куколка выпала у нее из руки, обратно в землю.

Внезапно Элли проснулась, и кровать тряслась, а Джек катался по постели, вцепившись руками в горло. Элли встала с кровати. За окном уже брезжил рассвет. Было достаточно света, чтобы видеть его агонию: как он мечется по постели, сотрясаясь всем телом, с глазами, выпученными от страха. На его губах пузырилась слюна, в паху расплылось темное пятно, – он обмочился.

Она не сделала ничего. Кажется, он ее видел, видел, как она стоит и наблюдает за его мучениями, но она не стала бы за это ручаться. Припадок – или что это было – в конце концов сбросил Джека с кровати, где тот и умер, на полу у ее ног, распространяя вокруг себя вонь опорожненного кишечника и мочевого пузыря.

Она ничего не взяла с собой. Просто уехала, не сказав никому ни слова. Да и с кем ей было говорить? Кому есть до этого дело? Может быть, Господу Богу ее муженек зачем-то понадобился, но если так, то Господь Бог был одним-разъединственным.

Она добралась до Висконсина за семь недель, и почти каждую ночь ей во сне слышался голос куколки. Не будь этого голоса, вряд ли она бы сумела дойти.

Их лачуга стояла пустой. Там еще осталось кое-что из мебели, но все имущество – то немногое, чем владело семейство: чайник, несколько сковородок и кастрюль, метла и так далее, – исчезло. В ту ночь Элли спала на полу, а наутро пошла по соседям – узнать, что случилось. Ей сказали, что ее семья переехала в Орегон, месяца три назад. Разумеется, адреса они не оставили, потому что переселенцы не знали, где в конечном итоге осядут. Больше она никогда их не видела; и даже не знала, что с ними сталось.

Соседи приняли ее хорошо. Они снабдили ее самым необходимым, чтобы она вновь могла поселиться в лачуге, где когда-то жила с семьей. Несколько человек приглашали ее переехать в город, но она не хотела. Она сказала, что попробует пожить одна и посмотрит, подходит ей это или не очень.

Как оказалось, одинокая жизнь очень ей подошла. Она устроилась на работу в продуктовую лавку в городе, и у нее появились какие-то деньги и на ремонт домика, и на еду на столе.

Для компании у нее была куколка. На следующий день после своего возвращения Элли пошла к реке, и кукла ждала ее там, где она ее спрятала когда-то. Конечно, куколка слегка отсырела за годы, пока лежала в земле, но Элли ее просушила. Однажды вечером, когда Элли сидела у окна, любуясь закатом, ей в голову пришла одна странная мысль. На следующий день она купила в городе столярный нож и в тот же вечер уселась дорабатывать куколку, чтобы ее общество стало еще приятнее. Она не спешила; эту работу ей хотелось сделать на совесть. Долой руки и ноги; долой уши и все остальное, кроме крохотной шишечки носа. Она слегка утончила туловище – не слишком сильно. Ощущение полноты очень важно, говорила ей когда-то подруга-шлюха. Она прорезала там и сям несколько неглубоких бороздок, чтобы добавить остроты ощущений. А потом, удобно устроившись в кресле-качалке (единственный предмет роскоши в ее доме), она задрала юбки и устроила себе небольшой праздник с куколкой. Это было чудесно.

Она дожила до восьмидесяти девяти лет, все время одна – до конца своих дней. Ни семьи, ни подруг так и не завела. Да ей никто и не нужен, сказала бы она сама.



пер. Т. Покидаева

Питер Страуб

Собрание рассказов Фредди Протеро, с предисловием Терлесса Магнуссена, кандидата филологических наук

* * *

В данном сборнике представлены в хронологическом порядке все известные нам рассказы, сочиненные Фредериком «Фредди» Протеро. По причинам, каковые, по всей вероятности, так и останутся неизвестными, юный автор умер в «одиночном полете», как он сам называл свои отважные прогулки в поисках одиночества на пустырь в двух кварталах от его дома в Проспект-Фее, штат Коннектикут. Он умер в январе 1988 года, не дожив девять месяцев до своего девятого дня рождения. Это было в воскресенье. В час своей смерти, произошедшей примерно в четыре часа пополудни в холодный, заснеженный солнечный день, писатель был одет в желтовато-коричневый зимний комбинезон с капюшоном – детский комбинезон, который, на самом деле, был ему уже мал; красный вязаный шарф с помпонами; синий шерстяной свитер в «косичку», имитирующую аранское вязание; сине-зеленую клетчатую рубашку; темно-зеленые вельветовые брюки с обтрепавшимися по низу штанинами; вытянутую белую футболку, которую он надевал за день до этого; хлопчатобумажные трусы, некогда белые, а теперь лимонно-желтые в паху; белые гольфы; старые, заношенные кроссовки на липучках; и черные резиновые боты с шестью металлическими пряжками.

Надпись на крошечной, размером с тостер, надгробной плите на просторном городском кладбище в Проспект-Фее гласит: Фредерик Майкл Протеро, 1979–1988. Новый ангел на Небесах. За свою очень недолгую жизнь – на самом деле, всего за три года из этих неполных восьми с половиной лет – Фредди Протеро прошел путь от робкого ученичества до настоящего мастерства с невероятной, беспрецедентной скоростью и создал десять поистине исключительных коротких рассказов, по праву вошедших в золотой фонд англоязычной литературы. Я глубоко убежден, что данный сборник станет выдающимся памятником уникальным достоинствам – и сложностям! – творчества единственного одаренного ребенка во всей американской литературе.

Произведения Протеро допускают множество толкований, что, безусловно, представляет интерес и для маститых литературоведов, и для общей читательской аудитории. Самые первые рассказы, созданные в 1984 году, еще по-детски непритязательны и просты, но в последних рассказах уже явно проглядывает более гладкий (хотя по-прежнему не без некоторых шероховатостей) стиль художественного выражения. Очевидно, что эти рассказы автор посвятил своей матери, Варде Протеро, в девичестве Бателми. (Батми батми гаварит мама.) В любом случае мама Батми Протеро сохранила их (может быть, уже постфактум?), каждый – в отдельном конверте, в полированной деревянной шкатулке.

Как видно из приведенного выше примера, ранние работы Протеро – рассказы, созданные в возрасте от пяти до семи лет, – демонстрируют импровизированное вариативно-фонетическое письмо, каковое долгое время поощрялось в американских начальных школах. Думается, что читатель без труда расшифрует эту детскую кодировку.

С первого до последнего, все рассказы пронизаны авторским осознанием присутствия некоего загадочного зладея. Угрожающая безымянная фигура, наделенная всеми пугающими чертами злонамеренного чудовища, затаившегося под детской кроваткой, проходит через все творчество Фредерика Протеро. Однако это «чудовище» не желает сидеть под кроваткой. Оно бродит во всей территории ограниченного – по понятным причинам – авторского пространства, и внутри дома, и снаружи, а именно: по лужайке у дома; по улице, где живет автор; по супермаркету, куда автору поневоле приходилось ходить с мамой; и, может быть, в первую очередь – по сумрачным, шумным улицам большого города в те редкие разы, когда отец, Р (эндольф) Салливан «Салли» Протеро, брал Фредерика к себе на работу, в адвокатскую фирму, где он вкалывал шестьдесят часов в неделю, чтобы получить партнерство, которое все-таки получил в 1996 году, через восемь лет после смерти сына и за два года до собственного загадочного исчезновения. Электричка от Проспект-Фея до Пенсильванского вокзала в Нью-Йорке была еще одним излюбленным местом этого таинственного вездесущего зладея.

Хотя эти поездки случались не чаще одного раза в год (если точнее, то было всего две поездки, в 1985 и 1986 годах в рамках мероприятия «Приведи сына к себе на работу»), они оказали чуть ли не травматическое… нет, все-таки будем считаться с фактами и скажем прямо: они оказали травматическое воздействие на юного Протеро. Он упрашивал, плакал, кричал, что-то сбивчиво тараторил, заговариваясь от страха. Только представьте, как это воспринимали другие пассажиры в электричке, как все косились на него с раздражением и брезгливостью, как хмурился сердитый кондуктор. Прогулка по улицам большого города была настоящим кошмаром, и для испуганного малыша это был – без преувеличения – героический подвиг.

Социализированный алкоголик, хронически неверный своей супруге, «Салли» был равнодушным, практически отсутствующим отцом. Варда Протеро, о которой в последние годы стало известно немало, в роли матери была, увы, ничуть не лучше. Судя по документации из центральной аптеки Проспект-Фея, с которой мы ознакомились с любезного разрешения ее владельца, у Варды была настоящая зависимость от болеутоляющих препаратов типа викодина, перкодана и перкоцета. Наверное, уже и не нужно других объяснений, почему ее сын ходил в старой, заношенной одежде, которая стала ему мала. (На самом деле, хочется плакать. Этот несчастный зимний комбинезон, который едва налезал на его растущее тело! Вскрытие, проведенное в Норуоке, штат Коннектикут, показало, что в тот день юный Протеро не ел ничего, кроме одного-единственного кусочка хлеба, слегка смазанного маргарином. Как же так можно?!)

Составители некоторых антологий не включают в собрания сочинений Протеро первые четыре рассказа, написанные в 1984 году, когда автору было пять лет, считая их слишком детскими, примитивными по языку и трудными для понимания. При полном отсутствии нарратива эти ранние работы, вероятно, надо воспринимать скорее как поэзию, нежели как прозу. Протеро – далеко не первый автор выразительных литературных работ, начинавший с сочинительства стихов. Однако уже в самых ранних произведениях явно прослеживаются все главные темы дальнейшего творчества Протеро и, возможно, даются многочисленные намеки на их эмоциональную и интеллектуальную значимость.

Среди нас, убежденных протерианцев, немногочисленных (к сожалению) поклонников творчества Фредерика Протеро, нет единого мнения относительно правильного толкования и значения образа Нечейловека, в ранних версиях – Нечейлавека. Некоторые считают, что данное обозначение следует трактовать как «Не человек», некоторые настаивают на том, что здесь имеется в виду «Ничей человек». В первом же рассказе «Исторья пра Ф-Р-Е-Д-Д-И», то есть «История про Фредди», Протеро пишет: «Я не Фредди», – и мы узнаем, что испуганный мальчик Фреди нуждается в нем именно потому, что Фредди – не Нечейловек. «Вы меня слышите, все?» вопрошает автор: это важная истина.

В целях самозащиты этот не по годам развитой ребенок отделяет себя от себя самого внутри сомнительно безопасного пространства искусства – в единственной сфере, доступной для психически здорового человека, где такое отделение возможно. Такыесь, говорит он нам: так и есть, это правда.

Должно быть понятно без объяснений, но, к сожалению, объяснения все-таки требуются, что «человек, который пришел с неба» (в орфографии шестилетнего автора: чилавек который пришол снеба) вовсе не означает явление инопланетянина. Некоторым моим коллегам, изучающим протерианское наследие, он кажется почти таким же непосредственным, пусть и не столь изощренным, ребенком, как тот проклятый, голодный маленький гений, что властвует над всеми нами.

1984

Исторья пра Ф-Р-Е-Д-Д-И

Я ни Ф-р-е-д-д-и. Ф-р-е-д-д-и ни я

Ха-ха

Фредди видёт сибя харашо. Вы миня слышати, фсе?

Ф-р-е-д-д-и трусит, Фредди баитса Эта ни я Я иму нужен.

Нечейлавек иво напугал ха ха

Патамушта Ничейлавек он сам ноч

БУ

Такыесь

Исторья пра Нечейлавекка

Батми батми гаварит мама батми миня завут гаварит мама в старыи добрыи вримина миня свали Батми