– Конечно, беги. С нетерпением буду ждать сегодняшней встречи.

– Как же я тебя люблю!

3

Через двадцать минут – Джессика как раз просматривала дело о мошенничестве – в ее дверь вежливо, но настойчиво постучали.

– Да?

– Он жил здесь? – переспросила женщина.

Вошла Саманта. Вид у нее был явно расстроенный.

Риелтор тут же отвел Фабиана в сторону и сунул ему в руку записку.

– Знаю, что ты занята, но я решила, что тебе следует узнать кое-что о Томе.

– Каллигане?

79

Саманта кивнула:

Если бы Ингвар Муландер оценивал свои дни, этот день с легкостью попал бы в топ худших-дней-в-его-жизни. Если бы вообще не вышел на первое место, затмив тот день, когда фирма «Ljusne Kätting» обанкротилась и он потерял все свои сбережения.

– Он пропал.

– Разве у него под дверью не должен был сидеть офицер полиции?

Он получил и осмотрел две машины. Две машины, в которых должно быть много следов и зацепок. Но пока ничего не обнаружил.

– Он и сидел. Но Том сказал, что хочет в туалет. Объяснил, что это в холле и что он скоро вернется. Офицер все равно пошел с ним. Ждал его снаружи. Но Том так и не вышел. Тогда он сам зашел внутрь, но там никого не было.

По нулям.

«Этого нам еще не хватало, – подумала Джессика: «Тайна закрытой комнаты». В роли закрытой комнаты мужской туалет окружной прокуратуры».

Она вышла из кабинета вслед за Самантой и присоединилась к всеобщим поискам.

Сначала «БМВ». В принципе, Лилья сообщила, что водителю выжгли глаза и это могло стать причиной столкновения. Но по-прежнему отсутствовало объяснение, как выжгли. То же самое с «Пежо». Он осмотрел все и сверх того, а нашел лишь намек на след. Учитывая, как рисковал преступник, чтобы получить машину обратно, в ней должно находиться нечто большее, чем след от навигатора Фабиана. В ней должен находиться криптонит. Что-то такое разрушительное, что могло уничтожить весь его план, если машина попадет в руки полиции.



Муландеру осталось проверить только одну маленькую вещь. Одну-единственную маленькую деталь, которую он оставил напоследок. Но поскольку это была очевидная глупость, он на самом деле не верил в нее. Они имели дело с преступником-интеллектуалом, почти суперинтеллектуалом. И оставлять такой след было бы ниже его достоинства и слишком маловероятно. Но он, Муландер, сделает это только по одной причине. Для порядка. Поставит галочку. Проверит. Чтобы потом никто не мог подвергнуть сомнению его работу и раскритиковать его за то, что он не сделал все и немного больше.

Три года назад…

Он сел на водительское сиденье и принялся посыпать руль и приборную доску белым порошком.

Мысль сходить на исповедь пришла ей в голову, когда она спускалась на лифте. Нужно было что-то предпринять. Она не могла смириться с тем, что произошло на тридцать восьмом этаже. Никак не могла.

– Как дела? – это была Тувессон.

Вышла на шестом и попала в холодный темный цементный гроб гаража. Старалась не думать о том, сколько женщин подвергались нападениям в подобных местах. Но все, конечно, обошлось.

– Ни к черту. Даже нет сил говорить об этом.

Она отыскала свой старенький «БМВ». Вставила ключ в замок зажигания – мотор с готовностью заурчал. Выехала из гаража.

– И не надо говорить. Можем вместо этого обсудить мой день.

Дорожная развязка сегодня выглядела как-то зловеще. Из-за сильного снегопада многие уехали домой пораньше, и теперь здесь почти не встречались машины. Как будто была объявлена экстренная эвакуация. Все это напомнило фильмы-антиутопии, которые она смотрела в детстве: заброшенные города, оставленные людьми после ядерной войны, чудовищные мутанты рыскают по пустынным улицам.…

Муландер посмотрел на Тувессон.

Может быть, сегодня она забеременела. А может, заразилась чем-нибудь мерзким… Боже! Как она раньше об этом не подумала? Что, если Дэн бисексуал? Она ничего толком о нем не знала, кроме того, что он новый бухгалтер в рекламном агентстве. Такой симпатичный, накачанный.

– Что-нибудь нашла?

«СПИД!» – пронеслось у нее в голове.

Тувессон кивнула:

Остановившись на светофоре и глядя на снегоочистительные машины в соседнем ряду, которые устрашающе надвигались на нее, словно гигантские насекомые, она открыла бардачок и достала оттуда резервную пачку «Уинстона». Официально она бросила курить год назад, но время от времени все же срывалась.

– Во всяком случае, я так думаю. Но не надо беспокоиться. Обещаю не использовать это против тебя.

Сигарета успокоила ее, и тогда она снова подумала о том, чтобы сходить на исповедь. Да, отличная идея! Она не посещала службу, не говоря уже об исповеди, вот уже несколько лет. Сейчас самый подходящий момент, чтобы исправиться, – побывать на исповеди, прежде чем вернуться домой к Бобу и девочкам.

– Против меня?

Может быть, произнося всем известные слова, она сможет избавиться не только от чувства вины, но и от воспоминания.… о том, как Дон задрал ей юбку, прижал к стене, раздвинул горячей опытной рукой ее ноги… Наверное, он приятно удивился, обнаружив, что в тот день она не надела трусики…

Тувессон ответила с улыбкой.



– Разве не ты был на сто процентов уверен, что я ничего не найду и что это пустая трата времени?

Поначалу ей показалось, что старая каменная церковь закрыта, но потом она заметила тусклое мерцание свечей в разноцветных витражах. Она припарковала машину и вошла внутрь.

Муландер вышел из машины и выпрямил спину.

Интерьер производил величественное впечатление. Целый мини-собор, построенный в двадцатые годы, когда Чикаго был оплотом католицизма на Среднем Западе. В высоких сводах потолка залегли тени, помещение освещалось только свечами – красными, зелеными, желтыми, синими. Алтарь оказался пуст. Печальный лик Христа под терновым венцом был обращен вниз, к алтарю, словно его вид вызывал сожаление у Спасителя. В воздухе стоял терпкий запах ладана.

– Астрид, что ты такое нашла?

– Если мои подозрения подтвердятся, – место, где оперировали Ингелу Плухгед. Это огороженное, уединенное место всего лишь в двадцати-двадцати пяти метрах от железной дороги. Я сама потеряла равновесие от чистого ужаса, когда мимо промчался поезд. Такое чувство, что лежишь на рельсах, и я уверена, что Плугхед отреагировала именно на это.

Снова она почувствовала себя одинокой, словно люди покинули этот мир. Похоже, в церкви кроме нее ни души.

Муландер задумался и почесал щетину – доказательство того, что последние сутки он работал нон-стоп.

– Какой адрес?

Сначала она посмотрела направо. Над дверью в исповедальню свет не горел, значит, священник не был готов выслушивать исповеди. Зато неяркий янтарный огонек горел над исповедальней слева от нее.

– Улица Гамла Раусвеген. По-настоящему милое местечко с несколькими маленькими прудиками.

Даже в такой поздний час священник все же ждал заблудшие души. Стуча каблучками по каменному полу, она заспешила к исповедальне и вошла внутрь.

– Мне кажется, я знаю, где это. Я сам был там несколько лет назад.

Вдруг ее охватила паника: что, если она не сможет вспомнить подобающих слов?

– Ты? А что ты там делал?

Но отступать было поздно. Она встала на колени.

– Рыбачил. Они разводили рыбу, всевозможные сорта, и можно было поехать туда и посидеть с удочкой. Надо было только сгрести их сачком. Не совсем равная борьба. Но с другой стороны, что такое равная борьба?

Из темноты напротив раздался голос священника:

Они замолчали, и Тувессон посмотрела в сторону разбитой «БМВ».

– Добрый вечер.

– Я слышала, что она ослепла.

– Добрый вечер, святой отец.

Муландер кивнул.

– Я как раз хотел заканчивать: вот уже полчаса здесь никого нет.

– У тебя есть какое-то предположение, как это могло произойти?

– Я здесь одна, святой отец. Вы выслушаете мою исповедь?

– Пока нет. В машине не было никого, кто бы мог это сделать, и я с трудом представляю, что там находился преступник.

– Конечно, дорогая.

– Это означает воздействие извне. Так ведь?

Ей понравилось, как он к ней обратился. По-отечески. Ей представился ее любимый священник, отец Дэниэлс из католической школы, с веселыми голубыми глазами и седыми волосами. Ей хотелось бы, чтобы напротив нее в исповедальне сидел именно он.

– Я уже сказал, что пока понятия не имею. Но вернемся к улице Гамла Раусвеген. Тебе удалось попасть внутрь и что-то разглядеть?

– Благословите меня, святой отец, ибо я согрешила.

– Только через окно. Я не хотела заходить без разрешения Хегсель.

– Когда вы в последний раз были на исповеди?

– Ну, тогда нам придется подождать до начала недели.

– Э… двенадцать лет назад.

– А вот и нет. – Тувессон показал подписанный ордер на обыск.

Недовольное молчание. Священники и монахини знали секрет осуждающего молчания.

Муландер вырвал бумагу у нее из рук и стал читать.

– Вы католичка?

– Вот это да.

– Больше нет, святой отец, но я хочу снова ею стать.

– Дело первостепенной важности. Полиция Мальме предложила прислать сюда своих криминалистов, но я никого не хочу, кроме тебя. Если ты в силах.

– Сколько вам лет, дорогая?

Муландер расплылся в усталой улыбке.

– Тридцать семь.

– Последние сутки я почти не спал, и еще несколько часов никакой роли не сыграют. Мне осталось сделать здесь только одну вещь, и я заеду туда по дороге домой.

– У вас есть дети?

Тувессон обняла его, и обескураженный Муландер, не зная, как реагировать, предпочел просто стоять столбом.

– Да, святой отец.

– Спасибо, Ингвар. Что бы я без тебя делала?

– Я так полагаю, вы не воспитываете их в католическом духе?

– Не знаю. Но если ты меня сейчас не отпустишь, мне придется заявлять о сексуальном домогательстве.

– Вы правы. Но я собираюсь сводить их на мессу. Обещаю вам, святой отец.

– Вы чем-то расстроены. Наверное, поэтому вы сегодня пришли сюда.

Тувессон зашипела, как кошка, и двинулась к двери, подчеркнуто виляя бедрами. Муландер сел на водительское сиденье «Пежо» и опять принялся посыпать порошком все места, где могли остаться отпечатки пальцев.

– Да. Но.… Прошло столько времени, я не уверена, что смогу подобрать нужные слова.

Большинство криминалистов использовали золотистый или серебристый порошок и прозрачную желатиновую фольгу. Муландер предпочитал старый добрый белый порошок и черную фольгу, хотя в результате получался негатив, который надо было сфотографировать, чтобы получить позитив. Но зато отпечатки были видны сразу.

– Не думайте о словах, дорогая. Просто поведайте мне, что вас так беспокоит.

Он не нашел отпечатков ни на руле, ни на приборной доске. Был только след от полотенца из микрофибры. Следы он обнаружил на рычаге открывания крышки бензобака, вокруг бардачка, на противосолнечном козырьке и на кнопках стеклоподъемника. Преступник стирал следы в спешке и пропустил менее очевидные места. Но пульс Муландера участился не от этого. Это было нечто совсем другое, и чтобы исключить малейшее сомнение, ему придется изучить отпечатки под микроскопом.

– Сегодня я совершила прелюбодеяние, святой отец.

Он снял защитный слой с куска желатиновой фольги, которую срезал с угла, чтобы легче видеть, где верх, а где низ, положил фольгу на отпечаток, нажал на воздушные пузырьки и осторожно высвободил фольгу. После чего вернул на место защитный слой, и отпечаток был снят. Спустя девяносто восемь минут и двадцать два снятых отпечатка, едва не заработав позвоночную грыжу, он вышел из машины.

– Ясно. Вы знаете, что прелюбодеяние – это страшный грех?

За свои почти двадцать лет работы криминалистом Муландер успел проанализировать целый ряд отпечатков и так натренировал глаз, что сразу видел, о каком пальце какой руки – левой или правой – идет речь, и принадлежат ли отпечатки одному человеку или разным людям. Как в этом случае. Разным.

– Да, святой отец, знаю.

Двум разным.

– Говорите, это случилось сегодня?

Микроскоп подтвердил его подозрения. Двадцать отпечатков принадлежали Руне Шмекелю. Два оставшихся отпечатка, большого и указательного пальцев правой руки, с наибольшей вероятностью одного и того же человека, принадлежали кому-то другому.

Является ли это достаточным основанием для того, чтобы преступник пошел на такой большой риск? Ради двух отпечатков пальцев, которые в худшем случае могли установить его связь с машиной. Могло ли это действительно послужить обоснованным мотивом для убийства невинной девушки и полицейского? Привязка к машине не то же самое, что привязка к убийствам в Швеции. Мотив здесь другой, вот в чем дело. Разгадка проста.

– Да. В рекламном агентстве, где я работаю. С моим новым начальником.

Преступник уже есть в реестре.

– Это произошло по принуждению?

Он уже попал туда по какой-то причине, что вместе с отпечатками пальцев равнозначно опознанию.

Муландер положил снятые отпечатки в папку, которую в свою очередь положил в обычное место, и написал мейл Лилье, где просил ее проверить отпечатки по реестру.

– Нет. Как бы мне хотелось, чтобы это было действительно так. Но… мне хотелось этого так же сильно, как и ему. А сейчас… мне так стыдно. Я уже десять лет в браке и никогда не изменяла своему мужу.

У него самого было еще очень много других дел.

Повисла долгая пауза. Она расслышала, как он задышал чаще, более отчетливо. Нагнулся вперед. Небольшая занавеска, отделявшая их друг от друга, колыхалась от его дыхания. Смутное предчувствие закралось в ее душу.

80

– Святой отец?

Фабиан Риск свернул с улицы Тегатан на улицу Фростгатан и, сделав еще несколько поворотов, быстро проехал через торговый центр. Затем, еще больше увеличив скорость, выехал на трассу Е4, ведущую на юг. Номер, который дал ему риелтор, оказался правильным. Лина Польссон взяла трубку, и он поймал себя на том, что это его удивило. А чего он ждал? Что за убийствами стоит Лина, которая ушла в подполье?

Человек с той стороны поднялся на ноги. Она оглянулась на дверь. Что-то было не так, все эти странные вопросы. А теперь он что-то затеял в своей каморке.…

На его вопрос, почему она сменила номер, Лина ответила, что у нее не было выбора. После смерти Йоргена газеты атаковали ее круглые сутки, настаивая на интервью или комментариях по поводу случившегося, хотя она ясно дала понять, что этого не будет. Она рассказала, что переехала в район Норра Хамнен и с большим удовольствием примет его, как только у него будет время и желание. Он ответил, что у него сейчас есть время, и, хотя было понятно, что он застиг ее врасплох, она разрешила ему приехать.

Затем дверь распахнулась. За ней стоял высокий симпатичный мужчина в черной кожаной куртке и джинсах. В руке у него был тесак, и огоньки свечей плясали на лезвии.

Ему не давала покоя мысль, что тут что-то не так. Сперва она держалась строго и замкнуто, а уже в следующую секунду сменила тон и стала даже излишне гостеприимной. Словно сидела и ждала, когда он объявится и попросит ее о помощи. Она сменила и адрес, и телефон. Может быть, только он один знал, где она находится, и ехал прямо в западню? А не позвонить ли ему Тувессон и остальным и все рассказать?

– Дрянная девчонка, – сказал он и засмеялся.

Но это не Лина. Он ведь знал, что это мальчик, стоящий за Клаесом. Или это вовсе не он? Он поэтому совершенно его не помнит? Не был ли мальчик на фото на самом деле еще одним ложным следом, а само фото отретушировано? Могло ли так быть? Возможно, кто-то поменял его школьный альбом на другой? Кто-то из грузчиков?

– Где настоящий священник? – прошептала она.

Мысли Фабиана кружились бесконтрольно, как свободные электроны, и только когда он ехал по улице Хельсубаккен, ему удалось привести голову в порядок с помощью композиции «Disconnect the Dots» группы «Of Montreal». Он решил, что его бредовые теории можно списать на нехватку сна.

– Ему немного не повезло.

Она закричала, но было поздно: мужчина шагнул внутрь исповедальни, схватил ее, развернул и зажал рот ладонью.

Припарковавшись за городским театром, он пошел наискось мимо старого кинотеатра «Sandrews», где в возрасте двенадцати лет ему удалось пробраться на Хэллоуин; после сеанса ему пришлось просить киномеханика позвонить его маме, чтобы она пришла за ним.

Он был необычайно силен. Сумел разорвать и юбку, и плащ, наклонил ее вперед и вошел в нее.

– Готов поспорить, он был не настолько хорош, как я, – прорычал он, не прекращая ритмичных движений.

Он перешел улицу Роскиллегатан и обрадовался, обнаружив кондитерскую «Kafferepet» на прежнем месте. В этих кварталах не так много изменилось, как в тех, что ближе к проливу. Район, некогда считавшийся задворками города, – промышленная зона со шпалами, обшарпанными складскими помещениями и ржавыми элеваторами – за годы его пребывания в ссылке превратился в очаровательную гавань для малых судов с прогулочной набережной, ресторанами и кафе.

Он дожидался момента оргазма, чтобы убить ее. И вот, когда ее разум уже начал мутиться, он запрокинул ей голову и перерезал горло. Кровь залила дверь исповедальни.

Мужчина застегнул джинсы и вышел из церкви.

Домофон был с камерой, и Фабиан постарался придать себе расслабленный вид. Дверь в подъезд запищала, и он вошел. Дверь в квартиру была открыта, и на лестничной клетке пахло только что сваренным кофе. Он прокричал приветствие. Ответа не последовало, и он наступил на полиэтиленовую пленку, покрывавшую пол в прихожей, закрыл за собой дверь и пошел по шуршащему полиэтилену в большую пустую гостиную свободной планировки, объединенную с кухней.

Глава шестая

В кофеварке на кухне булькала черная отрава, и балконная дверь была открыта нараспашку. Фабиан вышел на балкон и посмотрел на пролив, по которому оживленно курсировали теплоходы. Ему пришло в голову, что, сколько на них ни любуйся, все равно не налюбуешься. Совсем не то, что автомобили. Он прикинул в уме, сколько могла стоить такая квартира, и пришел к выводу, что стоимость одного только вида наверняка перевалила за миллион.

1

Расс Эткинсон полагал, что он единственный начальник тюрьмы во всей системе правосудия, чей отец сидел в камере смертников. Именно так Эткинсон обнаружил в себе интерес к тюрьмам.

– Вот ты где.

Два раза в месяц мать сажала Расса и двоих его братьев в свою старую развалюху и везла их к папаше.

Мать и братья ненавидели тюрьму и все, что с ней связано, а особенно охранников с их резиновыми дубинками, внушительными ремнями и мерзкими ухмылками.

Фабиан немного поспешно обернулся.

Но юному Рассу нравилась атмосфера тюрьмы: то, как происходил процесс сопровождения заключенных, и четкое расписание, в соответствии с которым все работало словно часы. Рассу нравилось, как открываются главные ворота, нравились зеркальные темные очки вооруженных винтовками охранников на вышках.

– Ой, извини. Я тебя напугала?

Но больше всего мальчишку привлекал авторитет начальника тюрьмы: он был богом, который превращал хаос в порядок, а опасность в надежность. Персонал его уважал, а заключенные боялись. Все как и полагалось.

Мать и братья всегда высмеивали начальника тюрьмы Дэлла. Для них он был средоточием зла, ужасным человеком, который получал удовольствие от того, что приводил в исполнение приговор суда, который измывался над бедными заключенными, попавшими сюда, потому что жизнь обошлась с ними несправедливо.

Лина поставила поднос с чашками и полным кофейником. Фабиан достал из пакета плетеный пирог и положил его сверху.

Но Расс понимал, что это все чушь и сопли. Папаша угодил за решетку потому, что длительное время грабил винные магазины и заправки. Впервые он загремел, когда Рассу было три месяца, а вышел лишь спустя шесть лет, но на свободе пробыл всего одиннадцать месяцев, после чего ограбил за одни выходные два магазина и одну заправку. Папашу сложно было назвать изворотливым вором. Полиция поймала его через два часа после последнего ограбления, и он опять отправился на нары.

То же касалось и его друзей. Мамаша Расса была привлекательной женщиной, поэтому подельнички отца регулярно ошивались у них дома, выражая свои «глубокие соболезнования». В них не было ни чести, ни дружеской преданности.

– Мм… кондитерская «Kafferepet»?

Да и вообще, по наблюдениям Расса, все заключенные, в том числе и его отец, не имели ни чести, ни дружеской преданности. Большинство из них ничем особо не выделялись, многие были законченными хищниками, а десятую часть вообще следовало бы истребить, потому что они олицетворяли собой истинное зло и ставили под угрозу выживание человечества. В этом видел Расс свое предназначение – наказывать тех, кто терроризировал невинных людей. К выполнению своей миссии он подошел очень серьезно.

Фабиан кивнул.

Некоторые ребята из его района попали в колонию, а затем и в тюрьму. Расс держался от них подальше и в драки не лез. По правде сказать, если бы братья Расса не были грозой района, паиньку Эткинсона били бы каждый день. Проблемы начались, когда Нэд в четырнадцать лет ограбил свою первую заправку. Он нацепил маску и взял пневматический пистолет, который очень походил на настоящий. Второй брат, Майк, угнал первую машину в двенадцать. У парня была навязчивая идея – угонять новые машины, а затем бросать их на дороге и уходить. Выпендривался.

Когда приличные детки заканчивали школу, братья уже вовсю мотали свои сроки.

– Какой потрясающий вид.



Сегодня был вторник, и в это дождливое утро Расс Эткинсон зашел проверить блок «D». За спиной у него было три года службы начальником тюрьмы. Много лет назад, получив степень бакалавра по специальности «управление персоналом» – чтобы быть успешным начальником, требовались хорошие навыки управленца, – Расс пошел работать тюремным охранником, затем осуществлял контроль за условно освобожденными, был начальником службы надзора за недавно выпущенными на свободу. Он изучил систему исполнения наказания со всех сторон. Потом его взяли помощником начальника тюрьмы сюда, и с этого момента дальнейшее продвижение Расса вверх по карьерной лестнице было предопределено. Сейчас ему предстояло увидеть шестую казнь в своей жизни, и настроение у него было препаршивое. Штатный сотрудник, который всегда приводил приговор в исполнение, сегодня слег с гриппом. На замену ему назначили одного из «ковбоев», которые считали, что работать палачом – это большое веселье. Эткинсон не на секунду не сомневался, что Роя Джерарда нужно успокоить раз и навсегда, но даже он заслуживал, чтобы это сделали профессионально.

– Спасибо. С тех пор как построили этот квартал, я мечтала сюда переехать. Но Йорген отказывался расставаться с Эдокрой. «Только через мой труп», обычно говорил он. – Она налила кофе. – Молоко?

Оставалось только надеяться, что «ковбой» справится.

– Да, спасибо. – Фабиан попробовал кофе – очень хороший для кофе из кофеварки. – Лина, как ты? Расскажи как есть.

2

Звали его Мак-Кен. У него было одно из тех вытянутых лиц, какие часто можно увидеть на старых фотографиях, сделанных на Западе. Одет он был в коричневую кожаную куртку с бахромой на плечах и рукавах и бело-голубую ковбойку, заправленную в обтягивающие черные брюки, которые он в свою очередь заправлял в высокие ботинки из змеиной кожи. Волосы на голове у «ковбоя» были уложены в высокую прическу при помощи геля.

Она села и перевела взгляд на пролив.

Но больше всего Эткинсона раздражали его глаза – бездушные глаза ящерицы. Он расположился на стуле перед столом начальника тюрьмы, положив на колени небольшую медицинскую сумку черного цвета. Мак-Кен работал фельдшером в частной медицинской компании. В этом штате приходилось прибегать к услугам фельдшеров: врачи не хотели иметь ничего общего с казнью. Единственное, что они делали, – констатировали факт смерти, а потом выписывали свидетельство.

Говорил Эткинсон:

– Честно говоря, я давно уже не чувствовала себя так хорошо.

– Не скажу, что вы мне чем-то не нравитесь, мистер Мак-Кен, но у вас уже были некоторые проблемы, и пресса сожрет меня живьем уже за то, что я прибегнул к вашим услугам.

– Пресса! – хмыкнул Мак-Кен. – Да это просто толпа идиотов!

– Знаешь, преступник все еще на свободе, и многое говорит о том, что он…

Эткинсон вздохнул и окинул взглядом свой кабинет, словно искал поддержки. На одной стене висело множество фотографий Мирны и девочек, на другой – не меньше грамот и похвальных листов. Мебель вся была дубовая, ковер – успокаивающего коричневого цвета. Лампа над головой светила достаточно тускло – не слепила глаза. Если Эткинсону нужно было поработать с бумагами, он включал настольную лампу.

Мак-Кен понял, что Эткинсон его замечанием не удовлетворился.

– Да, но я никогда не участвовала в издевательствах. Я никогда не подзуживала, как Павла, и не стояла и не смотрела, как Камилла.

– Я не мог найти вену – вот и все, – сказал он, пожав плечами. – Вот и все дела.

– Ой ли? Когда нужно было сделать первые две, проблем с тем, чтобы найти вену, у вас не возникло. В результате казнимого парализовало, и ему стало тяжело дышать. Но когда пришел черед делать третью инъекцию, ту, которая должна была его убить, избавив от мучений, все вены вдруг куда-то делись. Пока вы искали вену в третий раз, прошло сорок пять минут, и все это время он страдал. Поэтому в газетах написали, что казнь прошла варварским способом, мистер Мак-Кен.

– Но Лина, мы больше не считаем, что мотив…

– Всякое бывает.

Эткинсон уставился на него, не веря своим ушам.

– Фаббе, – прервала его Лина и повернулась к Фабиану. – Для меня смерть Йоргена – самое лучшее, что могло произойти. Я не имею в виду те страдания, которым он подвергся. Но главное – что он исчез из моей жизни. Ты не представляешь, в каком аду я жила. Словно я впервые, не знаю, с каких пор, могу дышать. Я так долго жила в страхе, что больше не могу. Понимаешь? У меня больше нет сил бояться.

– Вам больше нечего сказать? «Всякое бывает»!

– На моем месте мог оказаться любой.

Фабиан кивнул.

– Искать вену сорок пять минут? Чем вы все это время занимались?

– Ну, у меня немного сдали нервы. Знаете, достаточно непросто кого-нибудь убивать. Тем более вокруг стояли эти придурки…

– Почему ты не ушла от него?

– Но заключенный три четверти часа медленно задыхался. – Эткинсону казалось, что он разговаривает с биомеханоидом из системы Альфа Центавра.

Мак-Кен вздохнул:

Лина засмеялась.

– Послушайте, я знаю, что на моем месте вы хотели бы видеть Дженингса. Но Дженингс заболел. Поверьте, я справлюсь. Никаких проблем.

Впервые в жизни Эткинсону хотелось самому научиться делать уколы. В конце концов, государство забирает у человека жизнь, и это должно быть сделано нормально, без лишней суеты и гуманно (насколько вообще можно говорить о гуманности смертной казни).

Мак-Кен продолжал:

– От такого мужчины, как Йорген Польссон, просто так не уйдешь, – она покачала головой, словно это была чья-то другая история, а не ее. – Тебе нужна моя помощь.

– За последние шесть лет я прикончил двадцать семь ублюдков, и только два раза возникали затруднения. – Он коснулся своей черной сумки, словно она приносила ему удачу. – Двадцать семь человек, – повторил Мак-Кен. – На западном побережье меня опережает только Бэкстер: на его счету тридцать один. Но я собираюсь догнать и перегнать его. Вот увидите.

Фабиан достал школьный альбом и свои фотографии.

Эткинсон посмотрел на этого парня с глазами ящерицы. Часто приходится работать с людьми, к которым испытываешь личную неприязнь. Слишком часто.

– Я думаю, что знаю, кто это.

3

Рой Джерард сидел в небольшой камере недалеко от того места, где его собирались казнить. Он читал журнал «Тайм». Пару раз к нему уже заходил охранник и, видя, как Рой сидит и читает, расслабленный и спокойный, в недоумении удалялся.

Она посмотрела на него с таким видом, будто совсем не ожидала услышать от него эти слова. Он открыл фото девятого класса и показал на волосы Клаеса.

Рой представлял, в каком замешательстве находится охранник, и это знание грело его, распирало от самодовольства.

Джерард представлял, как охранник вернется к своим сослуживцам и скажет что-нибудь типа:

– Ребята, у него стальные нервы. Клянусь вам! Знаете, чем он занимается все утро? Сидит и читает журналы. Его сегодня прикончат, а он сидит себе и читает.

– Ты видишь, что кто-то стоит за Клаесом?

Класс! Рою всегда нравилось манипулировать людьми, и это получалось у него в совершенстве.

– Тебе что-нибудь принести? – спросил охранник во время своего третьего визита.

Лина взяла альбом и стала внимательно рассматривать.

Этот парень, О\'Халон, никогда раньше не был с Роем вежлив, не говоря уже о том, чтобы поинтересоваться, не нужно ли тому чего.

– Да нет, спасибо.

– Точно… Но боже, кто это?

Где-то с полминуты О\'Халон смотрел на приговоренного.

– Журнал читаешь?

Фабиан пожал плечами.

Рой кивнул и как-то неопределенно махнул журналом в его сторону.

– Ты в квантовой физике не разбираешься?

– Я надеялся, что ты мне поможешь. У тебя случайно нет альбома? Лучше бы более младших классов.

– Э-э-э… Да вроде нет…

– Жаль. А то тут очень интересная статья – излагаются новые теории квантовой физики.

Лина вздохнула и покачала головой.

– Серьезно?

Рой с трудом отыскал в себе силы, чтобы не улыбнуться:

– Вполне.

– К сожалению, у меня ничего нет. Йорген все сжег.

Через десять минут пришел священник.

– Сжег?

– Меня зовут отец Мак-Гивен.

Лина кивнула.

Рой поднял глаза на человека, который только что постучал и вошел в маленькую камеру, где приговоренные к смерти проводили последние дни. Здесь стояли ветхий диванчик с цветочной обивкой и такое же ветхое кресло, попавшие сюда прямо из запасников Армии спасения.

– Это было страшно давно, где-то в начале девяностых. Они с Гленном отсутствовали целый вечер и большую часть ночи. Я помню, потому что позвонила Анки и спросила, знаю ли я, где они. Как обычно, я понятия не имела, но наверняка они творили что-то мерзкое, потому что, когда он пришел домой, я слышала, как он пьет и швыряет вещи с книжной полки. Я уже легла и боялась встать, этого никогда не следовало делать, когда он находился в таком состоянии. Но на следующее утро я увидела, что он сжег все, что связано со школой. Фото и аттестаты, учебники и альбомы. Все исчезло и превратилось в золу.

– А ты знаешь почему?

Лина покачала головой.

– Я всегда боялась спрашивать. – Она вернулась к альбому. – Получается, он все время был здесь.

– Более того: я обнаружил его только вчера поздно вечером, и думаю, больше никто из класса этого не сделал. Похоже, даже те, кто составляли альбом, его не заметили.

– Откуда ты знаешь?

– Здесь нет имени. Все с именами, а он без. Посмотри сама.

Родным и близким дозволялось проводить с заключенным почти целый день. Адвокаты прибегали сюда с запоздалыми прошениями о помиловании и новостями о том, что губернатор, как ни странно, и в этот раз не отменит казнь.

– Я тебе верю. И ты уверен в том, что это он?

В этой же самой комнате приговоренному подавали его легендарный последний обед. Выполняли любые просьбы. Ходили байки о том, что тот или иной изобретательный смертник заказывал тюремным поварам. Иногда запросы были по меньшей мере странными. Например, один парень попросил хот-доги с кислой капустой. У многих крыша ехала от осознания того, что их сегодня убьют.

Фабиан кивнул.

Священнику было под семьдесят. Седые волосы, традиционный черный костюм с белым воротничком. В левой руке он держал четки.

– Мне нужно только имя, и ты должна мне помочь.

– Я не просил, чтобы приходил священник, – сказал Рой Джерард.

– Я думал, что…

– Не понимаю, как я могу тебе помочь? Я понятия не имела, что у нас был еще один одноклассник. Ты правда в этом уверен? – Она взяла чашку и попыталась сделать глоток, хотя у нее дрожали руки.

Джерард улыбнулся:

– Лина, его шкафчик был справа от твоего.

– Вы пришли спасать мою душу?

Священник невесело рассмеялся:

– Что? Откуда ты знаешь…

– Ну, вроде того.

– Мы знаем, какой у него был шкафчик. Смотри сюда.

Рой подошел к окну и посмотрел во двор. По земле стелился туман, дождь продолжал идти, а небо было серым и таким низким, что, казалось, давило на плечи.

Он раскрыл альбом и показал на фото, где Лина стоит спиной к объективу и кладет книги в свой шкафчик. Лина посмотрела на фото, а потом на другие снимки на развороте, которые изображали ее в различных ракурсах. Судя по снимкам, она более или менее отдавала себе отчет в том, что ее фотографируют.

Не поворачиваясь, Джерард сказал круглолицему святому отцу:

– Думаете, вы сможете доказать мне, что существует жизнь после смерти?

– Это ты сделал все эти снимки?

– Я не собираюсь доказывать аксиому, мистер Джерард.

Фабиан кивнул.

– Вот как?

– И знай: ты первая и, надеюсь, последняя, кто их видит.

– Да. Жизнь после смерти есть, именно поэтому самой смерти нет. Мне легче, чем вам: я в это верю.

Джерард снова улыбнулся:

Она встретилась с ним глазами.

– Вера… Сложная штука, да?

– Не знаю, что и сказать. Фабиан, мне жаль.