Но тут словно из-под земли перед ними появился черно-белый автомобиль со старым багажником на крыше. Взвизгнув тормозами, он резко притормозил у входа в отель. Из машины выскочил египтянин и призывно замахал Эми и Дэну рукой.

— Спрятаться у вас проще простого. Укромных уголков хватает. Убийца вполне мог выждать, пока Филипп побежит за помощью, и спокойно уйти.

— Сюда, давайте, давайте! Красивая машина!

— Филипп запомнил всех гостей, которые были у нас той ночью. Их допросили, чтобы проверить слова привратника. Каждый подтвердил слова Филиппа и предоставил надежного свидетеля. Из оставшихся четверых можно исключить Кинезия. Эвтила, Филипп и я видели, как он уходил с Тимаретой. Этого вполне достаточно. Об остальных ничего не могу сказать: я сама вскоре ушла.

Дэн, упиваясь чувством собственного превосходства, открыл дверцу и посадил Эми в такси, словно пытаясь всем своим видом сказать: «Ну, я же говорил тебе, старушка, у меня все под контролем». Таксист засуетился вокруг и вдруг выхватил из рук Дэна рюкзак, собираясь положить его в багажник.

— Понятно. А что гетеры и слуги?

— Спасибо, амиго, не стоит этого делать, — сказал ему Дэн. — Это будет со мной, если ты, конечно, не возражаешь.

— Я их знаю очень давно. Девушек — с самого детства, а Филиппа уже двадцать лет. Никто из них на такое не способен. Вот Необула — другое дело, она сплошная загадка. С этой женщиной мы не то что подруги, но она, можно сказать, моя правая рука. Необула обладает какой-то необъяснимой властью над мужчинами. Она гордость «Милезии» и отлично это знает.

Таксист, казалось, не сразу понял его, но Дэн достал свой рюкзак из багажника и дал таксисту десять фунтов, чтобы тот отстал, а затем вальяжно обошел машину и плюхнулся на заднее сиденье.

— Ее наверняка допрашивали.

Эми покраснела до ушей, бормоча таксисту извинения за своего обнаглевшего брата. У нее зарождалось нехорошее предчувствие на счет Дэна. Если это только начало, как же он будет вести себя дальше? Или ей придется краснеть за него весь оставшийся день?

— И не раз, но так ни к чему и не смогли придраться. В момент убийства она была на виду. Мы восстановили события шаг за шагом. Необула была с Анитом, потом пошла в ванную вместе с Хлаис. Тогда Анит был еще жив, Эвтила как раз принесла ему вина. Необула вышла из ванной, столкнувшись в дверях с Эвтилой, и сразу отправилась домой; Филипп видел, как она уходила. Необула спешила, ведь было уже совсем поздно, а Анит остался пить вино в той самой комнате, где возлежал с ней прежде.

— Мы торопимся, шеф, — подтверждая ее худшие подозрения, сказал Дэн. — Гони в аэропорт. Двойной счетчик.

— Давай обратимся к четырем основным подозреваемым.

— Быстрее лани! — рассмеялся таксист, громко хлопнул дверью, чуть не ампутировав Эми ногу, выжал педаль газа и рванул со всей скоростью.

— Аристофана, Диодора и Антемиона никак нельзя назвать жестокими людьми. Аристофан задолжал Аниту кучу денег, целых три тысячи драхм, и тот в последнее время сильно на него давил. Антемион был в ссоре с отцом уже не один год, они даже не разговаривали. Мальчишка приходит к нам не столько развлекаться с гетерами, сколько пить. Он льет в себя вино, словно в бурдюк, пока его держат ноги. А потом засыпает мертвым сном. Анит считал такого сына позором семейства; говорят, он от него отрекся.

— Ну что, сеструха, теперь-то ты видишь? Все о\'кей, и чувак у нас что надо! Просто расслабься-а-а-а!!!

— А вот и главный подозреваемый.

Такси (а заодно и Дэн) с ревом ворвалось в поток летящих со скоростью света машин, каждая из которых двигалась по каким-то одной ей ведомым правилам, так что шоссе было скорее похоже на парк аттракционов. Эми бросило на Дэна, с размаху впечатало в дверь, потом снова отшвырнуло к Дэну, а такси неслось, обгоняя всех и вся, включая автобусы и гневно орущих пешеходов. Как только они чуть-чуть замедлили ход, Эми оглянулась и поняла, что у них проблемы. Не веря своим глазам, она переводила взгляд с Дэна на заднее окно и обратно.

— Мы тоже так подумали. Но Антемион был так пьян, что даже головы не мог поднять, не то что совершить убийство.

— Знаю, знаю, у нас проблемы с безопасностью вождения, но ты, главное, не волнуйся: как только мы приедем, я ему поставлю это на заметку, — успокоил ее брат.

— Ладно. А что ты можешь сказать о Диодоре?

— Не-е-ет! Скажи ему, пусть едет быстрее! Скорее!

— Диодор лекарь. Он держит больницу около рыночной площади и, судя по всему, процветает. Человек умный и очень образованный. Впрочем, Тимарета знает его лучше, чем я. Кажется, он был учеником Протагора.

Дэн посмотрел сначала на сестру, как будто она была больна, потом назад и наконец увидел желтый мопед «Веспа», который преследовал их, ловко лавируя в потоке транспорта. За рулем сидел некто, одетый в спортивный костюм бордового цвета, и даже издалека было видно, что этот некто был редкостным верзилой.

Но по стопам наставника не пошел. Хотя поговорить любит. Женщины сходят по Диодору с ума. Представляешь, он пытался меня соблазнить, пообещав бесплатно удалить больные зубы, пугал страшными болезнями. Давно я так не смеялась. Хотя на самом деле у нашего лекаря нет отбоя от красавиц. Он хорош собой, холост и лучше любого мужа знает, что нравится женщинам. Ты же сознаешь, какую власть имеют над нами врачи. — Аспазия покачала головой и усмехнулась. — Впрочем, в один прекрасный день нашелся охотник пересчитать зубы самому Диодору, и тот сразу потерял интерес к добродетельным женам. В каких отношениях он был с Анитом, неизвестно. Диодор приходит к нам часто, но никогда не задерживается допоздна. Правда, в тот вечер он засиделся. Диодор клянется, что невиновен, Аристофан и Кинезий тоже.

— Это Гамильтон Холт!

— Следов борьбы в комнате не было, значит, убийца дождался, пока Анит останется один и будет совсем беззащитен, ведь никакой борьбы не было. Это было хорошо продуманное, расчетливое злодейство. Тот, кто его совершил, был отлично осведомлен о порядках в «Милезии». И о привычках Анита.

Гамильтон Холт из клана Холтов, семейки увальней и простофиль, которые также боролись за тридцать девять ключей. Последний раз они виделись, когда Гамильтон оставил Эми погибать на рельсах в токийском метро.

— И едва ли мог найти для своего черного дела более подходящее место. Анит заснул, лежа на спине. Даже слабая женщина могла вонзить нож в сердце спящему мужчине. Куда труднее скрыться от посторонних глаз в таком месте, как «Милезия». Но пробираться ночью на виллу Анита было бы еще труднее. Не так-то просто проникнуть в дом богача, не поднимая шум. Антемион — настоящий атлет, да и сам Анит мог бы за себя постоять. А в остальное время убитого невозможно было застать врасплох. Он всегда любил шумные компании.

— Крути баранку! — кричала Эми, но таксист полностью игнорировал ее просьбы. Тогда Дэн заправски вытащил из кармана десять фунтов и небрежно швырнул их на переднее сиденье.

— Иными словами, — подытожил Продик, — подобраться к нему было нелегко.

Слух у таксиста неожиданно прорезался, и он выжал полный газ. Он ударил по педали так, что чуть не проделал дырку в полу. Машина, словно огрызнувшись, с ревом бросилась вперед. Следующие десять минут Дэн снова и снова подкидывал таксисту драгоценные купюры, до тех пор, пока Гамильтон Холт окончательно не исчез из виду. Наконец такси остановилось у здания аэропорта, и когда Дэн проверил содержимое своих карманов, они оказались совершенно пусты.

— Совсем нелегко. Наверное, «Милезия» — единственное место, где убийца смог бы осуществить свой план.

— О\'кей, о\'кей, — весело ухмыляясь, успокоил их таксист, — вы уже хорошо заплатили, можно больше не искать!

— И все же это очень рискованно. Нельзя быть до конца уверенным, что тебя никто не видел: слишком много народу.

— Отлично, мелкий. В аэропорт мы, конечно, приехали, но без гроша в кармане, — сказала Эми. — Интересно, как так вышло? Нелли будет от нас в восторге. Когда наконец проснется и увидит, что мы стащили ее мобильник, потратили все наличные и к тому же нас нужно доставить обратно в отель. Надо же, а мы еще даже не купили ни одного пончика! Все замечательно, просто лучше некуда!

— Наверное, преступник очень сильно ненавидел свою жертву, раз пошел на такой риск, — заметила Аспазия.

— Скорее всего, это месть. Мне показалось, что… — «Что друзья Сократа — стая фанатиков», договорил он про себя.

— Что?

— Что друзья Сократа вполне способны за него расквитаться.

— Не думаю. Чутье мне подсказывает, что нет.

— Нет, есть куда, — мрачно ответил Дэн.

— И все равно это убийство как-то связано с Сократом. Сдается мне, этот след и приведет нас к преступнику.

Прямо перед ними бесшумно притормозил блестящий черный лимузин. Дверца его широко распахнулась, и из машины вышли двое. Эми не могла поверить своим глазам.

Иан и Натали Кабра — еще одни претенденты на тридцать девять ключей, по коварству раз в сто превосходящие Холтов.

После завтрака Продик составил план своего расследования: список вопросов, на которые предстояло ответить. Обмакнув заостренную палочку в чернила, софист старательно вывел на листе папируса:

ГЛАВНЫЙ ВОПРОС: Кто убил Анита?

ОСНОВНЫЕ ГИПОТЕЗЫ: Аристофан. Диодор. Антемион. Необула.

Глава 2

Картина дальнейших действий была вполне ясна: рассматривать четыре гипотезы, исключая подозреваемых, пока убийца не будет обнаружен. Какой подход найти к каждому свидетелю, станет ясно ближе к делу. И все же схема казалась Продику незавершенной. Мало назвать имя преступника. Не менее важно понять его мотивы. Подумав, софист добавил:

Обычно Дэн был готов скорее явиться в школу в одних трусах, нежели принимать участие в амурных делах своей сестры. Но это был совсем другой случай.

ПЕРВЫЙ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ВОПРОС: За что убили Анита?

Первым из лимузина выполз Иан Кабра, сверкая своей дурацкой самовлюбленной улыбкой величиной с половину штата Техас. Дэн бросил взгляд на сестру: та во все глаза таращилась на Иана и дрожала как осиновый лист. Этот малый совсем недавно не только подло притворялся, что влюблен в нее, но к тому же чуть заживо не похоронил их в подземной пещере. Так, хватит. Пора уменьшить пафос.

ПЯТЬ ГИПОТЕЗ: Месть за Сократа.

— Ты совсем обнаглел, или это только мне так кажется? Как ты смеешь показываться нам на глаза?! Ты чуть не убил нас! — закричал на него Дэн.

Политический заговор (враги демократии). Гнев гетеры (преступление по страсти). Деньги (чтобы не возвращать долг).

— О, не стоит преувеличивать. У твоего братика слишком богатое воображение. — Иан сделал шаг в сторону Эми. — Ты же знаешь, я бы никогда не оставил тебя в беде.

Теперь софист остался вполне доволен своей схемой. Но чувство, что он упустил что-то важное, все равно не исчезало. Поразмыслив, Продик снова обмакнул палочку в чернильницу и написал:

Дэн знал, что стоит его сестре открыть рот, как она тут же начнет заикаться. И этим все испортит. Поэтому, не давая ей сказать ни слова, он выступил вперед и преградил Иану дорогу. Главное, не подпускать его близко к Эми.

ВТОРОЙ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ВОПРОС: Справедливо ли осудили Сократа?

— Держи себя в руках, Эми, — прошептал он.

ДВЕ ГИПОТЕЗЫ:

— Я в порядке, — ответила она, и губы ее еще больше задрожали, но Дэн уже снова набросился на Иана. — Слушай, вали отсюда на своем монстромобиле и оставь нас в покое!

Виновен Анит (ложное обвинение, несправедливый приговор).

Иан лукаво посмотрел на Эми и подошел к таксисту.

Виновен Сократ (правдивое обвинение, справедливый приговор).

— Отличная работа, быстроногий друг! Мы здорово повеселились! Вы устроили настоящие гонки. Впрочем, это было лишним.

Продик решил начать сразу со второго дополнительного вопроса, рассудив, ответ на него поможет определить мотив преступления, а значит — со временем узнать имя убийцы.

— Не понимаю?! Что ты хочешь этим сказать? — спросил Дэн, глядя на вращающиеся двери при входе в аэропорт.

— Эх, дети, — вмешался в разговор таксист, забирая у Иана пачку банкнот и отдавая ему взамен новехонький мобильник. — Вы играете в дорогие игры!

— Не представляю, как это раньше шпионы обходились без GPS, — ухмыльнулся Иан.

ГЛАВА XX

В этот момент, словно на подиум, из лимузина выступила его сестра Натали и направилась к ним походкой фотомодели.

Над горой Гимет[87] восходило солнце. Граждане Афин собрались на площади, чтобы выбрать судей. Жеребьевка прошла быстро и без происшествий. Народ хранил спокойствие. Когда первые солнечные лучи осветили площадь, уже были известны имена тысячи пятисот выборных.

— Вы что, спите в своей одежде? — вместо приветствия спросила она.

— Хранил спокойствие? А разве бывает иначе? — удивился Продик.

Дэн посмотрел на свой донельзя измятый свитер на молнии и, упс, вспомнил, что он и правда забыл переодеться перед сном.

Ксенофонт понимающе кивнул:

— Это специально так — теперь модно все мятое. Не веришь — можешь спросить у Ионы Уизарда, он тебе расскажет.

— На самом деле выборы судей редко обходятся без шума, всем угодить невозможно. А судить самого Сократа многие почли бы за честь. Или за великую удачу.

— Ладно, не переживай, лучше скажи, зачем вы здесь, — сказал Иан и сделал шаг в сторону Дэна с Эми.

Эми все еще стояла с прежним выражением лица, не сводя глаз с Иана и глядя на него, как кролик на удава.

— Обвиняемый насолил слишком многим.

Таксист, явно забавляясь этой сценой, хмыкнул, сел за руль и завел двигатель. Автомобиль чихнул и выпустил струю черного дыма. Натали брезгливо поморщилась и закрыла волосы руками, отвлекшись на мгновение.

— Вот именно: насолил, — согласился историк. — Однако не настолько, чтобы вызывать всеобщую ненависть. Сократа не любили, но смерти ему не желали.

— Бежим, Эми!

Воспользовавшись заминкой, Дэн схватил сестру за руку и потащил к дверям аэропорта, но Иан не растерялся и поймал ее за другую руку. Теперь они вместе тащили Эми в разные стороны, и вокруг них уже начали собираться люди.

— Оставь мою сестру! — в негодовании кричал Дэн на Иана.

— А по-моему, она совсем не против, — ухмылялся Иан. — Правда, Эми?

Разместившиеся на ступенях зрители беспокойно переговаривались, и страже не сразу удалось установить тишину, чтобы глашатай мог совершить очистительный обряд и вместе с архонтом, занявшим место на центральной скамье, вознести молитвы богам. Едва на площади появились главные обвинители Анит, Мелет и Ликон, над трибунами прокатился ропот, а когда двое стражников привели спокойного и сдержанного Сократа, с аккуратно подстриженной седой бородой, закутанного в старый, но чистый плащ из грубой ткани, толпа разразилась криками. Прежде чем сесть на скамью, подсудимый сдернул с нее шерстяную циновку.

Но Эми, не проронив ни звука, вдруг со всей силы врезала ему ногой по голени. Заскулив от боли, Иан запрыгал на одной ноге и инстинктивно отпустил ее руку. Эми с Дэном переглянулись и тут же бросились наутек.

— Тогда многие засмеялись, — прокомментировал Ксенофонт. — В этом был весь обвиняемый: презреть удобство и покой, чтобы сосредоточиться на главном.

— Отличный удар! — на бегу похвалил ее Дэн.

— И вправду похоже на Сократа, — улыбнулся Продик.

— Пока, придурки! — крикнула напоследок Эми.

— В погоню! — закричал Иан, бросаясь за ними.

— Да; философ как он есть.

Следом припустили и Натали с шофером, от одного вида которого делалось ясно, что он прошибет лбом любую дверь.

Архонт открыл судебное заседание, объявив, что рассмотрению подлежит дело по обвинению Сократа, сына Софрониска в измене и других преступлениях против полиса. Публике было велено соблюдать порядок и хранить тишину. Нарушителей спокойствия могли выдворить без разговоров. Архонт напомнил судьям об их обязанностях и призвал судить по справедливости. Выносить решения по закону, а в случаях, законом не предусмотренных, полагаться на свою совесть.

Эми и Дэн собирались затеряться в толпе, но Иан и Натали упорно следовали за ними и ни на секунду не упускали их из виду.

Завершив свою речь, архонт предоставил слово обвинению. Анит поднялся на трибуну и окинул судей тяжелым взглядом. Он говорил разумно и веско. Сначала Анит сосредоточился на личных качествах подсудимого. По его словам, Сократ был способным оратором и мыслителем. Прежде никто не мог заподозрить его в растлении юношей. Одни считали Сократа великим мудрецом, другие обыкновенным шарлатаном, но никому и в голову не приходило, что старый чудак может всерьез угрожать устоям государства.

— Сюда! — крикнула Эми.

Анит и Мелет рассказали суду о том, как им удалось уличить Сократа в измене. Под маской болтуна-философа скрывался подлый, изощренный ум. Сократу ничего не стоило обмануть собеседника. Он ловко расста&пял сети, заманивал в них зазевавшихся юнцов, развращал их и лишал разума.

Они юркнули в магазинчик, где собралась толпа пассажиров, покупавших перед посадкой шоколад и журналы. Потом выбежали через другой вход, незаметно прошмыгнули в еще один магазин и спрятались в очереди. И только Дэн подумал, что им удалось оторваться от преследователей, как вдруг заметил Иана, который не сбавляя шага, что-то внимательного изучал на своем телефоне.

Первое выступление обвинителей подошло к концу. Настал черед подсудимого. Сократ неловко взобрался на помост. Держался философ невозмутимо. Казалось, его нисколько не волнуют чудовищные обвинения.

— Так, кажется, мы у них на крючке, — сказал Дэн и снял рюкзак.

Он по очереди обследовал все его отделения и наконец нашел то, что искал: в переднем кармашке на молнии был спрятан сотовый, на экране которого высвечивались их GPS координаты.

— Афиняне, вы знаете меня и любите истину, а значит, не можете поверить тому, что говорит обо мне этот человек. Мне это все в диковинку. Прежде меня никогда не судили, и я никак не возьму в толк, зачем меня сюда привели, чего от меня хотят, и почему Анит считает меня изменником. Если я правильно понял, мне нужно произнести защитительную речь. В суде такой порядок. Обвинитель назвал меня подлой змеей стало быть, я должен доказывать, что не ползаю по земле, и нет у меня ни чешуи, ни ядовитых зубов. Прежде мне выступать перед судьями не приходилось, и я не знаю, с чего начать. В судебной риторике я не силен, мой конек — диалоги, как верно заметил Анит. Мне нравится разговаривать с людьми. Я говорю простыми словами, теми, что каждый день звучат на агоре. Скрывать мне нечего. Меня можно повстречать в гимнасиях, на улицах, на площадях — везде, где собирается народ. Все вы меня видели, и не раз. Со многими из вас я беседовал. Выходит, я и вас развратил? Призывал вас нарушать традиции, сокрушать устои государства? — Дождавшись, пока воцарится тишина, он продолжал: — Я догадываюсь, что стал жертвой клеветы, как это часто бывает с людьми, привыкшими говорить правду; любой может исказить твои слова, случайно или намеренно, как Анит. Я честный человек и хочу сделать других лучше, свободнее и счастливее. Пусть достойный гражданин Анит докажет свои обвинения, если сможет, а я прошу высокочтимого архонта заменить мою речь диалогом с обвинителем.

— Двойной агент! — возмущенно воскликнул Дэн. — Это дело рук того таксиста, это он подкинул телефон, когда отбирал у меня рюкзак!

Архонт подозвал обвинителей к себе. Посовещавшись, просьбу подсудимого решили удовлетворить. Сократ поблагодарил собрание и передал слово Аниту.

Эми осторожно выглянула из-за угла. Иан был совсем рядом.

— Дай сюда, — сказала она, — я кое-что придумала.

— Поздравляю, Сократ, — начал Анит, — ты был великолепен. Ты лишний раз доказал, что отлично умеешь притворяться дурачком. Я бы назвал это свойство умной простотой, или «Сократовой простотой», если тебе угодно. Что ж, твоя ловкость достойна восхищения. Ты был весьма убедителен. — В толпе послышались смешки, и Анит приосанился. — Однако наш Сократ не так уж простодушен. Он храбро ведет за собой народ к свету истины, бросая на обочине обманутых простаков.

И она нырнула в поток пассажиров, пропустив вперед молодую мать, и незаметно подкинула телефон в коляску с младенцем. Дети спрятались за книжными стеллажами, делая вид, что выбирают книги. Молодая мать явно опаздывала и уже почти бежала к выходу на посадку. Иан с Натали были так поглощены слежкой по телефону, что проскочили мимо Эми с Дэном и наконец бросились бегом за коляской.

Над трибунами прокатилась новая волна смеха. Архонт призвал к порядку. Не обращая на смешки ни малейшего внимания, Сократ ответил, что Анит и дальше может ломать комедию, если ему хочется. Хотя у Аристофана, сказать по правде, выходит смешней. Философ продолжал:

— Классно сработано, Эми, — похвалили ее Дэн, — надеюсь, этот малыш еще долго будет слюнявить свою новую высокотехнологичную игрушку.

— Анит, ты приводишь аргументы в меру своих способностей. Не старайся унизить меня в глазах народа, чтобы со мной сравниться, ты и так давно отклонился от истины.

Эми лукаво улыбнулась. Она смогла перехитрить Кабра, и теперь к ней снова вернулась уверенность в себе.

Анит заявил, что подсудимый делает за обвинителей их работу, оскорбляя суд и насмехаясь над ним. Высокомерие, достойное того, кто мечтает свергать правителей и вершить судьбы государства.

— Пойдем разыщем камеры хранения, — решительно сказала она.

На это Сократ ответил:

* * *

— С каких пор, любезный Анит, интересоваться политикой преступно? Сам ты разбогател на торговле кожей, а теперь хочешь сделаться стратегом. Ты привык искать выгоду во всем, будь то политика или торговля. Ты из тех, кто не упустит возможности возвыситься за счет маленькой невинной лжи. Но берегись, Анит, здесь тебя слишком хорошо знают. Твои доводы жалки. Ты называешь врагом государства честного человека, который любит свое отечество. Кто поверит, что я изменник? Моя жизнь — вот главное доказательство моей невиновности. Я верю, что судьи не позволят обмануть себя и примут справедливое решение.

Камера оказалась совсем небольшой, приблизительно в тридцать квадратных сантиметров, но зато в ней было много чего интересного. Эми начала по очереди доставать из нее содержимое. Первым она извлекла золотистый стеклянный шар.

— Несомненно, — возразил Анит, обращаясь к суду и поворачиваясь к обвиняемому спиной. — Все не так просто. Никто не обвинит Сократа в стремлении к власти. Наш философ слишком горд и надменен, чтобы иметь дело с презренными людишками вроде нас. Он предпочитает готовить будущих тиранов, оставаясь в тени. Вспомним хотя бы тирана Крития и самого отъявленного врага Афин, Алкивиада. — Теперь Анит обращался прямо к Сократу, вбивая каждое слово, будто гвоздь. — Это были твои ученики, Сократ, и в науке твоей они преуспели.

— Смотри, похоже на пресс-папье, правда?

— Они отточили красноречие, но не обрели ни мудрости, ни воли. В каком-то смысле эти молодые люди так и остались невеждами. Есть тут моя вина? Если я правильно понял, ты полагаешь, что учитель держит ответ за поступки ученика.

— Дай посмотреть. — Дэн попытался выхватить шар у нее из рук.

— А разве этот не так? — вступил Ликон.

— Не дам! Сейчас как уронишь и разобьешь его на мелкие кусочки, знаю я тебя! Я первая.

Дэн и не возражал, потому что он уже предвкушал, как потом запустит его по длиннющему залу аэропорта.

— Это непростой вопрос, Ликон. Ты и вправду полагаешь, что из обучения всегда вырастает понимание?

— Попробуй посмотреть через него на свет, — посоветовал он сестре.

По трибунам прокатился возмущенный ропот.

Эми подняла шар к свету.

— А что же еще из него вырастает? Бобы что ли? — грубо спросил Мелет.

— Смотри, там внутри комнатка, а в кресле сидит мама.

Толпа разразилась хохотом. Сократ спокойно дождался, пока установится порядок.

— С чего ты взяла, что это мама? — спросил Дэн.

— Ты привел просто замечательный пример, Мелет. Воспитание действительно во многом подобно земледелию. Но кто возьмется утверждать, что жатва порождает зерно, а курица порождает яйца? Ответь-ка, Мелет.

— А с того, что у нее ребенок; на руках, вот с чего! — она прищурилась, глядя на свет. — Смотри, там на стене выцарапаны какие-то буквы: ЦСВ. Ого! Смотри, а на другой стене глаз!

— Во имя Зевса! Что ты нам голову морочишь? — Обвинитель угрожающе махнул громадным кулаком. — Куры несут яйца, а кто же еще? Нечего выставлять нас дураками!

— Круто, — ответил Дэн.

На трибунах вновь поднялся шум, и архонт раздраженно призвал публику к порядку.

Эми наконец отдала шар Дэну, чтобы он аккуратно спрятал его в рюкзаке. Дэн просто ненавидел, когда она обращалась с ним как с трехлетним ребенком, и ему снова из вредности захотелось запустить этим шаром по полу аэропорта. Но вместо этого он поднес шар к глазам, глядя через него на свет.

— Как я вижу, мы все согласны, что куры несут яйца, — примирительно сказал Сократ. — Но жатва сама по себе не приносит ни бобов, ни пшеницы. Урожай зависит от дождей и солнца, а результат обучения — от желаний и способностей ученика. Знания есть в каждом из нас. Хороший наставник помогает их освободить.

— А ключ ты видела? — спросил он.

— Какой еще ключ? Ты о чем?

Анит позеленел от злости, но судьям ответ Сократа пришелся по душе: забавный старик, веселивший публику своими чудными речами, был куда милее хитрого кожевника. Философ продолжал:

— Да под комнатой, — ответил Дэн, перевернув шар вверх ногами.

И действительно, под стеклом в полу комнатки был спрятан малюсенький ключик.

— У меня нет и не могло быть учеников, ибо знания нельзя передавать, они живут в каждом из нас изначально. Тот, кто называет меня своим наставников, бесстыдно лжет.

— Я сам его достану, когда придет время.

Чаша весов клонилась в пользу обвиняемого, и обвинители стали нервничать. Мелет заявил, что Сократ пытается запутать судей. Вместо того чтобы отвечать на вопросы, он занимается пустопорожней болтовней. А разбирательство, между тем, заходит в тупик. Анит возвысил голос:

— Смотри, какое-то письмо! Оно лежало под этим пресс-папье.

— Все помнят, что ты был наставником изменников и тиранов. Все знают, что и сам ты изменник.

Сократ поинтересовался, кому и в чем он изменил. Анит заявил, что обвиняемый не раз насмехался нал афинским судом, говоря, что справедливых судей нельзя выбирать с помощью жребия. А демократию называл мелодией, которую исполняют люди, впервые взявшие в руки кифары и флейты. Сократ ничего не ответил.

Эми достала из камеры небольшой конверт величиной с ее ладонь. Его лицевая сторона была исписана какими-то витиеватыми, похожими на старинное кружево буквами, цифрами и странными замысловатыми линиями.

— Сколько раз ты говорил, что в Афинах никто, кроме тебя, не обучает политике, — продолжал Анит.

Сократ рассеянно молчал, словно происходящее совсем его не касалось. Когда философ вновь взял слово, он обращался прямо к судьям, и голос его окреп:

— Похоже на какие-то прописи, — сказал Дэн.

— Тот, кто боится слов, потерял разум. Вспомните позорные суды над Еврипидом и Фидием, вспомните флотоводцев, которых приговорили к смерти после крушения при Аргинузах. Я пытался спасти их, но судьи оказались продажными. Прошло время, и Афины ужаснулись содеянному, а тогда меня никто не слушал. И вот теперь меня самого несправедливо обвиняют, не предоставив ни одного доказательства.

Что-то в порядке этих букв показалось ему знакомым, но так как на голодный желудок голова его совсем не соображала, он не мог ни на чем сосредоточиться.

— У нас достаточно доказательств, — возразил Анит, — мы точно знаем, что ты учил Крития. И сумеем убедить в этом суд. При тридцати тиранах ты оставался в Афинах, хотя демократов тогда истребляли и лишь немногим удалось бежать. Почему же ты остался в городе? Да потому, что главный тиран Критий был твоим учеником и другом.

— Слушай, а поесть там ничего нет? Мне срочно нужна еда, любая. Моим мозгам требуется заправка и что-нибудь сладкое!

На это Сократ ответил:

Но Эми уже было не до него. Там, в глубине камеры, она увидела коробку величиной в двадцать пять квадратных сантиметров.

— Пусть это будет сухой завтрак «Райс Крисп», ладно? — предложил Дэн.

— Я действительно оставался в Афинах. И Критий, как всем известно, запретил мне вести философские беседы. Он тоже боялся, что я стану совращать молодежь. А теперь именем демократии меня объявили пособником тирании. Почему мои намерения всегда толкуют превратно? Посмотрите на меня хорошенько. Неужели я и вправду похож на злодея-заговорщика, которого боятся и тираны, и демократы?

Он нетерпеливо вырвал у нее из рук коробку.

Философ медленно шагал вдоль трибуны Ассамблеи, внимательно вглядываясь в лицо каждого судьи. Судя по всему, тяжелый процесс ни капли его не утомил.

— Поосторожней, Дэн! — закричала на него Эми, но тут же спохватилась, поняв, что переборщила со строгостью. — Ну ладно, я не хотела, просто я нервничаю. Открывай сам.

— Твои ужимки нисколько нас не впечатляют, — заявил Анит. — И слова тоже. Ты так и не объяснил, зачем помогал тиранам. Что Критий запретил тебе учить, всем и так давно известно. Но вот что действительно странно: ты оставался в городе даже после начала казней. — Он окинул взглядом трибуну судей. — Нам всем тяжело вспоминать об этом. Тысяча пятьсот афинян были убиты! Пять тысяч бежали, спасаясь от гнева тиранов! Почему ты не бежал вместе с нами, если ты и вправду верен демократии?

Дэн открыл коробку, пошуршал в ней какими-то бумажками и рассмеялся.

— Я не люблю скрываться. А Крития и его приспешников я не боялся.

— Ха! Ты знаешь, кто я? Мне теперь девятнадцать, и я битник! Из Сан-Франциско — прикол?

— Наконец-то мы услышали правду, Сократ. Действительно, к чему тебе бояться своего лучшего друга Крития? Мне больше нечего добавить.

Он протянул ей один их двух паспортов, которые оказались в коробке. С фотографии на них смотрел Дэн в круглых, как у Джона Леннона, очках, с усами и жидкой бороденкой.

Анит сел на место, трибуны гудели, словно растревоженный улей, зрители переглядывались, вставали, обменивались репликами. Казалось, что и сам подсудимый осознал наконец всю серьезность своего положения. Сократ долго собирался с мыслями, прежде чем снова заговорить.

— Дай, я другой посмотрю! — сказала Эми, но Дэн уже открыл его и чуть не повалился со смеху.

— Не пытайтесь запугать меня, Анит, Мелет и Ликон. Вы кружите надо мной, будто стервятники в ожидании добычи. Но все ваши обвинения — не более чем досужие домыслы. Моя жизнь — мой главный свидетель. Я призывал тех, кто слушал меня, не сходить с пути истины добродетели и буду призывать до конца дней моих. Я говорю о добродетели простого ремесленника, и о добродетели правителя, вершащего судьбы мира. Я говорю об истине рыбака или торговца и о той истине, что должна лежать в основе законов государства. Вот о чем я говорю, а вы называете это политикой. Мне не в чем оправдываться, но, коль скоро вы твердо решили меня осудить меня, я не дам приговорить к смерти ни в чем не повинного человека. Если правду стало возможно превратить в ложь, нас ждут страшные времена. Зло не может породить добро, порок — добродетель, а ложь — истину. У Анита есть немало причин желать моей смерти. Мой обвинитель не решается сказать правду: он мстит мне за потерю сына. Вот почему меня называют растлителем молодых. Теперь вы сами видите, что это нечестный суд. Приговорив меня к смерти, вы накажете самих себя. Совершить неправедный поступок куда хуже, чем стать жертвой несправедливости.

— Ты должна застрелить своего парикмахера!

Сократ застыл посреди площади, очень прямой, в стоптанных сандалиях, недоверчиво глядя на клепсидру[88], в верхней чаше которой постепенно убывала вода. Теперь он сам судил Афины и выносил им приговор. Скорее всего, Сократ уже провидел свою участь и смирился с ней.

Эми вырвала у него из рук паспорт. С фотографии на нее смотрела она сама в черном коротком парике и стильных очках в красной оправе.

— А мне двадцать! — воскликнула она.

Анит вскочил на ноги и заговорил, обернувшись к трибуне архонта:

Дэн покопался в коробке и нашел в ней маскировку: усы, парики и очки. Он сразу понял, что к чему, и незамедлительно начал примерку. Закончив с маскировкой, он повернулся к Эми, но тут же приуныл.

— Вы слышали? Теперь он не обвиняемый, а обвинитель! Он, видите ли, хочет вас защитить! Пусть притворяется защитником добродетели сколько угодно, да только слова его полны гордыни и яда. Даже теперь, представ перед судом, он старается задеть нас, высмеять, выставить дураками. Невиданная наглость! Вместо того чтобы защищаться и оправдываться, изменник поучает нас и морочит нам голову пустым вздором. Я верю, что суд по справедливости решит, виновен ли этот человек.

Дело в том, что на дне коробки лежала небольшая, толщиной сантиметра в два-три, книга в мягкой обложке, и ему было достаточно одного взгляда, чтобы признать, что Эми бесповоротно влюбилась в нее.

Теперь шумела не только публика, но и сами судьи. Архонт без особой надежды призвал всех сохранять тишину. Сократ заявил, что ему больше нечего сказать. Настало время голосования.

— Какое чудо! — восторженно воскликнула она. — Путеводитель по России! Посмотри, какая она потертая, сразу видно, что кто-то не один день путешествовал с этой книгой.

Против Сократа было подано больше половины голосов: двести восемьдесят черных камней против двухсот белых. Будь белых всего на тридцать больше, все обернулось бы иначе.

— Видно, что тоска зеленая. Ну, что тут может быть интересного?

— А если это снова путеводитель Грейс?

Судебное разбирательство затянулось до самой ночи. Оставалось лишь назначить наказание. Клепсидру дважды переворачивали. Измученный Сократ поник на своей скамье. Аргументы обеих сторон были давно исчерпаны. Выступление подсудимого не добавило ему сторонников; чему быть, того не миновать. Однако Анит и его приспешники продолжали насмехаться над Сократом и унижать его. В ответ он снова отверг все обвинения, заявил, что прожил добродетельную жизнь, и попросил не о снисхождении, а о… пожизненном содержании. В качестве наказания Сократ попросил заточить его во дворце для олимпиоников на Пританее и держать там за счет полиса. Таким образом он хотел показать, что не признает себя виновным и не намерен уступать обвинителям. Однако судьи сочли эти слова оскорбительным высокомерием.

— Ну и что, все равно тоска зеленая.



Но Дэн уже знал, что дело безнадежно. Эми теперь ни за что не успокоится и всю дорогу будет говорить об одном. Она была просто помешана на таких книгах — обязательно старых (наверное, чтобы не бояться испачкать их первой), чтобы было видно, что они прошли через руки каких-то не известных ей людей, да она была просто без ума от всей этой дребедени. А Эми действительно, забыв все на свете, увлеченно листала путеводитель, как вдруг неожиданно между страницами с описанием красот русской природы она обнаружила какие-то билеты.

— Нужно признать, это довольно впечатляюще, — сказал Продик. — Не знаю, чего здесь больше, отваги или беспечности, но эти слова достойны великого человека.

— Дэн, здесь два билета на самолет. В город Волгоград, Россия. И они на наше имя, — сказала Эми и посмотрела на часы. — Самолет вылетает через час. Ага, разбежались! Мы не такие дураки, как они думают. Ни в какую Россию мы не полетим.

— Попроси Сократ о снисхождении, его, возможно, и пощадили бы. Он сознательно пошел на смерть. Принес себя в жертву. Едва ли я когда-нибудь пойму, зачем.

Но Дэн ее не слушал. На этот раз ликовать была его очередь. Там, в глубине коробки, он нашел кое-что намного интереснее путеводителя, во всяком случае, лично для него.

— А это ты видела?! — радостно закричал он.

Разумеется, судьи не утвердили наказания, которое просил для себя обвиняемый. Сократа приговорили к смерти. Все было кончено. Обреченному оставалось лишь последнее слово. Над площадью повисла тягостная тишина. Зрители и судьи не отрываясь смотрели на осужденного. На этот раз Сократ говорил, не поднимаясь с места. Он слишком устал.

В его руках сверкала маленькая блестящая карточка, на которой было написано два самых волшебных слова на свете — «Visa Gold» и его имя.

— Как видно, вы решили укрепить новую демократию насилием, — сказал Сократ, — казня за инакомыслие. Вами управляет страх, он заставляет вас видеть врага в каждом, кто не похож на других. Моя смерть не спасет Афины. Вы боитесь истины и потому не можете судить по справедливости. Тот, кто ждал от меня мольбы о пощаде, будет разочарован: я не намерен унижаться, признаваясь в преступлениях, которых не совершал.

— Мир, любовь и карточка «Visa»! Йес! Да еще золотая! Пойдем купим пончики! И кучу игр для лэптопа! И новые компьютеры!

Я прожил долгую жизнь и не боюсь смерти, но мне горько сознавать, что город, который я люблю, для которого я сделал так много, теперь пожелал убить меня. Сегодня меня признали изменником, но что будет потом… время покажет.

— Успокойся, Дэн, ты меня пугаешь.

Эми надела черный парик и аккуратно затолкала под него прядки своих рыжевато-русых волос. Потом нацепила очки и преобразилась до неузнаваемости. Она показала брату язык.

— Великолепная хроника, похвалил Продик, — ты замечательный историк. Правда, кое-что до сих пор не ясно. Ты действительно думаешь, что Сократ решил добровольно принять смерть?

— Ты уродина, Эми, — сказал ей Дэн.

— Мне так показалось. Сократ понял, что его враги оказались сильнее. Опровергать клевету было ниже его достоинства. Ведь Сократа признали виновным заранее. Так был ли смысл просить о снисхождении? Это означало бы признать свою вину, хотя бы отчасти.

— На себя посмотри! Просто дебил какой-то.

— По-моему, — проговорил софист, — первейший долг любого разумного человека состоит в том, чтобы заботиться о собственной жизни, а потом уже о чести, достоинстве и прочих вещах.

— Спасибо, добрая моя сестра, — ответил Дэн и заглянул в конверт, который лежал в коробке вместе с паспортами. Вдруг сердце Дэна замерло, он затих и прошептал: — Эми.

Историк был задет за живое, но не подал вида. Откинувшись на ложе, он сказал очень мягко:

— Дэн? Ну, что тебе? — раздраженно спросила Эми.

— И тем не менее, Сократ до конца сохранил верность самому себе.

Она хотела отобрать у него конверт, но он изо всех сил прижал его к себе. Это было такое сокровище, которое он теперь никому не отдаст.

— Что это значит — верность самому себе?

— Мы обязательно должны успеть на этот самолет, Эми, — сказал он.

— Для Сократа это означало принять наказание, даже несправедливое.

— Я слышал, друзья хотели устроить ему побег.

— Он отказался.

Глава 3

— Что за безумие!

Эми Кэхилл, конечно же, не раз приходилось мечтать о кругосветных путешествиях, но летать по свету в компании мини-Джона Леннона — это уже было чересчур.

Ксенофонт наградил софиста тяжелым, неприязненным взглядом.

— Боюсь, в России не видать нам пончиков, — обреченно вздохнула она, глядя на свое отражение в пижонских очках Дэна.

— Я вижу, ты совсем не понимаешь идей Сократа.

— Спокойно, Эми, я подстраховался, — сказал Дэн. Они сидели в самолете, и Дэн трепетно держал в руках стратегический запас самых классных вкусностей, которыми он до отказа набил свой рюкзак: тонны жвачки, конфет, шоколадных батончиков и гигантскую гору чипсов. Все это ему удалось накупить прямо перед отлетом благодаря своей новой лучшей подруге, карточке «Visa Gold». Дэн любовно открыл пакетик с чипсами и в сладчайшем предвкушении лениво откинулся на спинку кресла.

— Понимаю, но не разделяю. Я не думаю, что защищаясь от несправедливых обвинений, можно изменить себе. Сократ сам всегда говорил, что люди важнее законов. Человек был центром его мира. Человек и истина. Зачем же он покривил душой, пошел на поводу у толпы?

Однако Эми, вместо того чтобы набивать желудок фастфудом, предпочла заниматься более важными делами, а именно тем, чем и следовало бы заниматься Эми. В конце концов ей все-таки удалось убедить Дэна, что если он испачкает конверт крошками от чипсов, то лучше от этого никому не станет. Подкрепившись, Дэн наконец внял голосу разума и отдал конверт Эми. Сердце ее тревожно забилось. Они и так все это время думали и гадали, кто этот загадочный НРР, от которого они утром получили телеграмму.

— Он выпил цикуту из уважения к афинской демократии.

А звонить Нелли, пока самолет не совершит посадку, было бесполезно. Придется все решать самим.

— Из уважения к суду, — поправил Продик. — Сократ не мог не видеть разницы.

— Как ты думаешь, этому НРР можно доверять? — спросила Эми. — Ведь мы теперь совсем одни, и никто, даже Нелли, не сможет нам помочь.

Ксенофонт уже не пытался скрыть раздражение. Он нетерпеливо покачал ногой:

А что, если это такой изощренный обман и кто-то специально водит нас за нос?

— Понятия не имею. Пока я знаю только одно: если эти усы и дальше будут так колоться, то следующие четыре часа полета я просто не выдержу. У меня жутко чешется кожа под ними!

— По-твоему, Сократу надо было бежать?

— Слушай, ты можешь стать серьезным хотя бы на несколько минут? Мы все-таки в Россию летим, а не куда-нибудь. Ты это понимаешь, Дэн? В Россию. Совсем одни — без Нелли и Саладина.

— По-моему, он решил наказать Афины, заставить всех афинян разделить с ним наказание. Сократ вообразил себя кем-то вроде Антигоны[89], трагическим героем, защитником истины. Достойная смерть обеляет нас в глазах истории.

Эми знала, что Дэн души не чает в своем любимце. А Нелли? Конечно, она не мама, но зато рядом с ней они чувствуют себя, как за каменной стеной, не говоря уже о том, что теперь им как никогда нужен надежный друг и защитник.

— Сократ был против самоубийств.

— Дай еще раз посмотрю, — сказал Дэн и выхватил конверт у Эми. Он достал из него открытку, перечитал текст и перевернул ее обратной стороной.

— Можешь по-прежнему считать, что его убили. Но он мог спастись. Наш философ понимал, что терпит поражение, потому и выпил цикуту.

Теперь все ясно. Вот, оказывается, почему Дэн все никак не хотел с ней расстаться, и Эми тайком наблюдала за выражением его грустных задумчивых глаз. Это была черно-белая фотография с изображением молодой и счастливой влюбленной пары на фоне посольства США в России.

Для Ксенофонта эти слова оказались последней каплей. Теперь он смотрел на софиста с нескрываемой враждебностью:

— Это ведь они, правда? — спросил он.

— Правильно вас называют бесчувственными чурбанами.

— Правда, — ответила Эми.

— Может, да, а может, и нет, как говорил Протагор, — усмехнулся Продик.

Когда они были в Париже, у Дэна пропала единственная фотография родителей, и теперь даже трудно было себе представить, как много значит для него эта открытка. Однако ясности она не прибавила. Скорее, наоборот.

— Тогда нам больше не о чем говорить. — Ксенофонт принялся сворачивать рукопись с таким ожесточением, что едва не разорвал ее.

«Милые мои мама и папа, что же вы все-таки делали в России?» — думала Эми.

— Это потрясающе, Дэн, знать, какие они были когда-то, видеть их такими молодыми и счастливыми. Но что, если это такая приманка? — осторожно спросила она. — Ведь это совершенно беспроигрышный ход. Чтобы таким образом манипулировать нами и заманить нас куда-нибудь. Но неужели кто-то способен на такое коварство? Это просто невозможно.

— Я понимаю, — тихо ответил Дэн.

ГЛАВА XXI

Он провел пальцем по краю фотографии, не отрывая взгляд от изображения мамы, коснулся ее лица, долго смотрел в глаза своего отца, которого он уже почти не помнил.

Сливки афинского общества недаром любили бывать в доме Аспазии. Это была просторная, светлая вилла с мягкими, густыми коврами и хранившими прохладу мраморными стенами, каждый уголок которой неизменно сверкал чистотой. В библиотеке хранилось лучшее собрание книг из всех, что Продику доводилось видеть. Кажтый свиток был обернут в льняное полотно для защиты от сырости. Софист знал, что хозяйка дома прочла все эти книги.

— Но все-таки вдруг мы сможем что-нибудь узнать…

Что он мог еще сказать? Эми прекрасно понимала его. На другой стороне фотографии было небольшое письмо, написанное от руки, и Дэн уже, наверное, в сотый раз перечитывал его вслух.

Двор, в изящных портиках которого так приятно было скрываться от жары, в вечерние часы наполнялся ароматом вина из погребов, а по утрам — запахом свежего хлеба. По дому сновали ловкие и вышколенные рабы; цирюльники могли аккуратно и быстро подровнять гостю бороду, виночерпии наполняли кубки с безупречной точностью, а главное — все без исключения слуги знали, когда хозяева нуждаются в них и когда им лучше не попадаться на глаза. Порой Продику казалось, что рабы способны предугадывать его желания. Это обстоятельство не переставало удивлять и забавлять софиста. Позвав слугу, он принимался гадать, кто войдет в его покои на этот раз: нубиец с бронзовой кожей или сгорбленная старуха, еще стройной девушкой захваченная в одном из давних походов. Рабы бесшумно передвигались по дому, словно хлопотливые муравьи, лишь с кухни, расположенной на заднем дворе, иногда долетали их голоса и смех. Гребцов, прибывших с Кеоса вместе с гостем, разместили за конюшнями, в постройке для прислуги, и обращались с ними вполне сносно.


Время не ждет. Вы должны найти меня через тридцать шесть часов, или дверь в комнату будет закрыта навсегда. Будьте одни, как это когда-то сделали ваши родители. В противном случае не приходите совсем. Никому не верьте.
НРР


Постепенно Продик стал различать слуг по именам и лицам и даже мысленно составил их список. Двое конюхов присматривали за лошадьми, две девушки одевали и причесывали Аспазию, еще были трое юных виночерпиев, смотритель библиотеки, следивший за тем, чтобы у софиста не переводились чернила, папирус и палочки для письма, четверо возчиков, управлявших колесницами, двое гребцов, три поломойки, две кухарки, четверо банщиков, снабжавших гостей полотенцами и мыльным корнем, садовница, две ткачихи, трое сторожей, двое рабов, которые ходили за покупками и наполняли погреба, девушка, которой было поручено чистить серебро, скороход, носивший письма хозяйки и сопровождавший ее повсюду… Всего тридцать девять человек, в основном — скифы, которые всегда оставались в цене на невольничьих рынках, но попадались и беотийцы, фракийцы, фригийцы, армяне, италийцы, и все они превосходно говорили по-гречески. Охранники на родине служили в городской страже и были захвачены на поле боя. Ни один из рабов не казался изможденным и несчастным, все были улыбчивы, услужливы и бодры. Аспа-зия обращалась с прислугой очень мягко, признавая за рабами право на свободное время и развлечения. Слуги гордились и восхищались своей хозяйкой, которая не считала ниже своего достоинства переброситься парой слов с рабом. Многие из них жили в доме Аспазии много лет и служили ей верой и правдой. Хозяйка щедро вознаграждала своих людей за преданность, заботилась о них, а когда кому-нибудь случалось заболеть, посылала за своим личным лекарем.

Прикончив гигантскую упаковку чипсов, а это была уже вторая по счету, Дэн снова принялся расшифровывать письмо с загадочными прописями. Он с самого начала полета тщетно пытался понять, что означают эти буквы, написанные странным витиеватым почерком, но до сих пор так ничего и не придумал. Подъехала тележка с напитками, Дэн залпом опустошил банку колы, и Эми поняла, что теперь у него в голове наконец стало проясняться.