С короткой стрижкой и светлыми волосами, с совсем другой линией бровей и иным рисунком густо накрашенных губ, Мерилен сделалась почти неузнаваемой. Она была очень красива, по-прежнему обаятельна, но совсем другая. Взгляд ее стал тревожным, настороженным.

Юрек подошел к окну в гостиной и, отодвинув занавеску, посмотрел во двор. Услышав шаги Мерилен на лестнице, он обернулся. В роскошном меховом манто она выглядела совсем по-новому.

— Оливия Уолкрот. Идеально.

— Скажи, нравлюсь я тебе в таком виде?

Юрек указал за окно:

— Они уже там, нервничают, вооружены…

Мерилен прильнула к нему:

— Меня это не тревожит. Дай мне еще раз прикоснуться к тебе, почувствовать твое тепло…

— Они беспокоятся, сомневаются во мне…

Мерилен подарила ему долгий поцелуй. Юрек улыбнулся:

— Мы с тобой — живое доказательство, что старик Фрейд был прав. Эрос и Танатос — любовь и смерть — соединяются в нас.

— Это верно. Я никогда еще не была так возбуждена. — Она говорила почти шепотом. — Юрек, мне так страшно и в то же время я так хочу тебя.

Снаружи донеслись какие-то неясные звуки.

— Слышала?

Она кивнула:

— Ох, поцелуй меня, Юрек!

Раздался звонок. Юрек погасил свет, нажатием кнопки открыл ворота и прошел к стеклянной двери на террасу, чтобы отпереть и ее.

— Пока что побудь там и не показывайся в таком виде! — велел он Мерилен. — Когда позову, подойди и постой сзади.

Он вышел на террасу и услышал, как щелкнул замок захлопнувшихся ворот.

— Идите, идите, друзья, — пригласил он. — И не забывайте, что у меня есть преимущество: я вас вижу, а вы меня нет.

Шабе, следовавший за Контатти, включил электрический фонарик. Они направлялись к террасе.

— А зачем тебе это преимущество, товарищ? — спросил Контатти.

— Чтобы навязать вам свою точку зрения.

— И что тогда?

— Мерилен возвратила мне документы и теперь уходит. Невредимая. С деньгами.

Контатти остановился.

— Ты прекрасно знаешь, что у нас нет миллиона долларов.

— Но половина есть, — возразил Юрек. — И они лежат у тебя в машине. Пойди и принеси их.

— Хорошо, — ответил Контатти, немного поколебавшись. — Если это приказ…

Он быстро вернулся к воротам, открыл их и исчез в темноте.

Шабе подошел ближе, осмотрел террасу и, увидев Юрека, направил луч фонарика вверх так, чтобы слабый желтый свет освещал их обоих.

— Давай посмотрим друг другу в глаза, — сказал он. — Ты назвал нас сейчас друзьями. Ты уверен, что мы все еще друзья?

— Это мы обсудим. И скажем друг другу… правду.

— Рудинский, ты ренегат.

Юрек обернулся к открытой балконной двери и позвал:

— Иди сюда, Мерилен. Слышишь?

Мерилен вышла. Лицо ее почти до глаз было закрыто платком, к тому же она оставалась в тени за спиной Юрека. Он притянул ее к себе и указал на Шабе:

— Он был одним из моих матросов. Строптивый, непослушный, дерзкий. На борту, во время войны, мы были с ним на «ты». Это со мной-то, офицером, знатным аристократом. — Он иронически улыбнулся. — Он говорил тогда о равенстве, о мировой революции, о советской России. Говорил о Ленине, Сталине…

— О партии, граф Рудинский, — с неожиданным волнением уточнил Шабе.

— Видишь? — обратился Юрек к Мерилен. — Он возвратил мне мой титул.

— Чтобы упростить наши отношения и прояснить некоторые детали.

— Наши отношения скреплены кровью. Вспомни, старик, ведь это ты завербовал меня в разведку в Лондоне после войны. — Он снова обратился к Мерилен: — Я не знал тогда, куда податься. Канада, Аргентина… Я мог эмигрировать, попытать счастья, забыть…

— Нет, было кое-что такое, что ты не мог забыть, — перебил его Шабе.

— Это верно. Один образ не выходил у меня из головы: невысокий лысый человек с мышиной физиономией…

— Краковский торговец.

— Да, торговец… Моя семья жила в замке…

— Владела всей областью, землями, скотом, селениями, людьми… и людьми тоже, почему не говоришь об этом? — спросил Шабе.

— Однажды, возвращаясь из колледжа на рождественские каникулы домой, я встретил этого торговца у ворот парка, — продолжал Юрек. — Было холодно, ужасно холодно, и он пришел из села пешком, потому что мой отец пожелал сыграть с ним в шахматы. Кроме него, никто больше не умел играть… Я видел, как он вошел в парк, подошел к окну гостиной и постучал в стекло. Потом увидел, как мой отец открыл окно и поставил шахматную доску на подоконник… Так они и играли: отец сидел в кресле у горевшего камина, а торговец стоял на снегу, в холоде… Он был евреем, а в дом знатного поляка евреи не имели права даже ногой ступить… Вот каким был мой мир всего лишь сорок лет тому назад… — Он взглянул на Мерилен. — И тогда я ушел с Шабе.

— Красным было тогда только твое сердце, только оно, — с огорчением заметил старик. — А сознание твое запуталось в противоречии между несправедливостью и привилегиями…

— Мое сознание свободно, старик.

— Возвращайся в свой замок.

— Верните мне его.

— Там теперь школа.

— Тогда я построю его в другом месте.

— Денег не хватит, — насмешливо заметил подошедший к этому времени Контатти, показывая чемоданчик и протягивая его Юреку. Тот сразу же отдал его Мерилен.

— А ключи от машины? — спросил Юрек.

— В замке зажигания, — ответил Контатти.

— Лучше воспользоваться его машиной, — посоветовал Юрек Мерилен. — Другую Шабе, возможно, повредил.

Мерилен кивнула:

— Я подожду тебя.

— Иди. — Юрек подтолкнул ее вперед.

— Ты…

— Дай нам проститься. — Он погладил ее по щеке, успокоил жестом и снова поторопил.

Глаза Мерилен осветились радостью и надеждой, и она направилась к машине. Неся драгоценный чемоданчик, она прошла мимо Шабе и Контатти, спустилась по лестнице и, выйдя в ворота, исчезла в темноте.

Шабе хотел было последовать за ней, но остановился, увидев в руках Юрека пистолет. Они обменялись ледяными взглядами.

— Погаси! — приказал Юрек.

Шабе выключил фонарик.

Юрек своими кошачьими глазами видел, что Мерилен, испугавшись темноты, задержалась на мгновение у ворот, словно хотела вернуться.

Воцарилось напряженное, томительное молчание. Мерилен вышла на дорогу. Юрек прицелился и спустил курок. Сраженная пулей, она упала как подкошенная, даже не вскрикнув.

Юрек первым взял себя в руки. Достал из кармана пакет с магнитной пленкой и фотографиями и, взвесив его на руке, вручил стоявшему рядом Контатти. Тот положил его на каменный стол, находившийся на террасе, и поджег. Задумавшись, оба молча смотрели, как горят и быстро превращаются в пепел драгоценные документы.

Шабе тем временем направился к воротам и, осветив фонариком тело Мерилен, наклонился, желая убедиться, что нет признаков жизни, с удивлением обнаружил ее новое, почти неузнаваемое лицо в обрамлении светлых волос.

— Забавный маскарад, — заметил он, выпрямляясь, и направил луч фонарика на Юрека и Контатти, пошедших к нему. Юрек выглядел весьма удрученным.

— Изменив лицо, она надеялась… Я не мог дать ей ничего, кроме жалкой надежды.

Контатти дружески положил руку ему на плечо, выражая понимание, потом обратился к Шабе:

— Мы уедем. Займись ею.

Шабе посторонился, пропуская их, и снова осветил бескровное, очень красивое лицо Мерилен.

— Положу на нее цветок.

Старик посмотрел вслед Юреку и Контатти, садившимся в «фиат». Вскоре они исчезли в темноте. Бесстрастное лицо Шабе не отражало никаких чувств, и скорее всего потому, что он снова погрузился в воспоминания.



В офисе контрольной комиссии ПОРП за длинным столом сидят человек двенадцать партийных функционеров — безликие физиономии, бесцветные одежды. Почти все пожилые люди, бывшие рабочие или шахтеры. На стене за их спиной скрещены два красных знамени с символикой Польской объединенной рабочей партии, висит портрет Гомулки.

Один из партийных работников, с опущенной головой перебирая бумаги в папке, пытается скрыть некоторую неловкость. Он читает нудным, монотонным голосом:

— Родился в Данциге, дата рождения неизвестна, родители — поляки, моряк, без образования… Впервые был арестован в четырнадцать лет во время забастовки портовых рабочих в Риге… Призван на службу в царский флот, осужден военным трибуналом за подрывную пропаганду, освобожден во время Октябрьской революции… Моряк русского Балтийского флота, участник Гражданской войны, член большевистской партии с тысяча девятьсот двадцать второго года, арестован ГПУ, затем НКВД и отправлен в ссылку как сознавшийся в совершении преступления, а именно в содействии конспирации троцкистско-бухаринского центра… — Докладчик бросает украдкой взгляд по ту сторону стола и продолжает: — Совершив побег из лагеря в Воркуте, возвращается под фальшивым именем в Польшу… Во время войны служит на торпедном катере «Гдыня», который защищает Англию… Все с тем же фальшивым именем становится информатором люблинского революционного правительства… За исключительные военные заслуги дважды награжден… Идентифицирован и подвержен дисциплинарному наказанию… Документы, переданные нам непосредственно товарищем Хрущевым, доказывают, что обвинения НКВД были ложными и что его признание было получено под пытками.

Докладчик закрывает папку. Функционер, сидящий в центре стола — председатель, — окидывает взглядом членов комиссии:

— Есть предложение реабилитировать товарища Шабе. Возражения есть?

Молчание. Вопросов нет. Все внимательно смотрят куда-то вдаль, по ту сторону стола.

— Товарищ Шабе вновь принят в Польскую объединенную рабочую партию, — объявляет председатель. — Все его административные и уголовные дела закрыты.

Председатель тоже смотрит туда, куда теперь устремили взгляды все, — по ту сторону стола, где стоит Шабе.

Он седой, худой как скелет, изможденное лицо выражает наглость и дерзость. С нарочитой медлительностью он кладет в рот сигарету, закуривает и выпускает дым прямо в сторону комиссии.



Юрек на большой скорости вел «фиат» по проселочной дороге. Контатти, сидевший рядом, отпил прямо из бутылки большой глоток водки.

— Счета хорошо проверил? — поинтересовался Юрек.

Прежде чем ответить, Контатти передал ему бутылку.

— Семь тысяч четыреста долларов, с задатками «помощникам», арендой дома, гостиницами, возмещением расходов, транспортом, арендой машины…

— Просто рекорд экономии. — Юрек отпил и возвратил ему бутылку.

— Еще бы! — восхитился Контатти. — Русские или американцы потратили бы на это миллион долларов!

— Да, но у нас-то ведь есть только уголь, только его производим мы, умирающие от голода поляки, не имеющие никакой ценной валюты. — Голос Юрека звучал глухо. — И как мы оправдаем эти расходы?

— Придумаем что-нибудь. Донесения несуществующих информаторов, которым пришлось платить наличными… И потом, видишь это? — Контатти указал товарищу на чемоданчик, лежащий у него на коленях. — Разве это не чудо? Мы ведь только что сэкономили полмиллиона долларов!

— Можешь выбросить их в окно.

С насмешливым видом Контатти опустил стекло и сделал вид, будто и в самом деле хочет бросить чемоданчик, но остановился:

— Так выбросить?

— Выброси!

Контатти вышвырнул чемоданчик в окно. Холодный ветер встрепал ему волосы.

— Чем ты его набил? — равнодушно спросил Юрек. — Нарезанной бумагой?

— Да нет, там носки, трусы… всякое мое старое белье. — Он закрыл окно и снова отпил из бутылки. Казалось, хорошее настроение внезапно покинуло его. — Мерилен… Еще немного, и я бы окончательно влюбился в нее.

— Ты? — Забрав у него бутылку, Юрек опять глотнул водки.

— Ее наивность меня восхищала, — объяснил Контатти с мечтательным выражением лица. — И ее хитрость, инстинкт самосохранения, попытки выглядеть беспристрастной, эти ее нравственные терзания… Спорила, рассуждала, всегда как-то реагировала… Очень красивое животное.

Глаза его, как и у Юрека, сверкали. Лица у обоих уже побагровели от алкоголя.

— Мы тоже красивые животные, — сказал Юрек. — Быстрые, жестокие…

— Лесные животные…

— Ночные животные…

— Она думала, что спасется, если будет шантажировать меня… Думала, что спасу ее из любви, — продолжал Юрек, с трудом разглядывая дорогу. — И в какой-то момент я даже всерьез подумал об этом.

— Знаю.

— Нет, в этом случае мне не удалось превратить квадрат в круг.

— Все сделано правильно, — сказал Контатти. — ЦРУ, КГБ, английская разведка все равно разыскали бы ее, кем бы она ни была, блондинкой или шатенкой. И она не выдержала бы электрических разрядов Суханова…

— Или инъекций Уэйна. — Юрек потянулся за бутылкой.

— Хватит, ты же за рулем.

— Хочешь один допить бутылку?

— Обижаешь.

На повороте машина пошла юзом, заскрипели тормоза, их крепко мотнуло, но в последний момент Юрек все же сумел выйти на прямую, переключил передачу и, прибавив скорость, снова заговорил:

— Это животное едет на бензине, мы — на водке, но все мы сделаны из стали. Прибавлю скорость, машина расплавится. А мы уже расплавились.

— Но не Шабе.

— Шабе сделан не из такой плохой стали, как мы. Он из золота. Сияет. Большевик, последний оставшийся экземпляр. — Юрек выпил еще и отдал товарищу бутылку с остатком водки на донышке. — Мир вертится благодаря ему. Все меняются, продаются, предают… Но если где-то сказано, что все должны предать, то он последний, кто это сделает…



В гостиной на вилле английского посла Шабе набрал номер телефона и, когда ему ответили, попросил:

— Соедините меня, пожалуйста, с мистером Уэйном… Я — лицо, которое может его интересовать… У меня есть для него предложение… Да, в это время… Мистер Уэйн?.. Мне известно, что вы разыскиваете одну вашу дорогую подругу и одновременно вашего сотрудника. Давайте увидимся… Я знаю одно идеальное для такой встречи место… Тихое, нейтральное… Вилла английского посла… Да, в Марино… Наша беседа будет поучительной и полезной, надеюсь. Поэтому приглашаю и вашего гостя… Да, вы правильно меня поняли. Без мистера Суханова можете не приезжать… Если мы хотим кое-что прояснить и провести хорошую сделку, нужно встретиться всем троим. — И он положил трубку, не дожидаясь ответа.



Тем временем «фиат» мчался в ночи на бешеной скорости. Дорога была опасной: сплошные повороты, спуски и подъемы. Юрек был отличным водителем, вел машину умело, но бесшабашно. Контатти пошарил на заднем сиденье, извлек еще одну бутылку водки и зубами вскрыл ее.

— Сколько времени понадобится Суханову, чтобы отыскать нас?

— Это зависит от нас с тобой. И от Шабе.

— В таком случае я сказал бы, что мы можем пить совершенно спокойно. — Он глотнул водки.

— Не питай иллюзий.

— Я и не питаю никаких иллюзий, — ответил Контатти, протягивая Юреку бутылку. — У КГБ великолепные антенны в Варшаве. Они все узнают рано или поздно.

Юрек выпил, и его охватило какое-то мрачное веселье. Он скрипнул зубами:

— Сукины дети! Прекрасная логика! Мистеру Брежневу угодно вернуть своего Форста? И сразу же появляется Хаген для мистера Картера, занявшего теплое местечко Рейгана! А мы?

— А мы схватим его за одно место, уж извини за такое выражение, во имя пролетарского интернационализма! Маленькие поляки не в счет, как не в счет и маленькие англичане, маленькие итальянцы…

— На свете существуют только они. Две страны, два великих государства.

— Большие силы, маленькие силы — это закон.

— Ах вот как? — воскликнул Юрек, тыча пальцем в Контатти. — И тогда знаешь, что я с тобой сделаю? Я убью твоего Хагена!

— И великие государства останутся с носом! — воскликнул Контатти.

Они весьма крепко опьянели. Они кричали, жестикулировали, то и дело переходя от веселья к унынию.

Юрек выпил еще.

— Станут ругаться, кусать друг друга до крови, есть друг друга. — Он покачал головой. — Съедят и нас с тобой.

Контатти выхватил у него бутылку:

— Какой чудный будет праздник! Замечательный! Живыми! Возьмут нас живыми! Советские, чтобы вручить нас американцам, а американцы, чтобы передать советским.

— Живыми, но испорченными.

— Как отношения между Польшей и Советским Союзом.

— Они устроят нам такое же вторжение, как в Чехословакии.

— Сожгут наши города.

— Отправят всех поляков в Сибирь.

Контатти комически изобразил испуг. Несмотря на пары алкоголя, его голова все же сумела сформулировать некую оптимистическую мысль:

— Хорошо еще, что теперь Папа поляк.

— Думаешь, поможет?

— Послушай, а почему бы нам не смыться?

— Хочешь сказать… почему бы нам не выбрать свободу? — Юрек внимательно посмотрел на товарища, который опять собрался выпить. — Да ты с ума сошел. Ведь тогда придется отказаться от карьеры, от пенсии!

— И стать генералами!

— И руководить тайной разведкой!

— И организовать путч!

— И взять власть! — продолжал Юрек.

— И установить жестокую демократическую диктатуру!

— И захватить Россию!

— А потом и Китай!

— Да здравствует старая Польша! — воскликнул Юрек и глотнул еще.

Контатти отнял у него бутылку, выпил и изобразил печаль.

— Геронтократия всегда побеждает. Средний возраст советского Политбюро — семьдесят семь лет.

— Средний возраст китайского Политбюро — восемьдесят два года. — Юрек оторвал руки от руля. — Декрет номер один, изданный мировым польским диктатором, — не допускать к власти лиц старше сорока лет. — Машина начала вилять, но Юрек сумел выровнять ее.

— Декрет номер два, — провозгласил Контатти, — товарищ граф Рудинский складывает полномочия, потому что их у него слишком много.

— Декрет номер три: высшая власть передается… А кстати, как твое настоящее имя?

— Контатти.

— Пьяный, а все равно осторожный, — посмеялся Юрек и продолжал: — Высшая власть передается товарищу Контатти до того дня, когда ему исполнится сорок лет.

Контатти запрокинул голову и вылил в рот все, что оставалось в бутылке.

— Увы, это произойдет завтра.

— Какая красота эти сорок лет! Начинается закат! — Юрек подвинулся и обнял Контатти. — Да, идем на посадку, снижаемся, падаем.

Потеряв управление, машина устремилась к краю оврага, но Юрек с олимпийским спокойствием вывернул руль и вывел ее на середину дороги, Контатти между тем открыл окно и выбросил пустую бутылку.

— Уже и не холодно совсем, чувствуешь?

— Это верно.

— Более того, стоит просто адская жара.

— А тебе известно, что при жаре хочется пить?

Контатти принялся искать следующую бутылку.

— Не хватало только, чтобы сейчас, в стельку пьяные, мы глупейшим образом погибли бы в автокатастрофе, проведя поистине операцию века.

— Товарищ Контатти, даже пьяный, как польская свинья, я веду машину как маэстро. Это я умею делать, как никто!

Он не заметил поворота, и машина вылетела с откоса прямо в овраг, чудовищно подскочила, опрокинулась и ткнулась в дерево.

В доме неподалеку зажегся свет, яростно залаяли собаки.

В перевернутой машине первым шевельнулся Контатти. На нем не осталось, что называется, живого места, а лицо было сплошь залито кровью из-за осколков бутылки, поранивших висок и подбородок. Он дотянулся до Юрека, не подававшего признаков жизни, и принялся трясти его за руку.

— Маэстро, маэстро руля!

Откуда-то очень издалека донесся вой сирены.

Контатти продолжал трясти Юрека, и тот наконец пришел в себя.

— Юрек, слышишь меня?

Юрек еле дышал.

— Слышу сирену.

— Наверное, «скорая помощь».

— Как, уже тут? — спросил Юрек, открывая глаза от удивления. — Бежим отсюда!

— Ты в силах двигаться?

— Нет. Наверное, у меня переломаны ноги.

— Мы пропали. Более того, ты пропал.

— Вытащи-ка меня отсюда.

Контатти перелез через Юрека к разбитому окну, с огромным трудом протиснулся наружу и стал вытаскивать товарища за руки.

— Поаккуратнее нельзя ли? — пожаловался Юрек. — Я ведь ранен в бою.

— Хорошо, успокойся.

Они все еще были пьяны и, похоже, не до конца понимали, что произошло, и потому не потеряли способность шутить.

Сирена звучала уже совсем близко и вдруг умолкла. Полицейские приехали на место аварии и остановились там, где машина Юрека вылетела в овраг. На обочине появились слабые лучи фонариков.

Контатти удалось вытащить Юрека из машины и поставить на ноги. Тот закачался, но не упал.

— Да ты вполне можешь стоять на ногах.

— Выходит, я не так уж и сломан, как мне показалось. — Глаза Юрека сверкали в темноте. — Вот они.

— Кто?

— Полицейские. Спускаются с обрыва.

И в самом деле трое полицейских осторожно спускались по крутому откосу, освещая себе дорогу фонариками. Один из них крикнул:

— Эй там, внизу! Раненые есть?

Другой попал ногой в ямку и оступился.

— Проклятье! Вот работенка!

Фонарик ненадолго осветил опрокинутую машину, но Юрек и Контатти успели укрыться за ней.

— Ничего не вижу, — проворчал Контатти.

— А я вижу. Помоги и следуй за мной.

— Но я еле держусь на ногах.

— Я тоже.

— Ладно, — заключил Контатти. — Все же пошли.

Они двинулись, стараясь не шуметь, и как раз вовремя, чтобы не оказаться в свете фонарика, который полицейский снова направил на машину, лежащую на дне оврага.

— Ни единого стона не слышно, — заметил другой полицейский. — Наверное, погибли. — Спустившись к машине, он посветил внутрь. — Тут полно крови. Идите скорее сюда, где вы там, черт возьми, запропастились?

Из темноты ответил недовольный голос третьего полицейского:

— А где, по-твоему, мы должны быть?

Потом прозвучало несколько ругательств. И наконец послышалось:

— Ну-ка посвети сюда. Я, кажется, вывихнул себе лодыжку.

Юрек и Контатти скрылись в кустах. Юрек своими кошачьими глазами осмотрел склон, уходивший далеко вниз, к лесистой ложбине, и они стали спускаться, двигаясь как можно осторожнее. Чтобы не потерять друга в темноте, Контатти держался за край его разодранного пиджака.

Пятница, 17 ноября

Большая американская машина с дипломатическим номерным знаком выехала из-за поворота и остановилась на обзорной площадке, откуда открывался прекрасный вид на всю долину.

Это приехали Гаккет, Уэйн и Суханов. Русский полковник тоже был в штатском. Гаккет направил свой бинокль на виллу английского посла, утопавшую в зелени и освещенную золотистым утренним светом. В саду никого не было, но ставни на первом этаже были открыты.

— Если это розыгрыш, то неплохо придуман, — заметил Гаккет, передавая бинокль Уэйну.

— Здесь проходит только одна дорога, которую легко контролировать, — пояснил тот.

Суханов тоже взял бинокль и принялся рассматривать виллу.

— Бежать отсюда невозможно. Но вилла может оказаться пустой и напичканной динамитом.

— Какой смысл? — иронически улыбнулся Гаккет. — Чтобы убрать вас двоих?

Из-за поворота появилась «альфа» с карабинерами и остановилась рядом с американской машиной, и Гаккет направился навстречу Танкреди, выходившему из полицейской машины.

— Все в порядке? — поинтересовался он.

— Можете убедиться сами. — Танкреди указал на дорогу, которая, то пропадая в зелени деревьев, то появляясь из нее, кружила по склону холма, и отошел к офицерам-карабинерам, ожидавшим его распоряжений.

Действительно, Гаккет мог рассмотреть в бинокль места блокировки, которые Танкреди расположил в нескольких стратегических пунктах, — там укрывались в ожидании приказа машины с карабинерами.

Гаккет жестом выразил Танкреди свое одобрение, а Суханову пояснил:

— Он не пожелал видеть здесь никого из наших. Думаю, молит сейчас Господа, чтобы на него не свалилось больше никаких трупов.

— А вон там кто-то есть, — заметил Уэйн, получше фокусируя бинокль.

Он увидел, как из служебной двери вышел старик садовник, сухой, немощный, с соломенной шляпой на голове. Он поднял баллон с инсектицидом, взвалил, словно рюкзак, себе на плечи и направился в сад, к кустам и деревьям.

Гаккет взял у Уэйна бинокль и долго рассматривал старика.

— Если это ловушка, то достаточно одного противогаза.

Старик между тем был целиком поглощен своей работой — спокойно опрыскивал растения.

Гаккет передал бинокль Суханову и обратился к Уэйну:

— К сожалению, мы не можем войти туда, как хотели бы, со всей охраной, карабинерами и прочим. Вилла пользуется экстерриториальной привилегией. Это английская территория.

— Знаю, — ответил Уэйн. — Но я ведь нисколько не боюсь, Гаккет. Мне только любопытно.

Суханов высказал свое мнение:

— Ясно, что кто-то в этой банде предатель, кто-то куплен. И теперь ждет от нас денег.



На парковке рядом с крупной станций технического обслуживания находилось много грузовиков и трейлеров с прицепами.

Со склона холма сюда спустились Юрек и Контатти — грязные, в разодранной одежде с пятнами крови, бесконечно усталые. Преодолев ограждение со стороны холма, они спрыгнули на асфальт.

Юрек подошел к первому попавшемуся грузовику и постучал в стекло кабины, оттуда вскоре выглянуло обросшее лицо водителя.

— Чего тебе надо?

— Ехать. Немедленно. Сто долларов за тридцать километров.

Водитель размышлял. Условия были необычные.

— Доллары? А настоящие?

— Я спешу. Могу обратиться к другому.

Водитель взглянул на Контатти, стоявшего поодаль.

— Вас двое?

— Нет. Я один.

Водитель явно сомневался, стоит ли связываться с незнакомцем. Юрек достал из кармана пачку банкнот и отсчитал несколько штук. Тот внимательно рассмотрел их.

— Садись.

Юрек махнул рукой Контатти, обошел грузовик спереди и сел рядом с водителем, тот включил двигатель, и машина, покинув парковку, выехала на автостраду.

Контатти между тем, сунув руку в карман, убедился, что хлороформ и вата на месте, и прошел на заправку к насосу, возле которого стоял грузовик.

Когда бак заполнился, водитель еще некоторое время о чем-то разговаривал с заправщиком, и Контатти, воспользовавшись этим, забрался в кабину. Поднявшись в нее, водитель был крайне удивлен появлению непрошеного гостя, который к тому же, мило улыбаясь, нацелил на него пистолет.

— Поезжай. И ничего не бойся, — услышал приказ водитель.

Он сел за руль, дрожа от страха и не спуская глаз с пистолета. Контатти обхватил его рукой за шею:

— Говорю тебе — сиди спокойно. — Он отложил пистолет и, достав вату с хлороформом, прижал ее ко рту и носу водителя, не оказавшего от страха никакого сопротивления. — Ну вот, а теперь подыши и расслабься.

Подождав немного, пока наркотик подействует, Контатти уложил уснувшего водителя на спальное место позади сиденья, пересел за руль и включил зажигание.



Большая американская машина медленно проехала вдоль высокой каменной ограды и остановилась неподалеку от входа на виллу. Уэйн и Суханов вышли из нее и направились к ажурным воротам, рассматривая сквозь них старика, который, продолжая опрыскивать растения, будто и не заметил, что подъехала машина.

— Эй, садовник! — окликнул Уэйн.