— Слушай, мне нельзя об этом болтать, понимаешь, — соврала она. — В ФБР особо предупреждали насчет контактов с прессой.

— Тебя предупреждали? Потрясно!

— Потрясно? Что в этом потрясного?

— Никому другому такого не говорили, — восторгался Дуг. — Ну-ка, что такое особенное тебе известно?

«Лучше бы не врала!»

— И не думай, Дуг.

— Ну, брось, — льстиво уговаривал он. — Это же я, помнишь?

Как будто можно забыть!

— Нет, — повторила она.

— Тесс, ну перестань…

— Я вешаю трубку.

— Слушай, крошка…

Она щелкнула клавишей отбоя, швырнула трубку в сумочку и тяжело выдохнула, уставившись прямо перед собой.

Прошла пара минут, пока она уговорила себя расслабить мышцы шеи и плеч и, не глядя на Рейли, проговорить:

— Прости. Мой прежний муж.

— Я так и понял. Порылся в архивах.

Она выдавила короткий смешок.

— Ты ничего не упустишь, да?

Рейли взглянул на нее.

— Обычно стараюсь. Конечно, когда речь заходит о тамплиерах, всякие там бродяги-археологи могут обыграть нас, секретных агентов.

Тесс уже улыбалась:

— Не бойся, я не в обиде.

Он снова взглянул на нее, она ответила на его взгляд и на этот раз не отводила глаз чуть дольше.

Да, очень правильно она позволила ему подвезти ее к дому.



К тому времени, как они свернули на ее улицу, уже зажглись уличные фонари, а при виде дома нахлынули страхи и заботы двух последних дней.

«Венс был здесь. Был в моем доме». Она вздрогнула.

Они проехали мимо полицейского «крузера», припаркованного напротив дома на дальней стороне улицы. Рейли махнул сидящему в машине копу, и тот ответил взмахом руки, узнав Тесс по фотографии.

Свернув к подъезду, Рейли выключил мотор. Тесс с беспокойством поглядывала на дверь. Она еще раздумывала, удобно ли его пригласить, а слова уже сорвались с языка:

— Не хочешь зайти?

Он чуть замялся, потом ответил:

— С удовольствием. Полезно будет сперва осмотреться.

В его голосе не было и намека на флирт.

У двери он взял у нее ключ и вошел первым.

В доме было непривычно тихо, и Тесс, проходя за ним в гостиную, автоматически щелкала выключателями. Зажгла свет, включила, приглушив звук, телевизор. Он был настроен на «Уорнер Броз», любимый канал Ким, но Тесс поленилась его переключать.

Рейли не без удивления взглянул на нее.

— Я его включаю, когда остаюсь одна, — пояснила Тесс. — Хоть какая-то компания.

— Все будет хорошо, — утешил Рейли. — Я осмотрю комнаты, — продолжал он без запинки, и вдруг смущенно добавил: — Если ты позволишь.

«Должно быть, смутился, что придется заходить ко мне в спальню», — подумала Тесс. Она с благодарностью принимала его заботу, и его смущение тоже было ей приятно.

— Конечно.

Кивнув, он вышел из комнаты, а Тесс рухнула на диван, подтянула к себе телефон и набрала тетин номер в Прескотте. Хейзел подняла трубку после трех гудков. Они только что вошли, она встретила их в аэропорту и возила ужинать. И Ким, и Эйлин, уверяла тетя, в порядке. Пока Хейзел ходила за Ким, которая в конюшне знакомилась с лошадками, Тесс коротко переговорила с матерью. Эйлин, судя по голосу, стала гораздо спокойнее. Тесс догадывалась, что сказывается двойной эффект: опека любящей и беззаботной сестры и расстояние между ними и Нью-Йорком. Потом прибежала Ким, в восторге от предстоящей завтра конной прогулки и, видимо, вовсе не скучающая по маме.

Рейли вернулся в комнату, когда она пожелала им доброй ночи и повесила трубку.

Он выглядел таким же усталым, как она.

— Все чисто, как и следовало ожидать. Право, я думаю, тебе больше не о чем беспокоиться.

— Да, ты прав. Но все-таки спасибо, что проверил.

— Не о чем говорить.

Он кивнул ей, помедлив в дверях, и Тесс поймала момент.

— Думаю, нам не повредит выпить.

Она вскочила и повела его в кухню.

— Пива или, может, стаканчик вина?

— Не надо, — улыбнулся он, — но все равно спасибо.

— Ой, я и забыла, ты при исполнении, да? Тогда кофе?

— Нет, не в том дело. Просто…

Он явно стеснялся продолжать.

— Что такое?

Он помолчал, но все-таки закончил:

— Просто сейчас пост.

— Пост? Правда?

— Угу…

— И, похоже, ты постишься не для того, чтобы сбросить вес, верно?

Он кивнул.

— Сорок дней без выпивки. Ничего себе! — Тесс покраснела. — Нет, я не так выразилась. Не подумай лишнего: мне еще рано лечиться от алкоголизма.

— Поздно спохватилась: образ создан и запечатлен в моей памяти.

— Изумительно.

Она открыла холодильник и налила себе стакан белого вина.

— Забавно. Не думала, что в наше время кто-то еще соблюдает посты. По крайней мере, в этом городе.

— На самом деле, это самое подходящее место, чтобы жить… духовной жизнью.

— Нью-Йорк? Шутишь?

— Нет. Это идеальное место. Подумай сама. Здесь нет недостатка в моральных и этических проблемах. Здесь ясно видна разница между добром и злом, истиной и заблуждением. Здесь приходится выбирать.

Тесс еще переваривала его признание.

— Так ты очень религиозен? Ничего, что я спрашиваю?

— Нет, все в порядке.

Она усмехнулась.

— Только не говори, что совершаешь паломничества на какие-нибудь заброшенные выпасы только потому, что там кому-то явилась Дева Мария в облаках.

— Нет, последнее время не совершаю. Догадываюсь, что ты не слишком религиозна.

— Ну… скажем так, что мне, чтобы тащиться пешком через всю страну, потребовалась бы более веская причина.

— Что-нибудь более веское… Ты хочешь сказать, что тебе нужен знак. Очевидное, явное чудо?

— Что-то в этом роде.

Он ничего не сказал, только улыбнулся.

— О чем ты?

— Понимаешь, насчет чудес… Верующему они не нужны, а сомневающемуся никакого чуда недостаточно.

— О, я могу представить несколько чудес, которые меня вполне убедили бы.

— Может быть, чудеса случаются, просто ты их не замечаешь.

Он совсем сбил ее с толку.

— Да брось! Федеральный агент при значке верит в чудеса?

Он пожал плечами, но все-таки объяснился.

— Скажем, ты собираешься перейти улицу и вдруг, без всяких причин, уже собираясь шагнуть на мостовую, останавливаешься. И в тот же миг, за ту долю секунды, на которую ты задержалась, мимо проносится автобус или тяжелый грузовик — в нескольких дюймах от твоего лица, по тому самому месту, где ты оказалась бы, если бы что-то не заставило тебя остановиться. Что-то спасло тебе жизнь. И, знаешь, ты вполне можешь сказать кому-то: «Я просто чудом осталась жива». Для меня это так и есть. Чудо.

— Ты называешь это чудом. А я — случайностью.

— Легко верить, когда чудо очевидно. Настоящее испытание веры — когда знака нет.

Она никак не могла опомниться: эта его черта оказалась для нее неожиданностью. Тесс не понимала, как к этому относиться, хотя в целом была предрасположена не слишком восторгаться подобным образом мыслей.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

Она рассматривала его, усваивая новость.

— Ладно, тогда скажи мне, как вера — я говорю о настоящих верующих, таких как ты, — как она совмещается с жизнью сыщика?

— Что ты имеешь в виду?

Тесс заподозрила, что он уже понял, что она имеет в виду, что он уже слышал этот вопрос.

— Сыщик не должен верить никому и ничему. Он ничего не принимает на веру. Ты имеешь дело с фактами, с доказательствами. «При отсутствии оснований для сомнения» и все такое.

— Да.

Он был совершенно спокоен.

— И как это уживается с твоей верой?

— Я верю в Бога, а не в человека.

— Что, так просто?

— Именно так просто.

Его спокойствие было несокрушимо. Тесс покачала головой, на ее губах возникла легкая, чуть виноватая улыбка.

— Знаешь, я всегда считала, что хорошо разбираюсь в людях, но с тобой начисто ошиблась. Никак не думала, что ты можешь оказаться… в общем, верующим. Тебя так воспитали?

— Нет, родители мои были не слишком религиозны. Это случилось позже.

Она ждала продолжения, но он молчал, и Тесс вдруг ощутила неловкость.

— Послушай, прости, я, кажется, лезу в душу. Нельзя так засыпать человека вопросами.

— Нет, дело не в этом. Просто… Мой отец умер, когда я был почти ребенком, и мне тогда тяжело пришлось, и не на кого было опереться, кроме нашего приходского священника. Он помог мне пройти через это, и с тех пор я вроде как застрял. Только и всего.

Что бы он ни говорил, Тесс чувствовала, что разговор тяжел для него и ему не хочется вдаваться в подробности. Это она понимала.

— Понятно.

— А у тебя как? Как я понял, тебя тоже не воспитывали в вере?

— Пожалуй, нет. Не знаю. Наверно, в доме все было пропитано наукой, археологией, и то, что я видела вокруг себя, мешало принять идею Бога. А потом я узнала, что Эйнштейн тоже ни во что такое не верил, ну я и решила, если этот самый умный человек на земле…

— Не тушуйся, — усмехнулся он, — у меня самого есть друзья-атеисты.

Она бросила на него быстрый взгляд, убедилась, что он смеется, и сказала:

— Приятно слышать!

Это было не совсем правдой. Она считала себя скорее агностиком, чем атеисткой.

— Большинство моих знакомых видят в этом признак душевной пустоты… если не морального банкротства.

Они вернулись в гостиную, где работал телевизор. Показывали серию «Смолвилля»: приключения супермена в ранней юности. Не глядя на экран, Рейли, чтобы перевести разговор на другую тему, сказал:

— Я хочу спросить тебя еще об одном. Насчет Венса.

— Конечно. Что именно?

— Знаешь, когда ты рассказывала о том, что с ним случилось, о кладбище, о том подвале… я никак не мог разобраться, как ты к нему относишься.

Она помрачнела.

— Когда я с ним познакомилась, давным-давно, он был очень славным парнем — нормальным, понимаешь? И то, что случилось с его женой и ребенком… Это ведь страшно.

Рейли с беспокойством взглянул на нее.

— Он тебе небезразличен.

Тесс вспомнила, как ощутила смутное сочувствие к этому человеку.

— В каком-то смысле… да.

— Несмотря на налет, обезглавленного охранника, стрельбу… угрозы Ким и твоей матери?

Тесс почувствовала себя словно раздетой. Он заставлял ее осознать тревожные, противоречивые чувства, в которых она сама толком не разобралась.

— Я понимаю, что могу показаться чокнутой, но, как ни странно, — видимо, отчасти это так. То, о чем он рассказал, что перевернуло все его мысли, заставляет его вести себя по-другому. Его надо лечить, а не охотиться за ним. Ему нужно помочь.

— Для этого его сначала нужно поймать. Слушай, Тесс, я просто хочу, чтобы ты помнила: что бы ни довело его до такого состояния, сейчас он опасен.

Тесс припомнилось спокойное лицо Венса, болтающего с ее матерью на этом диванчике. Что-то в ее восприятии, в ее отношении к нему переменилось.

— Очень странно, но… я не уверена, что это были не пустые угрозы.

— Поверь мне. Ты не все знаешь.

Она недоверчиво склонила голову, ожидая нового поворота:

— Чего я не знаю?

— Были еще погибшие. Он опасен, и точка. Понимаешь?

Его уверенный тон не оставлял места для сомнений, и она сбилась.

— Еще погибшие? Кто?

Он ответил не сразу. Не потому, что не хотел отвечать. Что-то его отвлекло. Взгляд стал рассеянным, словно он смотрел сквозь нее. Тесс вдруг поняла, что собеседник сейчас ее не видит, и обернулась, проследив его взгляд. Его загипнотизировал телевизор. На экране юный Кларк Кент собирался в очередной раз спасать мир. Тесс усмехнулась:

— Ты что, не видел этот эпизод?

Но он уже направлялся к двери.

— Мне пора.

— Пора? Куда пора?

— Просто надо идти.

Через секунду он скрылся за дверью, оставив ее любоваться мальчишкой, способным видеть сквозь каменную стену и одним прыжком перемахивать высотные здания.

Что совершенно ничего не объясняло.

ГЛАВА 45

«Понтиак» Рейли пробирался на юг по еще заполненной вечерним движением скоростной трассе Ван Вик. Над головой с ревом проносились на посадку огромные реактивные лайнеры. До аэропорта оставалось не больше мили.

Его напарник Апаро тер глаза, щурясь от врывавшегося в окно холодного весеннего ветра.

— Опять забыл название?

Рейли был занят: он отыскивал среди несущихся навстречу дорожных указателей единственный нужный. Наконец он увидел то, что искал, и кивнул в его сторону.

— Вот оно.

Напарник тоже увидел: зеленый плакат справа отмечал поворот к Седьмому грузовому аэровокзалу. Под крупной надписью, среди логотипов авиалиний виднелся тот, что заинтересовал Рейли.

«Грузоперевозки Алиталия».



Вскоре после теракта 11 сентября Конгресс принял «Акт об авиационной и транспортной безопасности». Согласно этому акту, ответственность за личный досмотр и досмотр багажа возлагалась на вновь созданное агентство — Администрацию транспортной безопасности. Все и всё, пересекающее границы США, подвергалось отныне более строгому досмотру. По всей стране установили аппараты компьютерной томографии, распознающие взрывчатые материалы внутри пассажиров и в багаже. Поначалу и пассажиры подвергались кратковременному рентгеновскому просвечиванию, но эту практику пришлось прекратить, так как она вызвала ропот — не столько из-за боязни облучения, сколько потому, что от сканеров не укрывалось ничего: они выставляли на обозрение все личные тайны.

Особой заботой АТБ стали международные грузовые перевозки: потенциально они представляли еще большую опасность для страны, хотя о них меньше говорилось в прессе. Ежедневно в США вливались десятки тысяч контейнеров, платформ и ящиков со всех концов света. Так что в век повышенных мер безопасности директива о новых методах досмотра не ограничивалась багажом туристов. Она относилась также ко всем грузам, поступающим в страну по воздуху или морем, и практически все таможни были снабжены мощными рентгеновскими установками.

И Рейли, сидящий в досмотровой комнате грузового терминала итальянской национальной линии в аэропорту Кеннеди, был сейчас от души рад этому.

Техник умело и споро менял изображения на мониторе.

— Устраивайтесь поудобнее, ребята. Груз большой.

Рейли поглубже уселся в потертое кресло.

— Интересующая нас коробка будет заметно выделяться. Вы просто крутите подряд, я скажу, когда надо остановиться.

— Ну, смотрите.

Техник кивнул и начал прокручивать свою базу данных.

На экране мелькали картинки: вид сбоку и сверху, рентгеновские снимки самых разнообразных контейнеров. В них отчетливо просматривались детали объектов, отправленных Ватиканом на американскую выставку. Рейли, продолжая злиться на себя, что раньше не догадался, неотрывно глядел на монитор. Апаро тоже не сводил с него взгляда. Перед глазами крутились серо-голубые призраки резных рам, распятий и статуй, и сердца у обоих бились все сильнее. Разрешение было на удивление хорошим, гораздо лучше, чем он рассчитывал: можно было различить даже столь мелкие детали, как отдельные камни или позолоту.

И вот среди мелькающих картинок возникла нужная.

— Стоп! — взволнованно вскрикнул Рейли.

На экране отчетливо вырисовался шифратор, и сквозь наружную оболочку явственно просматривались все его внутренности.

ГЛАВА 46

Тесс застыла на месте, едва вступив в комнату для совещаний.

Она очень обрадовалась, когда после трех дней мучительного молчания наконец объявился Рейли, тем более что ей с каждым днем все труднее становилось противиться настойчивым материнским призывам из Аризоны. Не говоря уж о том, что у нее чесались руки: она успела понять, что расследование захватило ее целиком и, что бы ни говорил Рейли, бросить его она просто не в силах.

А теперь, увидев, что стоит на столе, она напрочь забыла и похоронила всякие помыслы об отъезде.

На столе, выполненная из твердого прозрачного пластика, красовалась точная копия многодискового механического шифратора.

Слова застряли у нее в горле:

— Как?..

Она ошарашенно уставилась на Рейли. Тот, конечно, тщательно подготовился к тому, чтобы произвести впечатление: звонок, приглашение зайти на Федеральную площадь — исключительно под предлогом «задать еще пару вопросов».

Только теперь она заметила, что в комнате они не одни. Янссон, Апаро, Гейнс, еще несколько незнакомых лиц — и монсеньор. Тесс снова оглянулась на Рейли.

Он послал ей короткую, сдержанную улыбку.

— Я подумал, что вам будет интересно.

Он указал на одного из незнакомцев, раздававшего присутствующим пачки сколотых степлером распечаток.

— Познакомьтесь, Терри Хендрик. Это его произведение.

— Да нет, всей нашей команды, — поспешно вмешался Хендрик, широко улыбаясь Тесс. — Приятно познакомиться.

Взгляд ее так и тянулся к машине. Она посмотрела на оказавшуюся в руках распечатку: так и есть, надежды оправдались. Тесс подняла взгляд на Хендрика:

— Работает?

— Еще как! Все сложилось. Латынь, само собой. Если, конечно, верить команде лингвистов-переводчиков.

Тесс все еще не понимала. Она умоляюще обратилась к Рейли:

— Но… как же?

— Все, что проходит через таможню, просвечивается рентгеном, — объяснил тот, — включая даже имущество, одолженное Святым Престолом.

Тесс пришлось сесть, потому что у нее подкосились колени. Чуть дрожащими пальцами она перелистывала пачку документов, жадно всматриваясь в четкие печатные строки.

Это было письмо, датированное маем 1291 года.

— Год падения Акры, — пробормотала она. — Последнего города, где еще держались крестоносцы.

Она погрузилась в чтение с трепетом человека, вступившего в прямую связь с теми, чьи дела давно стали достоянием легенд.

«С великим прискорбием, — гласили первые строки, — уведомляю Вас, что Акра более не под нашим покровительством. Мы покинули гавань с наступлением темноты, и на сердце у нас лежала тяжесть от зрелища горящего города..»

ГЛАВА 47

Восточное Средиземноморье, май 1291 года



Всю ночь они плыли на север вдоль побережья, а с рассветом галера повернула к западу и взяла курс на Кипр, к ожидавшему их безопасному убежищу братьев.

Изнемогший за последние часы в Акре Мартин спустился вниз в поисках отдыха, но на галере трудно было найти спокойное место, а его память не жгли воспоминания о бегстве из города и умирающем магистре. Впереди набегающие штормовые облака пронизывались зарницами молний, и сквозь свист ветра в такелаже доносились раскаты грома. Позади, на востоке, полоса яростных лиловых туч скрыла восходящее солнце, и его лучи стрелами били вверх в тщетной попытке осветить угрюмое небо.

«Разве так бывает? — думал Мартин. — Шторм впереди и шторм позади». Из короткого разговора с Гуго он узнал, что и капитан видит такое впервые.

Над ними смыкалась непогода.

Ветер усиливался, порывами налетали полосы холодного жалящего дождя. Паруса на реях оглушительно хлопали, команда выбивалась из сил в попытках преодолеть рифы, и мачта возмущенно гудела. В трюме испуганно ржали и били копытами кони. Мартин видел, что капитан, поспешно отметив на карте их нынешнее положение, велел надсмотрщику подстегнуть гребцов и, обращаясь к рулевому, прокричал приказ лечь на новый курс. Он еще надеялся уйти от бури.

Эмар стоял на мостике, и Мартин присоединился к нему. Старый рыцарь с тревогой посматривал на наступающие тучи.

— Словно сам Бог повелел морю поглотить нас, — обратился он к Мартину, и в глазах его мелькнула тревога.

Вскоре буря разразилась прямо над ними. Небо стало непроглядно черным, день обратился в ночь, а ветер — в ураган. Волны покрылись пенными бурунами, догонявшими корабль и разбивавшимися о корму с наветренного борта. Вспышки молний сопровождались оглушительным грохотом, а проливной дождь, обрушившийся сверху, окутал мир непроницаемой пеленой.

Гуго отправил одного из моряков на мачту высматривать землю. Мартин проводил глазами человека, нехотя поднимавшегося под струями дождя в «воронье гнездо». Огромные волны, прежде чем ударом молота обрушиться на палубу, высоко вздымались над кормой. Весла стали непослушными в руках рабов: они то бились в борт, то зарывались в волну, и вальки их жестоко калечили гребцов. Гуго пришлось приказать втянуть весла.

Уже много часов носили волны беспомощный корабль, когда сквозь непрестанный рев бури Мартин услышал треск лопнувшей обшивки. Вода струей хлынула в трюм. Почти в тот же миг треск ломающихся бревен послышался сверху: переломилась мачта, и Мартин успел увидеть, как она раздавила троих моряков, в тот же миг выбросив далеко в кипящее море впередсмотрящего из «вороньего гнезда».

Лишившись весел и паруса, галера отдалась на волю ветра и течений. Гневное море бросало и швыряло ее. Три дня и три ночи не смирялась буря, и «Храм сокола», несомый волнами, чудом держался на плаву. На четвертый день ветер все не унимался, но его шум пронзил одинокий голос: «Земля! Земля!» Выглянув из укрытия, Мартин увидел, что моряк указывает прямо вперед, но сам он не мог различить ничего, кроме вздымающихся волн. Наконец на краю небосклона показалось смутное темное пятно.

И тогда началось.

Словно в злую насмешку, корабль начал разваливаться на части. Не только обшивка, но и рангоут, три дня выносивший тяжелую трепку, сдался. За гулкими стонами усталого дерева послышался тяжелый удар: корма распалась на куски. Паника охватила гребцов, бешено забились кони.

— Расковать рабов! — выкрикнул Гуго. — Освободить их, покуда мы не пошли на дно!

Моряки, пробившись на гребную палубу, успели снять цепи, но несчастным недолго пришлось радоваться свободе: ворвавшаяся в трюм вода унесла их с собой.

Больше оттягивать неизбежное было нельзя.

— Спустить шлюпки, — проревел капитан. — Покинуть корабль!

Мартин, бросившись на помощь морякам, мельком увидел Эмара с кожаным мешком в руках, бегущего в противоположную сторону, на нос. Он окликнул рыцаря, но тут новая тяжелая волна обрушилась на палубу, перенесла Эмара через мостик и ударила боком об угол штурманского стола. Тот вскрикнул от боли, но тут же стиснул зубы и поднялся, зажимая ладонью ребра. Он оттолкнул кинувшегося к нему Мартина, упрямо не выпуская из рук тяжелого мешка.

Они последними сошли в шлюпку с опустившейся уже до уровня воды палубы. И Мартин Кармо увидел, как бурное море смыкается над «Храмом сокола». Тяжелое бревно форштевня, украшенное резной птицей, переломилось, как щепка, но треск его потерялся в демонических завываниях ветра и страшных криках тонущих лошадей. Оглядев восьмерых товарищей по шлюпке, Мартин увидел на их лицах отражение собственного ужаса. Все взгляды были прикованы к уходящим на дно обломкам галеры.

Волны и ветер повлекли их вперед, играя шлюпкой, как щепкой, но капитан быстро посадил шестерых из девяти выживших на весла и велел грести что есть мочи. Сражаясь с веслом, Мартин тупо глядел прямо перед собой: усталость и отчаяние овладели им.

Их изгнали из Святой земли, а теперь и «Храм сокола» погиб. Долго ли они проживут, даже если сумеют добраться до суши? Куда бы их ни занесло, они далеко от дома, в глубине враждебных земель, и беспомощны перед самым слабым врагом.

Ему казалось, что он много часов заносит и толкает весло, но волны наконец стали ниже, и впереди показалась замеченная впередсмотрящим суша. Вскоре они, преодолев полосу прибоя, уже вытаскивали шлюпку на песок. Буря по-прежнему выла, и дождь хлестал их, но под ногами была земля.



Мечами они прорубили дно шлюпки и столкнули ее в продолжавшее бушевать море. Никто из береговых бродяг не должен знать об их высадке. Гуго утверждал, что их сносило еще до шторма и наверняка пронесло мимо Кипра далеко на север. Доверившись знаниям и опыту моряка, Эмар принял решение покинуть берег, где негде было укрыться, и отправиться в глубь страны.

Невысокие холмы вскоре заслонили их от ветра и, главное, от чужих глаз. Правда, пока они не замечали признаков опасности и слышали только вой бури. Даже дикие звери, как видно, попрятались от непогоды. Дальше был долгий и утомительный переход, и Мартин видел, что Эмару с каждым часом становится хуже. Удар переломал ему ребра, и повреждение не замедлило сказаться. Однако рыцарь, скрипя зубами, шел вперед, не замедляя шага, зажимая одной рукой больные ребра, а в другой неся тяжелый мешок.

При виде первого селения их охватил страх. Сражаться они не могли: слишком были измучены и слишком плохо вооружены. Но надежда найти пищу перевесила страх. И опасения, и надежды оказались напрасными. Селение было покинуто, дома пусты. Посреди селения виднелись руины церкви. Стены ее уцелели, но сгоревшая крыша провалилась, и только черный скелет перекрытий держался над высокими каменными колоннами. Трудно было сказать, как давно свершилось это святотатство. Наверняка со времени пожара прошла не одна неделя, а может быть, месяц или год.

Напротив церкви склонялась над колодцем большая плакучая ива.

Путники улеглись на землю, отдыхая. Из всех выживших хуже всего пришлось Эмару. Мартин доставал воду из колодца, когда услышал нежный мелодичный звон бубенцов. Они, спотыкаясь, бросились в укрытие и оттуда смотрели, как по узкой улочке проходит стадо коз. Козы сбились в кучу у колодца. Они явно были голодны: многие пытались общипывать свисающие к земле ветки ивы. Появились и пастухи: дряхлый горбатый старик с маленьким мальчиком.

Эмар согласно кивнул оглянувшемуся на него Мартину, и тот отдал приказ. Жестами велев своему маленькому отряду рассыпаться цепью, он вместе с Гуго приблизился к старику. Тот мгновенно рухнул на колени, умоляя пощадить его и внука. Мартин с Эмаром, подобно многим из братьев, немного объяснялись по-арабски. Тем не менее им понадобилось немало времени, чтобы успокоить старика. Еще труднее оказалось внушить ему, что они намерены купить козу, а не взять силой. Правда, денег и ценностей не нашлось ни у кого, но, собрав между собой несколько одежек, они сумели придать неравноценной сделке оттенок справедливости. Пока пастух со своим маленьким помощником доставал воду и поил стадо, рыцари зарезали козу, с помощью огнива развели костер и зажарили тушу. Старика с мальчиком тоже пригласили разделить трапезу.

Им не пришлось раскаяться в своей щедрости. Возможно, она спасла им жизни.

Старик сказал им, как называется селение: Фонсалис. Ближе к вечеру, с благодарностью оглядываясь на пощадивших их незнакомцев, пастухи погнали коз дальше. Насытившиеся и ободрившиеся рыцари вместе с моряками улеглись отдыхать, надеясь утром отправиться дальше. Но отдых оказался недолгим.

Часовой первым услышал шум и разбудил Мартина. Кто-то бежал в их сторону. Оказалось — внучок пастуха. Запыхавшийся, перепуганный мальчуган кое-как объяснил, что приближается банда мамелюков. Они уже ограбили старика, а теперь идут сюда, к колодцу. Сражение было неизбежно.

Поглядывая на Эмара, Мартин быстро составил план засады. Его люди растянулись клином, обращенным острием к колодцу, а ветвями — навстречу врагам.

Те, кому не досталось оружия, запаслись коваными железными стержнями из разрушенной церкви. Размотали колодезную веревку. Гуго и моряк из команды заняли места на внешних сторонах клина, растянули веревку на пути приближающихся всадников и присыпали пылью. Убедившись, что все на местах, Мартин притаился за колодцем и стал ждать.

Прошло совсем немного времени, и они услышали мамелюков задолго до того, как увидели: их хохот далеко разносился в тихом вечернем воздухе. Как видно, разбойничая в этих местах, они чувствовали себя неуязвимыми.

Мамелюков боялись не без оснований. Около пятидесяти лет назад несколько тысяч юношей из этих мест были проданы египетскому султану. Этот недальновидный правитель составил из них национальную гвардию и назвал ее арабским словом «мамелюк», что означает «собственный». Через несколько лет мамелюки подняли восстание и скоро овладели всем Египтом. Теперь они внушали даже больший ужас, чем те, кто когда-то продал их в рабство.

Всадники были облачены в стальные и кожаные доспехи, у каждого в ножнах был длинный меч, а за поясом кинжал. У луки седла каждый вез большой круглый блестящий щит, а цветные султаны под наконечниками копий весело реяли у них над головами.

Мартин пересчитал противников. Мальчик не ошибся. Двадцать один воин. Он понимал, что убить придется всех, иначе они обречены. Если уйдет хоть один, он вернется с множеством других.

Последний из мамелюков уже миновал затаившегося Гуго. Их предводитель — Мартин определил это по звуку — подъехал к колодцу и спешился. Взметнувшись с места, молодой рыцарь вылетел из-за колодца и свалил двух ближайших врагов ударами своего меча. Его люди выскакивали из засады, испуская боевые кличи и разя врагов тем оружием, какое кому досталось. Мамелюков застали врасплох, и это погубило их.

Те, кто задержался в седле, развернули коней и подняли их в галоп, уносясь той же дорогой, какой подъехали. Но тут сделали свое дело Гуго с товарищем. Растянутая через дорогу веревка взметнулась и натянулась у них в руках. Первый всадник не увидел ее и полетел кувырком, остальные налетали на него, падали с седел. К ним уже бежали рыцари, и очень скоро на маленьком поле боя не осталось ни одного живого мамелюка.

Но победа была безрадостной. В бою погибли двое моряков и двое рыцарей. Их осталось пятеро, включая раненного Эмара.

Зато теперь у них были кони и оружие.

Той ночью, схоронив своих мертвых, оставшиеся в живых спали под стеной разрушенной церкви и по очереди стерегли сон товарищей. Но Мартину не спалось. Мысли его не могли успокоиться, каждый шорох или движение заставляли его вздрагивать.

Он услышал движение в том углу церкви, где уложили на отдых Эмара. Зная, что старого рыцаря мучит боль и с кашлем он то и дело сплевывает кровь, Мартин поднялся и прошел под обгорелый портал к раненому. На месте Эмара не оказалось. Чуть в стороне над крошечным костерком вился дым — из-под провалившейся крыши сюда залетал слабый сквозняк. Приблизившись, Мартин увидел, что Эмар что-то пишет. Рядом с ним стояло странное устройство с рычагами. Прежде Мартину не доводилось видеть подобного.

Эмар поднял голову, и в его глазах отразился отблеск костра.

— Мне понадобится твоя помощь, — хрипло проговорил он.

Мартин подошел, чувствуя, как напряглись все мышцы в теле.

— Чем я могу помочь? — спросил он.

— Силы, как видно, оставили меня. — Эмар закашлялся. — Идем.

С трудом подняв тяжелый мешок, он провел молодого рыцаря в угол, где пол церкви был выложен тяжелыми плитами. На многих из них виднелись надписи. «Надгробия», — понял Мартин.

— Вот это, — сказал Эмар, останавливаясь над плитой, на которой читалось одно слово: «Ромити».

Мартин вопросительно смотрел на него, не понимая, что от него требуется. Эмар с трудом улыбнулся.

— Сумеешь его поднять?

Не дожидаясь дальнейших объяснений, Мартин достал меч и поддел им камень, как рычагом.

— Подержи так, — попросил Эмар, встав на колени, и опустил кожаный мешок в темную щель. Сделав это, он кивнул молодому рыцарю: — Довольно.

Мартин бережно опустил плиту. Эмар осмотрел ее, убедился, что следов вторжения не видно, и, поднявшись, зашаркал назад, к костру, где без сил упал на землю.

Мартин смотрел в темноту, в голове у него бушевал вихрь вопросов. Когда Эмар де Виллье предложил ему вступить в орден, он принял это как честь для себя. И три года служения оправдывали его первый восторг: рыцари Храма были благородным отрядом храбрецов, верно служившим Господу, людям и Церкви. Но теперь, когда Святая земля потеряна, что с ними станется? Он больше не видел перед собой ясной цели.

Вновь поднялись со дна души старые сомнения. Уже не первый год он ощущал молчаливое напряжение внутри ордена. Из обрывков подслушанных разговоров он знал, что между орденом и Церковью нет согласия. Вместо уз дружбы и доверия он видел раздор и подозрительность. Дошло до того, что Церковь не отозвалась на их призыв о помощи. Отказ Церкви прислать людей решил судьбу гарнизона Акры. Неужели Церковь намеренно подвергла орден смертельной опасности?

Он выбросил из головы эту мысль. Такого быть не могло.

Но были еще тайные совещания Гийома де Боже со старшими членами ордена. Совещания, с которых те возвращались угрюмыми и раздражительными. И это старые рыцари, такие, как Эмар де Виллье, в котором Мартин так ценил честность и прямодушие. И тот резной сундучок, и таинственные слова великого магистра, обращенные к Эмару перед отплытием «Храма сокола». А теперь еще это.

Разве он не заслужил доверия?

— Мартин.

Вздрогнув, он обернулся к Эмару. Лицо старого рыцаря исказилось от боли, голос звучал сдавленно.

— Я понимаю, что у тебя на уме. Но поверь, когда я тебе расскажу… Я должен тебе рассказать, вынужден, ради самого ордена. Гийом доверил это знание и дело мне, но… — Его голос прервался приступом кашля, и прежде чем медленно продолжить, Эмар вытер губы. — Мой путь кончается здесь, мы оба это знаем. — Он поднял ладонь, не давая Мартину возразить. — Я должен доверить тебе то, что знаю. То, что я едва начал, придется заканчивать тебе.

Мартин покраснел от стыда за свои недобрые мысли.

— Сядь поближе, — попросил Эмар.

Когда молодой человек исполнил его просьбу, он несколько минут переводил дыхание, после чего начал:

— Долгие годы эта тайна была известна лишь немногим в ордене. Вначале — всего девятерым. И с тех пор в тайну никогда не посвящали более девяти человек одновременно. Она — сердце нашего ордена, источник страха и зависти Церкви…

Эмар говорил всю ночь. Первым чувством Мартина было недоверие, затем его сменил ужас, даже гнев. Но говорил об этом Эмар, а значит, история не могла быть вымыслом. Только правдой.

По мере того как Эмар ослабевшим голосом говорил, новое понимание родилось в душе Мартина. Гнев сменился трепетом перед неслыханным благородством задуманного. Эмар заменил Мартину отца, и такая искренняя преданность старого рыцаря тайной цели ордена много значила для юноши. С каждым словом Эмара новая цель проникала в душу и навечно укладывалась в сознании.

Они проговорили до восхода солнца. Когда Эмар закончил, Мартин долго молчал. Потом спросил:

— Что я должен делать?