Поэтому я останавливаюсь. Неизвестно где. Вокруг – темные дома. Как странно, они все похожи друг на друга. Мое дыхание становится ровным, мысли проясняются.
Нет, Тама, возвращаться ты не должна. Ты должна спасаться.
Я опять трогаюсь в путь, прижимая к себе пакет. С моими сокровищами. Единственными принадлежащими мне вещами, пусть я их и украла.
Я обязательно найду кого-нибудь, кто мне поможет. Кто сжалится надо мной…
Тама прижимает Батуль к груди. Она часто и громко дышит.
Она улыбается.
Лежа на брошенном прямо на пол матрасе в постирочной, Тама видит сон.
Потому что только во сне ей достает храбрости убежать.
18
– Мне придется оставить тебя на пару-тройку дней, милая моя, – прошептал Габриэль.
Он пододвинул кресло к кровати и уже несколько часов не сводил с девушки взгляда. Та проснулась на пару минут. Но, казалось, ее глаза, хотя и широко открытые, ничего вокруг не видели. Она произнесла какое-то слово, может быть, чье-то имя. Габриэль не разобрал.
– Постарайся не умереть, пока меня не будет, – продолжил он. – Постарайся меня дождаться…
Он ненадолго исчез и вернулся с маленькой бутылкой воды в руках. Поставил ее у кровати и потрогал лоб девушки. У нее все еще был жар.
– До скорого, – сказал он.
Он взял сумку, та была уже собрана, отвел Софокла на конюшню, где уже заготовил большое количество еды, потом сел во внедорожник. Но завел двигатель не сразу. Торопиться некуда. Он подумал, что мог бы дождаться, пока девушка испустит дух, и только потом отправиться в путь. Да, ему трудно было оставить ее, отойти от нее хоть на шаг. Пора бы ей уже умереть.
Он повернул ключ зажигания и дал себе обещание. Если, когда я вернусь, она все еще будет жива, я собственноручно убью ее.
19
Она приняла решение больше не мечтать. Но у нее не получается.
Каждый день, вопреки собственному желанию, Тама думает о будущем, говоря себе, что когда-нибудь она отсюда выберется и станет жить нормальной жизнью.
Она не может сдержаться, это сильнее ее.
Вечером у себя в постирочной она жалеет, что у нее все еще теплится эта глупая мечта. Она хотела бы задушить ее, забыть. Потому что без этой мечты она бы уже давно положила конец своим страданиям. Достаточно было бы выпить хлорки или еще какого-нибудь средства для уборки. Засадить себе кухонный нож в сердце. Со всех сил пережать горло шейным платком.
Есть множество способов прервать страдания. Но у нее не получается.
Я недостаточно сильная, недостаточно храбрая. Я маленькая безвольная рабыня, испуганный ребенок.
Хотя мы рождены природой, сама она не знает, что такое старение. Другими словами, старение в нас генетически не запрограммировано.
Это привело к радикально новому взгляду на проблему старения. Если мы не запрограммированы умирать, если наш организм погибает вследствие изношенности — такие сейчас приводятся причины старения и смерти, — следовательно, можно осторожно предположить, что мы можем жить, не старея.
Глава 49
Я ничто.
Резкий запах нюхательной соли привел Корбена в сознание.
И Тама не препятствует своим мечтам, продолжает надеяться. Вернуться домой или даже остаться во Франции. Но в собственном доме, там, где она будет спать в комнате на настоящей кровати. Где сможет есть то, что пожелает.
Он сразу ощутил сильную боль в затылке и странный дискомфорт. Оказалось, что его руки и ноги связаны за спиной таким образом, что колени загнулись назад, как у зародыша, свернувшегося наоборот. На нем по-прежнему были только трусы. Ртом и одной щекой он был прижат к чему-то жесткому и шершавому вроде наждачной бумаги, в горле першило. Он инстинктивно облизнул губы, но вместо слюны на языке оказалась земля. Он выплюнул ее и закашлялся.
Да и просто есть досыта.
Корбен скосил глаза и понял — он лежит на боку в каком-то открытом месте, похожем на поле. Кругом царила полная тишина. На него падал яркий свет фар стоящей неподалеку машины, но вокруг темно, значит, еще ночь, хотя справа, за горами, обозначились первые проблески рассвета.
Еще Тама мечтает ходить в школу. Продолжить учиться читать и писать.
Горный хребет. На востоке. Значит, где-то в долине Бекаа. И если рассвет только начинается, значит, его выволокли из квартиры не меньше двух часов назад. А это совпадало со временем езды из Бейрута, особенно ночью, когда дороги свободны.
Мечтает, чтобы у нее была настоящая работа.
Настоящая жизнь.
Постепенно по всему телу стала пробуждаться боль от избиений. Он поерзал, пытаясь изменить положение на более удобное, и получил в ребра очень болезненный пинок сапогом.
Несколькими днями ранее она слышала, как Фадила доверительно говорила матери о своем желании стать адвокатом. О том, что она будет долго учиться в университете.
Он попытался свернуться клубком, но мешали стягивающие руки и ноги нейлоновые наручники, и в результате только еще глубже зарылся боком в рыхлую почву. Приподняв лицо, он увидел ухмыляющегося рябого вожака.
— Халас! — услышал он приказ. «Довольно».
Наверное, Фадила талантлива. Умна. Но прежде всего у нее есть время и деньги на учебу. А Таме приходится прятаться под одеяло, чтобы читать по слогам книги Адины. Кстати, она уже их все прочла. И теперь украдкой берет книги Фадилы. Они сложнее, но интереснее. Многие слова недоступны ее пониманию, и ей приходится выписывать их и на следующий день искать в маленьком словаре Эмильена.
Боковым зрением он уловил какое-то движение. Сквозь слепящий поток света от фар приближался человек, которому принадлежал этот голос. Корбен видел только его обувь — дорогие кожаные мокасины — и темные брюки.
Человек остановился совсем рядом, так что его ноги оказались в нескольких дюймах от лица Корбена. Медленно и неуклюже он попытался перевернуться вверх лицом, но этому препятствовали согнутые назад ноги. Человек стоял над ним, разглядывая, как какое-нибудь насекомое. Корбен видел, что человек этот худой и высокий, без бороды и усов, с длинными седыми волосами, но лица рассмотреть не мог.
Накануне вечером звонил ее отец. Тама слушала, как Сефана рассказывала ему о том, что его дочь выгнали из школы, потому что она украла вещи у одноклассницы.
Он мучительно осознавал свою беспомощность. Как бы желая подчеркнуть его жалкое состояние, человек занес ногу над его лицом, потом медленно опустил ее на нос Корбену, чуть помедлил и затем с силой придавил его, расплющив ему башмаком нос и щеку, вдавив голову в землю так, что его пронзила острая боль.
Сердце Тамы раскололось, подобно фруктам, которые слишком долго пролежали на солнце. Сефана добавила, что Тама наказана и что она не передаст девочке трубку. Что, несмотря ни на что, она не выгонит Таму и сделает все возможное, чтобы найти для нее другую школу, лишь бы ее туда взяли. После того как Сефана повесила трубку, она злорадно улыбнулась своей рабыне.
Корбен попытался вывернуться, но человек крепко прижимал его к земле. Корбен приглушенно застонал, умоляя прекратить пытку.
– Твой отец в ярости. Думаю, ему за тебя стыдно и он тебя больше не любит.
Тама ничего не ответила. Она просто проплакала всю ночь.
Продлив мучения Корбена еще несколько секунд, человек убрал ногу.
— У вас есть то, что мне нужно, — с высокомерным презрением произнес он.
20
Корбен выплюнул песок и землю.
Таму, как магнитом, тянет к окну гостиной. Высоко в небе светит яркое солнце. Она хотела бы почувствовать его нежные прогоняющие усталость лучи на своей коже.
— И у вас есть то, точнее, тот, кто нам нужен.
Когда Тама оборачивается, Вадима нет. Еще несколько секунд назад он был на своем коврике для игр. Он не может быть далеко!
Вбежав в кухню, Тама видит, что ребенок стоит рядом с плитой. Над его головой – ручка ковша с кипящей водой. Тама перестает дышать, кровь стынет у нее в жилах. Вадим поднимает руку и хватается за ковш. Тама с криком бросается к нему:
Человек снова угрожающе поднял свою ногу, но Корбен не шелохнулся. Подержав ногу на весу, как если бы собирался раздавить мокрицу, человек убрал ее.
– Нет!
— Не думаю, что вы находитесь в том положении, чтобы играть с нами, — холодно сказал он. — Мне нужна книга. Где она?
Поздно.
— У меня ее нет. — Несмотря на свое состояние, Корбен быстро определил акцент человека. Южный европеец, возможно, итальянец. Он запомнил это.
Слишком поздно.
Человек кивнул кому-то за спиной Корбена. Он не успел увидеть, кто это, как мощный удар в бок заставил его вскрикнуть от боли.
* * *
— Говорю вам, нет ее у меня, черт бы вас побрал!
Она горько плачет у себя в постирочной. Прижимает к груди Батуль и мерно раскачивается.
Человек удивился.
– Это я виновата… Я виновата…
— Так я вам и поверил! Разумеется, она у вас. Вы ведь забрали иракца.
Сефана с мужем еще не вернулись из больницы. Наверное, они проведут там с Вадимом всю ночь, пока другие дети у Межды.
— Нет ее у меня еще, понятно? Я получу ее только завтра! — с яростью заорал Корбен. Он пытался разглядеть лицо человека, но после удара проклятым башмаком зрение его еще не прояснилось, да и фары слепили. — При нем не было книги, — сердито пояснил он.
Тама одна.
Мужчина бесстрастно рассматривал его сверху.
Одна наедине со своим огромным горем. Со своей виной, раздирающей ей душу.
— Ну, мне надоели эти игры. Отдайте мне книгу, или я превращу вашу жизнь в настоящий ад. Как видите, это вполне в моих силах.
Она не знала, что может так сильно страдать. Ей хочется умереть. Сердце девочки, маленькое и хрупкое, больно сжимается в груди, отчего ей кажется, что оно вот-вот разорвется. Больше всего на свете ей хотелось бы оказаться на месте Вадима. Взять на себя его боль, прожить ее, выстрадать самой. Ни одно из выученных ею слов не может описать то, что она сейчас чувствует. Ни одно из них не может прийти к ней на помощь. В это бесконечно длящееся мгновение Таму сжигает пламя отчаяния.
Корбен с бешеной решимостью посмотрел на него:
Тама хотела бы только одного.
— Я достану вам книгу. Я даже хочу, чтобы она оказалась у вас. Но мне еще кое-что нужно.
Умереть.
— В самом деле? — с легким удивлением произнес человек.
Корбен чувствовал в ушах биение пульса.
Когда открывается входная дверь, Тама приподнимается на своем матрасе. Она внимательно прислушивается, надеясь различить тонкий голосок Вадима. Но до нее доносятся только голоса Сефаны и ее мужа.
— Я знаю, над чем вы работаете.
И Таме становится страшно.
Человек иронически скривил губы:
Как будто ей изо всех сил дали кулаком в лицо.
— И над чем же?
До этой минуты она думала только о Вадиме и его страданиях. Но сейчас она понимает, что расплата близка. Что она должна будет заплатить. Что это неизбежно и даже правильно.
— Я видел вашу лабораторию в Саддамия. Видел массовые захоронения, части тел, банки с кровью. — В глазах у Корбена перестало рябить, и он внимательно вглядывался в лицо человека. — Я был там, хаким. — И заметил пробежавшую по его лицу судорогу.
Дверь постирочной отпирается с ужасающим шумом. На освещенном пороге показывается огромная фигура. Это Шарандон, он пристально смотрит на нее, как готовящийся броситься на свою добычу лев. Тама ясно увидела картинку из одной прочитанной книги.
И тут Корбен понял — он наконец нашел человека, которого искал.
Картинку ужасного дракона.
Он еще раньше догадывался, что за похищением Эвелин стоит доктор из Багдада, но полной уверенности у него не было. Он не видел фотографий хакима, не слышал его голос, не говоря уже о том, что не знал его лично. И хотя встреча с этим чудовищем представлялась ему совершенно иначе, вот он здесь, стоит перед, точнее, над ним собственной персоной.
– Ну что, довольна?
Его охватило возбуждение, смешанное с ужасом.
– Я не хотела, чтобы с Вадимом что-нибудь случилось, – прошептала Тама. – Где он?
— Мы привезли туда для осмотра экспертов судебной медицины, — быстро говорил он. — Они осмотрели мертвые тела, следы хирургических операций, оборудование, оставленное вами. Их заключение оказалось потрясающим.
– В больнице. И надолго. Из-за тебя.
Он умолк, следя за реакцией хакима. Тот смотрел на него бесстрастно, сжав тонкие губы и сощурив глаза. После короткой паузы Корбен продолжал:
– Простите, месье. Я всего на секунду отвернулась.
— Вы нашли… это?
– «Всего»?!
— Вы желаете заполучить результаты моих исследований? — Хаким презрительно усмехнулся. — Вы предлагаете мне благословение и поддержку американского правительства в обмен на результаты моей работы?
Он был странно спокоен. Опасно спокоен. Тама начинает дрожать.
— Нет. — Выражение глаз Корбена стало жестким. — Мою поддержку, а не американского правительства.
– Выходи, – приказывает он.
Глава 50
Наказание Тамы приближается. Шарандон тащит ее за шею в кухню, где их поджидает Сефана с красными от слез глазами, с искаженным ненавистью лицом. Она бросается на Таму, сжимает ей плечи и вонзает в ее беззащитную нежную кожу ногти.
— Я читал, — говорил Кирквуд Миа, — что у близнецов совершенно одинаковый набор генов, но различная продолжительность жизни и умирают они от разных причин — я не говорю о смерти от несчастного случая. Изучения показали: ДНК каждого из близнецов развивает собственные вредные мутации. Если бы старение было заложено в нас с генетическим кодом, оба близнеца старели бы одинаково. Но этого не происходит. Повреждения в их клетках накапливаются случайно, как и у всех нас.
– Из-за тебя мой сын останется на всю жизнь изуродованным! – орет она.
Миа отпила вина, размышляя над его словами.
– Я не хотела! Не хотела, клянусь!
— А вы понимаете, что влечет за собой «прекращение старения»? Мы говорим о клетках мозга и сердца, которые не восстанавливаются после отмирания, мутация хромосом ведет к раку, к накоплению внутри и снаружи клеток… Есть несколько различных причин, из-за которых со временем наш организм перестает функционировать.
Сефана вцепляется девочке в волосы, приподнимает и толкает в стену. Она в истерике и должна на кого-то выплеснуть свой гнев и свое горе.
— Вы имеете в виду — от изношенности? — усмехнулся Кирквуд.
На кого-то, кто всегда под рукой.
— Да, но ведь жизнь и заключается в том, что организм изнашивается, разве не так? — Миа пожала плечами. — Лично я не собираюсь уезжать в какой-нибудь тибетский монастырь, где меня ничто не будет волновать, и проводить свои дни в молитвах и медитациях, рассчитывая взамен выиграть пару десятков лет жизни.
— Да уж, после Бейрута вы бы там ужасно скучали, — пошутил Кирквуд.
На Таму обрушиваются удары. Она не пытается ни убежать, ни даже защититься. Она перестает думать о собственном теле, чтобы спрятаться в уголке своей души. В самом укромном уголке.
— Вообще-то, как подумаешь, сейчас я бы с радостью немного поскучала.
* * *
Кирквуд горячо кивнул, затем снова стал серьезным.
Вспомнит ли кто-нибудь обо мне, когда они меня убьют?
— Я лишь хочу сказать, бессмертия можно достигнуть, только пока еще мы не знаем, как именно. Ведь рак же признан излечимым, и мы работаем над этим. Может, мы еще лет сто не сможем найти способ его лечения, но все шансы за то, что когда-нибудь непременно найдем. В этом и заключается прогресс. Вспомните, сравнительно недавно основной причиной смерти являлись различные инфекции, от простого вируса до пандемии гриппа. Чума считалась божьей карой за грехи. А сейчас мы победили эти болезни и живем достаточно долго, чтобы страдать от болезней сердца и рака. Сто лет назад в отличие от инфекционных заболеваний они считались неизлечимыми. Считалось, они присущи нашему организму. А теперь мы знаем, что это не так. И когда человек научится справляться и с ними, кто знает, как это отразится на остальном организме?
Миа с любопытством посмотрела на него:
Вчера, убираясь в доме, я нашла альбом с фотографиями. Я быстро его пролистала, чтобы никто не увидел. В нем были фотографии всей семьи. Сефаны с мужем… Он и раньше был страшным и не очень-то изменился! Вот Фадила, еще совсем малышка, в Марокко, Адина, Эмильен и Вадим… Куча фотографий, на каникулах и в разных других местах. И еще фотографии класса.
— Кажется, вы очень осведомлены.
Думаю, не существует ни одной моей фотографии. Ни одной «настоящей» фотографии. Только те, что делала Сефана на каждый мой день рождения. Но они не считаются.
Кирквуд улыбнулся:
— У меня своего рода законный интерес к таким проблемам.
Так вспомнит ли кто-нибудь обо мне, когда они меня убьют?
Миа не знала, как понимать его слова.
Он помолчал, будто одобряя ее нерешительность, затем сказал:
Быть может, Вадим, да еще, наверное, Афак. Отец – не знаю. Потому что, по всей видимости, он обо мне позабыл. Он не звонил уже по крайней мере два месяца.
— Мы все заинтересованы в этом, не так ли? Ведь никому не хочется умереть раньше срока.
Нет, он не мог позабыть обо мне. Вероятно, он просто очень сердится на меня из-за вранья Сефаны.
— Так вы действительно придерживаетесь здорового образа жизни? Тоже заставляете себя голодать и глотать по сотне таблеток в день?
Многие ведущие геронтологи постоянно придерживаются определенного образа жизни — единственного общепринятого способа надолго сохранить здоровье и продлить годы жизни. Они тоже пичкают себя витаминами и антиоксидантами, а также соблюдают диету. Порой диета доводится до абсурда, поскольку известно, что строгое ограничение калорий продлевает жизнь — правда, речь идет о животных, а не людях, — хотя большинство согласились бы, что в данном случае количество не всегда переходит в желаемое качество.
Уже неделя, как Вадима привезли из больницы. В общем, все не так плохо. У него останутся шрамы на лопатках и на одной руке, если я правильно поняла.
— Разумеется, я за собой слежу, — подтвердил он. — А вы?
Миа выразительно подняла свой бокал.
Пока что мне не разрешают к нему приближаться. Но я знаю, что Сефане надоест им заниматься и она снова вверит мне смотреть за ним.
— Вот это да еще перестрелка — не слишком оптимальный способ прожить больше ста лет. — Она улавливала в выражении лица Кирквуда какую-то недосказанность, настороженность, непонятные ей. — Но если говорить серьезно, мне кажется, вы больше разбираетесь в этом вопросе, чем человек, просто следящий за своим здоровьем.
К тому же он меня зовет. Ей, Сефане, это должно быть неприятно…
— У нас в ООН есть такое подразделение, называется Всемирная организация здоровья, — усмехнулся Кирквуд. — Я сотрудничаю в ее нескольких комитетах. У нас есть широкий спектр инициатив по проблемам старения, но в основном они касаются улучшения жизни стариков. Но мы также приветствуем дебаты и готовим некоторые углубленные исследования, которые я нахожу время читать — поскольку кровно в этом заинтересован и все такое. — Он напряженно смотрел на Миа. — Вы в курсе прогресса в молекулярной биологии. Наука и технологии переживают сейчас стремительное развитие. Ускоренный прогресс может сделать отдаленные проекты осуществимыми уже в ближайшем будущем. То, чего мы рассчитываем достичь лишь через сотни лет, может появиться через несколько десятилетий. Из стволовых клеток можно будет выращивать органы для их замены, сами стволовые клетки можно будет вводить в организм для поддержания его здоровья. Перед нами открываются буквально неограниченные возможности. Я уж не говорю о таких невероятных мечтах, как создание искусственного интеллекта и нанотехнологий. Я говорю только о том, что уже сейчас считается достижимым. И если можно предотвратить старение нашего тела, если когда-нибудь удастся останавливать изнашиваемость клеток или заменять их, значит, можно повторить этот процесс, скажем, ремонта. Это можно сравнить с машиной, которую вы отдаете в ремонт через каждые десять тысяч миль пробега. В результате мы сможем жить намного дольше. Или, если провести мысль до ее логического заключения, мы даже можем оказаться на пороге достижения физиологического бессмертия. Мне кажется, многие ученые сейчас убеждены, что это возможно. И если хаким стремится именно к бессмертию, то это многое объясняет, вы понимаете?
В тот вечер, когда они вернулись из больницы, Сефана чуть меня не убила. Она долго и сильно меня била. Так, что до следующего утра я не приходила в сознание. Когда я очнулась рано утром, то лежала на полу в постирочной, на животе. Мне удалось доползти до матраса, все лучше, чем лежать на плиточном полу. У меня распухло все лицо, я не могла открыть правый глаз и пошевелить левой рукой.
Миа сосредоточенно нахмурилась:
Я и сейчас еще плохо выгляжу. Большая рана на губе, синяк под глазом и гематомы по всему телу. Сефана вырвала у меня половину волос. Так что я вынуждена надевать платок, чтобы прикрыть образовавшуюся проплешину. Настоящие проблемы у меня с рукой. Я по-прежнему не могу ею пользоваться, это очень мешает работе по дому. И потом Сефана меня так сильно била, что сломала зуб, и я стараюсь не улыбаться своему отражению в зеркале, когда чищу раковину. К счастью, зуб просто сколот.
— Вы действительно считаете, будто какие-то примитивные алхимики, занимавшиеся исследованиями тысячу лет назад, могли найти нечто такое, что нам лишь сейчас кажется достижимым?
Кирквуд пожал плечами.
Главное, что Вадиму лучше. Вчера, пока Сефана его кормила, я делала ему знаки так, чтобы она не заметила. В ответ он улыбнулся мне своей самой широкой улыбкой. Наверное, это значит, что он меня простил. А это для меня самое главное.
— Древние греки использовали плесень как антисептическое средство. Меньше сотни лет назад ученые усовершенствовали его и назвали пенициллином, но ведь до них он был известен тысячи лет. То же самое с аспирином. Уверен, вы знаете, что им пользовались финикийцы, а еще ассирийцы, американские индейцы и многие другие народы. В конце концов, это вам не наука о ракетостроении! А просто результат процесса окисления порошка, полученного из коры ивы. Сейчас считается, что для предотвращения заболеваний сердца необходимо ежедневно принимать небольшую дозу аспирина. Только вчера я прочитал о том, что чилийские ученые заново открыли снадобья, которые их туземные племена мапуше использовало для лечения самых разных болезней, и были поражены их эффективным воздействием. В мире много того, о чем мы не знаем. Может, только и нужно одно вещество, обладающее способностью удалять свободные радикалы и помешать вредному воздействию кислот на клетки нашего организма. Одно-единственное вещество. Ведь это легко можно себе представить.
Остальное не важно.
— И все равно при всех наших знаниях и достижениях мы не в состоянии его изобрести.
Но каждый день я молюсь о том, чтобы Изри не пришел к Шарандонам, пока я полностью не поправлюсь. Я бы не хотела, чтобы он увидел меня такой. Ему бы стало противно. Несколько раз заходила Межда, но, к счастью, без сына.
— Было бы справедливо, если бы на преодоление старения были направлены большие усилия, но, к сожалению, этого не происходит. Над проблемой работают сравнительно немного ученых, в основном подлинных энтузиастов. Ученых не стимулируют заниматься данной областью исследований. Правительственные гуру, церковные лидеры и ученые, придерживающиеся теории естественной смерти, утверждают — это невозможно, более того, убеждают нас, что стремиться к бессмертию аморально, недостойно христианина. Средства массовой информации устраивают бешеную шумиху вокруг любого нового лекарства, присваивая ему славу панацеи, в результате чего компрометируют важные достижения. Все серьезные ученые, занимающиеся проблемой продления жизни, совершенно справедливо обеспокоены тем, что в эту область могут хлынуть целые армии шарлатанов и станут торговать эликсиром молодости, хотя достойны лишь того, чтобы их мошенничества отметили орденом Серебряное Руно. И ученые знают: они не получат никакой финансовой поддержки, как только заикнутся, что занимаются проблемой нестарения — они даже не употребляют теперь этот термин, предпочитая скрывать его под выражением «медицина по продлению жизни». Их мало привлекает задача изобрести средство продления жизни, для подтверждения эффективности которого требуются долгие годы. Ведь это сильно расхолаживает. А тут еще вероятность неудачи и презрительные насмешки… Вот вы, генетик, скажите, стали бы вы заниматься такими исследованиями?
Так что иногда и мне везет.
Миа мрачно покачала головой. Эти занятия не обещали покоя, а в последние время она и так живет будто на минном поле.
21
— Понимаете, к чему я веду? — продолжал Кирквуд. — Вы знаете, как относится государство к генетике. Даже не готово поддерживать исследование стволовых клеток. Некоторые ссылаются на запрет церкви. Поэтому-то ученым не дают денег, у них нет стимула. Но все меняется. Недавно ставшие миллионерами бизнесмены потихоньку стареют и задумываются о будущем. Они не хотят умирать, если этого можно избежать. И у них пробуждается интерес к этой проблеме. Так что открытие в этой области произойдет либо благодаря счастливой случайности, либо благодаря упорному труду и солидной материальной поддержке. Сколько денег мы затратили на Манхэттенский проект? А на то, чтобы запустить человека на Луну? На войну в Ираке? Разве не стоит затратить на сохранение человеческого организма, на избавление от болезней и страданий в старческом возрасте хотя бы одну десятую колоссальных расходов? Даже одну сотую? Но мы и этого не выделяем. Вы знаете, какое количество людей ежедневно умирают от болезней, связанных со старостью? Сто тысяч! Сто тысяч за один только день! — Он пожал плечами. — Может, все-таки стоит об этом подумать.
Она вновь закрыла глаза. Она выходила из комы, как выходят из темного зала, и еще не могла находиться на свету. Первое, что она ощутила, была жажда. Ужасная жажда.
Он поставил бокал на стол и дал ей время усвоить информацию.
Она снова попыталась поднять веки, с трудом разглядела верх стены, часть потолка, а потом снова погрузилась в темноту. Однако боль помешала ей потерять сознание. Острая боль, происхождение которой ей установить не удалось.
— Только не поймите меня превратно. Если хаким действительно работает в таком направлении, это вовсе не значит, что его можно простить и оправдать. Его методы преступают грань здравого рассудка. Он чудовище, убийца, заслуживающий жестокой казни, и это не подлежит сомнениям. Но все-таки мне кажется — идея, над которой он работает, не так уж безумна и нереальна. А если это так, только представьте себе, что произойдет с нами, если открытие будет совершено!
Так что она в третий раз открыла глаза и попыталась подвигать головой. Словно множество иголок было натыкано ей в затылок, а череп сжимали тиски. Пока что все оставалось для нее как в дымке. Но несколько секунд спустя девушка различила окно, мебель. Комнату она видела впервые. Она лежала на кровати, постель застелена бельем бежевого цвета, на дворе стоял день.
Правое запястье ее оказалось прикованным к одной из металлических перекладин в изголовье кровати. Когда девушка это поняла, то захотела подняться и почувствовала, как в бок ей вонзилось острие.
Миа опустошила бокал и откинулась на спинку стула, не меньше, чем вином, опьяненная открывающимися перед человечеством перспективами.
Она с криком упала на матрас, она задыхалась. Потолок начал кружиться, стена опасно пододвинулась прямо к ней.
— Кажется, я начинаю понимать, почему он так одержим этой идеей. Если он считает ее даже отдаленно достижимой… — Она радостно улыбнулась. — Воображаю, как ему не терпится заполучить книгу. А значит, у нас появится способ освободить маму.
Девушке показалось, что она увидела бутылку воды, и она попыталась протянуть к ней руку. Но у нее не получилось, не было сил.
— Разумеется! Вы уже обсуждали это с Джимом?
Она покачала головой:
Она ничего не помнила.
— Еще полчаса назад я не думала, что нам есть что с ним обсуждать. А почему вы спрашиваете?
Она почувствовала, как какая-то горячая жидкость потекла у нее по щекам, а потом внизу живота. Затем неизвестная сила вновь погрузила ее в темноту, беззвучную и пустую.
— Просто мне интересно знать его мнение. Мы с ним только пытались понять, зачем похитили Эвелин.
— Он считает, хаким работает над каким-то бактериологическим оружием. Может, ему известно и об идее бессмертия. Утром я ему позвоню.
* * *
Кирквуд обеспокоенно вздрогнул.
— На вашем месте я не стал бы его беспокоить, ведь его планы все равно не изменятся.
Прежде чем покинуть скромный отель, в котором он остановился под вымышленным именем, Габриэль заплатил за два дня вперед. Этим утром в Тулузе шел дождь. Холодный дождь, почти снег.
— Да, но если такое возможно, если хаким действительно изучает столь серьезную проблему, может, это все изменит.
Габриэль поднял воротник куртки и закурил.
— Гм… Не думаю, что это улучшит перспективы освобождения Эвелин.
Он думал о Лане. На самом деле он никогда не переставал думать о ней. Он думал о ней, делая каждый шаг, закуривая каждую сигарету, думал каждую секунду.
Его неожиданно слишком серьезный тон насторожил Миа.
Когда он прибыл на место, то остановился около журнального киоска. Напротив флорист поднимал металлическую рольставню своего магазина и выставлял вазы с множеством срезанных цветов, цикламенов и вереска. Габриэль вспомнил, что Лана ненавидела, когда ей дарили букеты.
— Что вы хотите этим сказать?
«Мертвые цветы», – говорила она.
Кирквуд немного подумал, потом с озабоченным видом подался к Миа и заговорил, тщательно взвешивая каждое слово:
Она любила только живые растения, уходящие корнями в землю.
— Подумайте сами. Джим является агентом правительства. Если речь идет о идее бессмертия, если оно знает, какова цель исследований хакима, как оно, по-вашему, поступит? Передаст дело в руки какого-нибудь безумца? Или скроет ото всех, присвоив ему гриф секретности?
После Ланы он подумал о Луизе, второй женщине его жизни. В отличие от Ланы, та обожала букеты и расставляла их повсюду в доме. Розы, лилии, анемоны. Но больше всего она любила фрезии.
Глава 51
Входная дверь открылась, и показалась его будущая жертва. Она была с девушкой лет шестнадцати или семнадцати.
Уточнение Корбена на мгновение озадачило хакима.
Валери Ленуар выглядела взволнованной, торопящейся. Начинался ее рабочий день, и она еще не знала, что он станет для нее последним. Что ей осталось жить менее часа.
Как не думала и девушка, которая шла рядом с ней, что ее жизнь тоже скоро навсегда изменится.
— И вы хотите сказать, ваша помощь для меня будет более привлекательной, чем поддержка самого правительства?
Десять минут спустя девочка-подросток обняла мать.
Корбен невозмутимо посмотрел на него.
В последний раз.
У Габриэля кольнуло сердце. Он смотрел, как девушка повернула к лицею, в то время как Валери продолжила свой путь в магазин. В обувной магазин на одной из торговых улиц.
— Мне приказали найти вас, выследить еще четыре года назад. С тех пор многое изменилось. — Он поерзал, пытаясь удобнее устроиться на жесткой земле. — История с оружием массового уничтожения все нам испортила, — продолжал он. — К докладам разведки стали относиться с презрением, считая их сфабрикованными Белым домом. Мы стали изгоями, на нас ополчились активисты антивоенного движения и пресса. Люди увольняются из агентства или теряют уверенность, как, например, мой шеф. Приоритеты изменились. Все только и делают, что открещиваются от обвинений, указывают на других и пытаются обелить себя, и в этой неразберихе утеряно множество документов, в том числе и ваше досье. Агентство утратило к вам интерес.
Он следовал за ней двадцать минут, но она ни разу не обернулась.
— Но не вы, — сухо заметил хаким.
Зачем ей оборачиваться?
«Она не чувствует за собой никакой вины. Скорее всего, не чувствует».
— Я еще не все знал. Были шансы, что вы только напрасно тратите время, охотитесь за призраком. Вы проводили эксперименты, у вас были все ресурсы и неограниченное число людей для ваших опытов, но я не знал, добились ли вы каких-либо успехов. И вы сумели улизнуть из-под самого носа наших военных. Я оставил бы все без последствий и отправился бы дальше. Но на стене в одной из ваших камер увидел рисунок символа — змеи, пожирающей свой хвост. Поначалу мне показалось: он не имеет отношения к делу, но когда я порылся в архивах в Лэнгли, я нашел там кое-что интересное. Некую старую, забытую папку. Отчет нашего агента из Ватикана. Памятная записка об одном давнишнем деле, в котором замешаны обнаруженный мною символ, мнимый маркиз и князь, уверенный, что маркиз ничуть не состарился за целых пятьдесят лет! — Лицо хакима приняло напряженное, даже хищное выражение. — И я задумался, кто вы такой? Еще один шарлатан — известно, что там их всегда много — или действительно работаете над серьезной проблемой? Поэтому все время помнил о вас и держал ухо востро. Вы наверняка слышали — детективы не могут забыть о деле, которое им не удалось раскрыть. Для меня вы стали именно таким делом. И я считал — если в давней истории имелось хоть зернышко правды, это дало бы мне блестящий шанс уйти из разведки, показать большой кукиш неблагодарным и самодовольным ублюдкам из Вашингтона, которые только используют нас, а потом, когда мы выдыхаемся, хладнокровно выгоняют на улицу… Да, передо мной замаячила перспектива провести остаток жизни в настоящей роскоши, которую я видел только в кино. Развалиться на заднем сиденье «мейбаха» и попивать «кристалл», а шофер мчит тебя навстречу закату в какой-нибудь экзотической стране. Неплохо, правда?
Женщина вошла в собственный магазин, открыв боковую дверь, но рольставни не подняла. Габриэль знал, что каждое утро она сначала делает легкую уборку и готовит к работе кассовый аппарат.
Эти несколько минут она в магазине одна.
Корбен не врал, все так и было, по крайней мере до разговора с Абу Барзаном. Но теперь Корбен сомневался, что хаким являлся самой короткой дорогой к источнику молодости, если эта идея вообще осуществима. Во всяком случае, пока он не выяснил, что известно таинственному покупателю. Но хакиму нельзя говорить про покупателя, иначе Корбен не надеялся вернуться в Бейрут целым и невредимым.
Последние несколько минут ее жизни.
— После Багдада, — сказал в заключение Корбен, — меня направили сюда. Я все время держал ухо востро на случай, если что-то всплывет. И я дождался. — Его голос приобрел жесткие нотки. — Кроме меня, никому не известно о вашей причастности к похищению Бишоп. Никто ни о чем не подозревает. Все считают, происходит очередная схватка за нелегальный рынок сбыта похищенных из Ирака древностей. Я внушил им такую точку зрения и могу поддерживать их в этом заблуждении.
* * *
Хаким отвел взгляд в сторону и кивнул кому-то, явно обдумывая услышанное.
— И что вы можете предложить мне такого, чего у меня еще нет? — помолчав, спросил он.
Она снова вышла из забытья. Она все чаще приходила в себя, все дольше оставалась в сознании. Ей удалось приподняться, что вызвало ужасную боль, и она снова закричала.
— О, многое. Доступ к нашей разведке, к нашим источникам. К исследованиям. Только я могу обеспечить вас надежно защищенной сетью. Не знаю, где вы скрывались после Багдада, но здесь не очень спокойно, и, если вдруг вокруг вас снова все загорится, вы сможете обосноваться в другом месте, более удобном и надежном. В моих силах это устроить, достать вам новые документы, дать вам новое имя. И если вы действительно обладаете тем, чего жаждет весь мир и за что люди готовы платить бешеные деньги, то я готов представлять вас, выступить от вашего лица и получить патент на открытие. Не стоит и говорить — на этом можно нажить громадное состояние.
Обстановка казалась немного туманной, налетали обрывки воспоминаний. Странные образы, утопающие в густом тумане.
Хаким, глубоко задумавшись, смотрел на Корбена, потом тем же решительным тоном сказал:
— Я так не думаю, — и сделал знак кому-то за спиной Корбена.
Корбена пронзила тревога. Он попытался посмотреть назад, чтобы узнать, что там происходит, но не смог.
Добраться до бутылки с водой представлялось ей вопросом жизни и смерти. Поэтому она собрала все силы, напряглась и протянула руку к прикроватной тумбочке. Она ухватила бутылку и пододвинула к себе. Затем несколько секунд переводила дыхание, обессиленная этим титаническим трудом. Она с трудом открутила крышку и выпила всю воду прямо из горлышка. Пол-литра – это так мало. Она могла бы выпить озеро, море, океан. Девушка продолжала сжимать пустую бутылку и почувствовала, что снова погружается в небытие. Она попыталась сопротивляться, держаться, бороться. Нужно было узнать, где она находится. Почему ее привязали.
— Что значит: вы так не думаете?
К ним приблизился человеке маленьким кейсом. Он щелкнул замком и откинул крышку, мешавшую Корбену увидеть его содержимое. Хаким опустил туда руку. Когда он ее поднял, в ней был шприц и небольшой пузырек. Коротким кивком он дал знак стоящему за Корбену рябому вожаку. Тот крепко прижал Корбена к земле, пока хаким наполнял шприц жидкостью из пузырька.
Но ее снова поглотила темнота. Комната перестала быть тихой. Теперь ее наполняли крики, страхи и чудовища.
— Это значит, что вы скажете мне, где находится книга, мои люди принесут ее мне, а потом уж я посмотрю, оставить ли вас в живых.
— В этом нет нужды, говорю вам…
22
Рябой ударил его кулаком в живот, и Корбен задохнулся. Он почувствовал, как его руку повернули, туго перетянули жгутом пониже плеча, а хаким нагнулся над ним, выдавливая из шприца остатки воздуха.
Тама выключает из розетки утюг и вздыхает. Она уже несколько часов на ногах, ноги сводит судорога, которая доходит до спины.
— Где книга?
Корбен не мог отвести взгляда от шприца.
Она берет кипу выглаженной одежды и пересекает коридор. Дверь в хозяйскую спальню открыта, но, прежде чем войти, Тама стучит. Сефана лежит на кровати и листает глянцевый журнал. По названию Тама понимает, что это журнал мод, журнал для женщин. По крайней мере, для тех из них, у кого есть время почитать и право походить по магазинам.
— Я же сказал, у меня ее нет.
Хаким ввел жидкость ему в вену. Через несколько секунд по его венам пробежало ощущение жжения, через мгновение его кровь превратилась в пылающую лаву. Корбен закричал от невероятной боли, а хаким внимательно и отстраненно наблюдал за его корчами.
Тама тщательно раскладывает в шкафу футболки хозяйки дома и рубашки ее мужа. Затем вешает платья и брюки. Когда она заканчивает, то смотрит на Сефану и покашливает:
— Где книга?
– Мадам?
— У меня ее нет! — выкрикнул Корбен.
– Что?
Хаким подтолкнул поршень шприца дальше.
– Я все погладила…
— Где книга? — хрипящим голосом спросил он.
– И что?
Корбену казалось, его кожу сжигает бушующее в крови пламя, глаза заволокло слезами.
— В Турции, — пробормотал он. — Книга в Турции.
– Можно я отдохну, пока дети не вернулись из школы?
Хаким выдернул иглу.
– «Отдохну»?! – повторяет Сефана, отрываясь от журнала.
Жжение уменьшилось, как будто испаряясь из кончиков пальцев на руках и ногах Корбена.
— Говорите дальше.
– У меня болит спина и…
Все еще дрожа всем телом, Корбен с трудом перевел дыхание.
– Бедняжка! Может, организовать тебе массажик?
— Фарух, тот иракский торговец, искавший Эвелин, пришел сюда без книги. Он только искал на нее покупателя. А тот торговец, которому принадлежит вся коллекция, находится в дороге, намереваясь всю партию передать покупателю.
– Нет, но…
Хаким явно заинтересовался.
— Что еще за покупатель?
Сефана надевает тапочки и хватает Таму за запястье. Тащит в коридор, открывает дверь комнаты девочек и толкает Таму внутрь.
— Я ничего о нем не знаю.
– Считаешь, что все сделала? – бросает она.
Хаким угрожающе поднял шприц.