— Конечно, — сразу ответил он. — А для Тайлера это будет вообще кошмар. Господи, не представляю, что ему сказать?

Я хотела задать Джеффу еще один вопрос, но тут в холл выглянула одна из пиарщиц и, посмотрев на меня, проворчала:

— Может, все-таки закроете дверь?

Джефф быстро чмокнул меня в щеку, и я вышла на лестницу. К дому только что подъехал фургон телеканала новостей. Водитель пытался найти место для парковки, и я рассудила, что успею скрыться до того, как из фургона кто-нибудь выйдет. Но на тротуаре ко мне подошел молодой парень с микрофоном и видеокамерой. Я бросилась бежать и поймала на Парк-авеню такси. Едва я плюхнулась на заднее сиденье, как вдруг поняла, что у меня все болит: голова, спина, ноги, даже мозги. Смерть Хайди породила множество вопросов. От чего ее рвало? Была ли она наркоманкой? Одна ли она была этой ночью? Если да, то почему она никому не позвонила, когда почувствовала себя плохо? У меня были вопросы и к Кэт, некоторые вещи не давали мне покоя все утро. Например, почему она провела выходные в Хэмптоне, тогда как ее муж и сын были в загородном доме? Зачем ей понадобилось видеть Хайди в такую несусветную рань в воскресенье? И наконец, почему она была так уверена, что с Хайди случилось что-то страшное?

Мне не терпелось получить ответы на все эти вопросы. Но, с другой стороны, я побаивалась того, что могу узнать. Интуиция мне подсказывала, что в ближайшие несколько дней жизнь Кэт превратится черт знает во что.



Глава 4



Редакция журнала «Глянец» занимала весь десятый этаж здания на углу Бродвея и Пятьдесят шестой улицы. Все помещения группировались вокруг большого, поделенного на отдельные боксы открытого пространства, которое у нас называли «оркестровой ямой». В боксах располагались производственный отдел, фоторедакция, художественная редакция и кабинеты нескольких младших редакторов и авторов. Раньше все это пространство занимали традиционные офисы, но Кэт примерно через полгода после того, как стала главным редактором, все переделала и оформила в стиле классической студии новостей. Вряд ли она рассчитывала, что кто-нибудь будет влетать в редакцию с криком «Срочно в номер! Гвинет Пэлтроу не выдержала эпиляции воском зоны бикини и взмолилась о пощаде!». Ничего подобного. Кэт сказала, что стремилась добиться идеального сочетания шума, энергии, зависти и сексуальной химии. Насколько я могу судить, она в этом более чем преуспела.

В понедельник утром, в начале десятого, когда я ввалилась в редакцию с булочкой и большим бумажным стаканом кофе, в «оркестровой яме» практически никого не было. Только фоторедактор сидел за своим столом в черной рубашке с кружевными оборками и листал журнал да слышно было, как боксах в восьми от него кто-то из производственного отдела открывает окно. В «Глянце» вообще редко кто приходит на работу раньше десяти, но я полагала — и, как выяснилось, ошибочно, — что именно сегодня народ соберется пораньше, чтобы узнать подробности о смерти на Девяносто первой улице. Кабинет Кэт, одна из стен которого представляет собой сплошное окно, находится в дальней части «ямы»: сейчас в нем было темно.

Я повернула налево и зашагала к своему кабинету по длинному главному коридору. Я не ожидала увидеть кого-нибудь еще, поэтому когда, проходя мимо ниши, где стоял ксерокс, вдруг увидела Кипа, вздрогнула от неожиданности. Кип — это Киппинджер, заместитель редактора, он снимал копию с какой-то книги. Кип примерно моих лет, до того как Кэт переманила его в «Глянец», он работал продюсером в передаче «Доброе утро, Америка». У нас он возглавлял отдел публикаций. По образованию ему следовало бы работать в журнале, на телевидение он забрел только временно. Кажется, он занимался в основном темами, касающимися болезней, например, синдрома раздраженного кишечника, хотя по его манере говорить можно было подумать, что он курирует репортажи из зоны военного конфликта. Его появление в «Глянце» вызвало большой шум, потому что он оказался единственным мужчиной нормальной ориентации (то, что в пригороде у него жена и двое детей, значения не имело), и все решили, что он невероятно привлекателен — рыжие волосы, молочно-белая кожа, усыпанная веснушками, голубые глаза. Кажется, никто, кроме меня, не замечал, что у него непропорционально маленькая голова. На мой взгляд, он заносчивый и самодовольный, и это отражается на его работе. Например, в статье про секс, которую редактировал, он предложил читательницам сделать мужчине комплимент в постели такой фразой: «А у тебя есть разрешение на ношение этой штуки?» К счастью, потому что я работаю в «Глянце» давно, мои статьи по-прежнему редактирует Полли, ответственный редактор.

— Доброе утро, — поздоровалась я.

— Что-то мы сегодня рановато.

Замечание Кипа прозвучало не слишком любезно, к тому же это была одна из тех пассивно-агрессивных фразочек, на которые непонятно как реагировать.

— То же самое я могу сказать и о тебе.

— Ты слышала новость?

— Ты имеешь в виду смерть няньки Кэт?

— Да. Ты не знаешь, что там стряслось?

Кип наморщил веснушчатый лоб с таким видом, будто боялся, как бы эта смерть не испортила ему весь день.

— Про это есть в газетах. — Я кивнула на две свернутые газеты, торчащие из моей сумки. — Я как раз собираюсь сесть и прочитать, что там пишут.

Не дав Кипу времени сказать еще что-нибудь, я прошмыгнула мимо него и быстро пошла дальше.

Я повернула еще раз и оказалась в той части этажа, которая была оформлена в более традиционном стиле. Здесь располагались отделы моды и красоты, а также кабинеты старших редакторов. Пятачок, на котором находился мой кабинет, занимала когда-то маленькая справочная библиотека. Но когда «Глянец» переродился в живой современный женский журнал, пишущий о том, что происходит прямо сейчас, необходимость в многочисленных томах «Гида по периодической литературе» отпала, и справочники убрали на хранение. Моя комнатка была размером примерно два метра на три, окно выходило на вентиляционную шахту, из него, правда, был виден и Бродвей, но не лучшим образом. Однако мне нравилось, что кабинет маленький и уютный, как кокон, и что он находится на отшибе. Да и вообще как внештатный сотрудник я могла бы и вовсе его не получить.

Войдя в кабинет, я бросила кожаную куртку и сумку на стоящий в углу стул и сняла крышку со стаканчика с кофе. Затем села за стол и развернула две нью-йоркские газеты, которые купила по дороге в киоске.

«Загадочная смерть няньки медиазвезды». Это было в «Дейли ньюс». Заголовок располагался на самом верху, как транспарант, во всю ширину страницы. В свою очередь, газета «Нью-Йорк пост» отвела происшествию в доме Кэт целую страницу и заголовок дала куда более возмутительный: «Няня найдена мертвой в подвале дома главного редактора крупного журнала». Ниже был помещен снимок Кэт, бегущей по улице с совершенно измученным видом. Судя по тому, что снимок был по меньшей мере годичной давности, его взяли из фотоархива, но можно было подумать, что корреспондент «Пост» застукал Кэт, когда та убегала из полицейского участка.

В обеих газетах, уже не на первой странице, было продолжение, но с весьма скудными подробностями, в обеих статьях намекали на передозировку наркотиков. Наткнувшись на несколько клишированных фраз типа «Миссис Джонс глубоко опечалена» и высказываний «представителей по связям с прессой», я поняла, что после моего ухода пиарщицы потрудились вовсю. В обеих газетах были помещены фотографии дома Джонсов, а в «Дейли ньюс» была еще и парадная фотография Кэт. На этом снимке у нее был довольно сексапильный вид, волосы выглядели, как никогда, светлыми и пышными, а губы неправдоподобно пухлыми. В самом сочетании парадной фотографии со статьей о смерти было нечто кощунственное. С таким же успехом можно было бы дать заголовок «Моя нянька только что умерла, но я не прочь потрахаться».

Судя по тому, что писали в газетах, после моего ухода от Кэт ничего существенного обнаружено не было, а если и было, то с прессой этой информацией пока не поделились. Со мной тоже.

Накануне вечером я долго бродила по Ист-Виллидж и вернулась домой около пяти часов. Я была на взводе от выпитого кофе и вдруг почувствовала непреодолимую потребность с кем-нибудь пообщаться. Я начала обзванивать знакомых, но минут через пятнадцать мне стало ясно, что, поскольку я заранее ни с кем не договорилась, вытащить никого не удастся. Даже Лэндон, мой семидесятилетний сосед, часто служивший мне палочкой-выручалочкой, куда-то подевался. Обычно я заранее расписываю воскресный вечер, ко на этот раз по глупости ничего не запланировала, надеясь, что Кайл проснется в воскресенье утром в моей постели и не захочет со мной расстаться до следующего утра. Сидя у телефона, я представила, как он швартуется где-нибудь на Лонг-Айленде и с последними лучами заката трахает какую-нибудь девицу на Палубе своей яхты.

Поскольку мне не удалось найти компанию, чтобы сходить пообедать, пришлось искать другой способ не представлять себе ежеминутно зеленые махровые полотенца, покрытые засохшей блевотиной. Я как-то спросила у одной женщины, служившей в полиции Далласа и расследовавшей самоубийство, как ей удается переживать ужасы, которые она постоянно видит на работе. Она сказала, что старается создать вокруг себя «мир прекрасного». Я не была уверена, что ее способ сработает со мной, но решила попробовать. Я поставила диск Моцарта и съела салат, запив его бокалом каберне. Потом я приняла ванну с лавандовым маслом, подложив под голову свернутое полотенце и приглушив свет.

Я отмокала в ванне почти час, но чем дольше лежала, тем хуже себя чувствовала. Начать с того, что мои эмоции, которые раньше как бы заморозились, начали постепенно оттаивать, и меня охватила тоска. Хайди умерла такой молодой, умерла одна, с ней не было никого, кто мог бы ей помочь. Кроме того, мои мысли то и дело возвращались к Кэт и Джеффу. Я задавалась вопросом, все ли в порядке с их браком. У Кэт, конечно, очень ответственная и напряженная работа, но для нее отказаться от поездки с семьей в загородный дом в Литчфилде ради какого-то кинофестиваля — это примерно то же самое, что для другой девушки заявить парню, что в субботу вечером она не сможет с ним встретиться, потому что ей нужно состригать катышки со старого свитера. Когда Джефф только приехал, он утешал Кэт, но по мере того как шло время, мне показалось, что он становился все более отчужденным. А ведь поддержка мужа Кэт сейчас очень нужна. Если Хайди умерла от передозировки наркотиков, репортеры не дадут им покоя.

После ванны я позвонила Кэт. Я не надеялась, что полиция успела уже многое им сообщить, но хотела узнать хотя бы то, что удастся. У Кэт сработал автоответчик, по-видимому, они с Джеффом решили фильтровать звонки. Я устроилась в гостиной и попыталась читать. Как я и сказала Кайлу, квартира отошла мне два года назад, после моего брака, безвременно скончавшегося в возрасте восемнадцати месяцев. Квартира у меня с одной спальней и отдельной большой гардеробной, которую я переделала в кабинет, но зато у меня есть балкон и великолепный вид на крыши Ист-Виллидж. Я считаю квартиру своим убежищем. Многие удивляются, как это при нью-йоркских ценах на недвижимость мой бывший оставил мне ее, но его тогда волновали совсем другие проблемы, а именно — как сбежать из города и от карточных долгов.

В девять часов я снова попробовала связаться с Кэт, в пятнадцать минут одиннадцатого — опять, но оба раза наткнулась на автоответчик. Меня возмущало, что Кэт мне не перезванивает. Ради нее я вскочила с постели ни свет ни заря, примчалась к ней, а теперь она от меня отгородилась. Но, если разобраться, этого мне и следовало ожидать. История со смертью Хайди, вероятнее всего, обернется кризисом пиара, рабочей ситуацией, а по таким вопросам Кэт ко мне за помощью не обращается. Для этого Господь создал энергичных барракуд типа Лесли. А может быть, Кэт просто очень устала.

Около полуночи я взяла книжку и легла в кровать, надеясь, что мне удастся уснуть. После развода у меня развилась довольно противная бессонница, чаще всего в форме, которую называют ранним окончательным пробуждением. То есть я благополучно засыпаю, но часа в два или три ночи просыпаюсь и уже не могу заснуть. Но в этот раз мне не удавалось даже заснуть. В конце концов я включила телевизор и стала смотреть документальный фильм, но он оказался не таким занудным и усыпляющим, как я надеялась. Когда я в последний раз смотрела на часы, они показывали 2.22.

После того как я прочитала обработанные пиарщицами статьи о смерти Хайди, мне, конечно, очень хотелось поговорить с Кэт, но я решила, что оставила уже достаточно сообщений на ее автоответчике. К тому же ей рано или поздно все равно придется со мной связаться, хотя бы затем, чтобы предупредить, как себя вести, если мне позвонят из газет. Поэтому я решила для разнообразия заняться своими прямыми обязанностями. Я достала из сумки несколько папок и общую тетрадь. В последние годы я специализируюсь в основном на криминальных драмах, но могу взяться и за какую-нибудь другую историю, если в ней есть некая интрига или нечто загадочное. Моя последняя статья, которую я должна сдать через четыре недели, подпадает под эту категорию. Я рассказываю о довольно бедном семействе из пяти человек, живущем в Олине, штат Нью-Йорк, которое стало подозревать, что в их доме действует полтергейст. Если они, например, выходили из комнаты на несколько минут, то, вернувшись, обнаруживали, что либо мебель передвинута, либо с кровати сброшены подушки, а один раз были даже содраны обои со стены. Случалось, по их словам, что чья-то невидимая рука подбрасывала в воздух разные предметы.

Об этой истории я узнала из небольшой газетной вырезки, которую мне прислал один друг, живущий на западе этого штата. (Надо сказать, что у меня по всей стране есть друзья и родственники, которые регулярно присылают мне всякую забавную информацию.) В этой истории не было трупов со следами удушения, никто не исчез бесследно, но все же она меня заинтересовала, и когда я предложила написать об этом в «Глянец», Кэт сразу согласилась.

Несколько недель назад я съездила на своем джипе в Олин и провела два дня с семейством Кейз. Не могу сказать, что я вернулась от них, уверовав, что на дом напала нечистая сила, но, с другой стороны, я так и не поняла, кто устраивал эти представления — сами родители или кто-то из детей. На второй день над моей головой пролетела мягкая игрушка. В это время в комнате находились несколько человек, включая двенадцатилетнюю Марки, но я не смогла определить, кто это устроил.

В начале следующей недели я поговорила по телефону с так называемым парапсихологом, к которому обращалось это семейство. Его заключение таково: никакого полтергейста нет, а все эти чудеса вызваны телекинетической энергией, которой обладает неулыбчивая, а иногда и просто угрюмая Марки.

— В девяноста девяти процентах случаев перемещение предметов вызывает девочка, находящаяся в переходном возрасте или переживающая сильный стресс, — терпеливо объяснял он мне. — Гормональные изменения создают электрокоматическую энергию. А затем, понимаете ли, девочка, сама того не сознавая, выбрасывает сгусток этой энергии по спиральной траектории, и именно это заставляет предметы двигаться, взлетать в воздух и падать.

На расшифровку записи интервью, которое я взяла в пятницу, у меня ушло минут сорок пять. Мне предстояло пообщаться еще с несколькими людьми, в частности с профессором детской психологии из Джорджтауна, который в этом месяце приехал в Нью-Йорк и собирался летом прочитать курс лекций в здешнем университете. Этот профессор считал парапсихологов шарлатанами, и у него имелась собственная теория, объясняющая странное поведение неодушевленных предметов.

Через час напряженной работы мои мозги забуксовали. Я никак не могла отвлечься от мыслей о Хайди. Не выдержав, я сняла трубку и набрала внутренний номер Кэт. На звонок ответила Одри, помощница Кэт, и объяснила, что Кэт в офисе нет и не ожидается.

Тогда я пролистала блокнот и нашла рабочий телефон доктора Пола Петрочелли, заведующего отделением скорой помощи в небольшой больнице в пригороде Бостона. Я познакомилась, когда брала у него интервью. Он тогда лечил изнасилованную девушку, о которой я писала. С тех пор Пол давал мне информацию и для других статей. По его телефону мне ответили, что он занят и не может подойти, поэтому я оставила для него сообщение.

Мне захотелось кофе. Я взяла чистую чашку и решила прогуляться до офисной кофеварки. Мой кабинет находится практически напротив отдела моды, и как только я вышла в коридор, то сразу увидела Сашу из отдела моды, она стояла в дверях своего отдела. Саша — жгучая брюнетка, сегодня на ней был тонкий розовый свитер, коричневые брюки, сидящие низко на бедрах, и диадема. В руках она держала огненно-оранжевую туфлю на высоченном остром каблуке. Под ее надзором несколько стажерок и ассистенток, которым я на вид дала бы лет по четырнадцать, паковали огромные чемоданы с одеждой из осенней коллекции. Я остановилась у двери и спросила:

— Куда-нибудь уезжаешь?

С девицами из отдела моды я почти не знакома, у них там сплошь экзотические имена: Тара, Таня, Тамара и прочее в таком духе, но с Сашей мы временами вступаем в непритязательные разговоры, поскольку наши двери находятся по соседству.

— Да, на этой неделе у нас будут съемки в районе Палм-Спрингс, — радостно сообщила Саша.

Мне показалось, что губы у нее стали полнее, чем когда я видела ее в прошлый раз. «Одно из двух, — решила я, — либо она сделала инъекцию коллагена, либо ее укусила в губу пчела».

— В пустыне?

— Да. Там прекрасное освещение, просто прекрасное!

Она бросила туфлю в открытый чемодан.

Я продолжала свой путь по коридору в сторону кофеварки, проходя мимо других кабинетов. В этот час редакторы обычно говорили по телефонам, сидели за компьютерами или слизывали пенку со своих каппучино, но сегодня почти все кабинеты пустовали. Пока я наливала себя кофе, кто-то окликнул меня по имени. Я оглянулась и увидела, что в мою сторону поспешает Полли Дейвенпорт. Хотя Полли как ответственный редактор формально является моей начальницей в «Глянце», это не помешало нам стать приятельницами, вместе перекусывать бутербродами или суши и жаловаться друг дружке, как тяжело живется в Нью-Йорке разведенке тридцати с чем-то лет.

— Доброе утро, — сказала я, — куда все подевались?

– Мм, – заворочался за пазухой негра третий номер. Как же! Только его мнения и не хватало.

Долго мы шли. Добрые монстры показывали нам дорогу и на прощанье чертили в воздухе за нашими спинами пятиглавые кабалистические звезды. Выносили из разрушенных домов последнее мясо без соли. И все желали только одного, поскорее избавиться от кровожадного, ненасытного, точного на руку Директора.

Непосредственное начальство мы обнаружили на единственном уцелевшем во всем Лабиринте здании стадиона.

Директор, зажав под мышкой окровавленную бензопилу, принимал парад.

Стройными рядами проходили мимо нашего Директора монстры. Летели над нашим Директором огнедышащие ящуры. Проплывали мимо Директора морские чудовища в автономных аквариумах.

– Кто шагает дружно в ряд? – голосил впередиидущий монстр с зажатым в лапах черным флагом.

– Виртуальный наш отряд! – отвечали чеканящие шаг чудовища с острыми когтями и здоровыми такими клыками.

– Кто шагает дружно в лапу? – снова впередиидущий.

– Поздравлять идем мы папу! – общий хор.

Равняясь с Директором впередиидущий задирал древко, и вся толпа дружно скандировала:

– Да здравствует папа, Директор Болота. Похож на могучего он бегемота!

Директор улыбался и нажимал на газ автоматической бензопилы, отчего у монстров мгновенно вставала дыбом шерсть, и тянулись лапы к вискам.

– Красиво ходят, – с некоторой завистью заметил второй номер.

Красиво, то красиво. Да только несколько тысяч чудовищ разных цветов и форм, сконцентрированных в одном, мелко населенном людьми месте, не внушают уверенности в завтрашнем дне.

Озираясь по сторонам, как бы какой дурень не забыл, что он находится на строевом смотре, мы приблизились к Директору. Непосредственное начальство очень обрадовалось нашему появлению и на радостях немедленно пообещало каждому, включая и спящему третьему номеру, отдельный микрорайон Лабиринта в вечное пользование.

– Подождите немного, – орал Директор, размахивая бензопилой, – Мы еще устроим образцово показательное общество. Проведем олимпийские игры, введем поголовно насильственное обучение грамоте. И свет в каждый дом. И счастье каждому монстру.

Бесшабашный американец, пользуясь тем, что он в Болоте негр, а значит и взятки гладки, напомнил Директору, что в Лабиринте положено мочить всех подряд, а не свет в отдельные чудовищные семьи проводить.

И случилось странное. Директор нерешительно затоптался на месте, заглушил пилу и задумался над словами простого американского фермера.

Плохому спасателю, как известно, мешает нерешительность и отсутствие практики.

Монстры всем скопом, а также отдельно взятые несознательные чудовища, почувствовали своей виртуальной шкурой, что власть Директора пошатнулась. Стройные ряды сбились, послышался негромкий пока ропот. И вот уже несколько отрядов, построившись квадратом, выкинули в небо Болота флаг вооруженного мятежа.

Директор, все еще находящийся в возбужденном трансе, постарался восстановить пошатнувшиеся эшафоты человеческой власти:

– В Сибирь! – оскалив вставные челюсти вопил он, словно на скрипке играя бензопилой, – Всем упасть и отжаться!

Некоторые монстры, действительно, упали с и стали старательно отжиматься.

Но это был, как оказалось, только временный успех. Плотные ряды обитателей Лабиринта смешались и монстры, сбивая друг друга с лап, бросились на Директора. А может быть и на нас. Мы ведь как бы рядом оказались. Все ведь не объяснишь, что случайно.

– До последней капли виртуальной крови, – прошептал Директор, выставляя на наступающих заведенную бензопилу, – Приготовьтесь, спасатели. Все, как один.

Убил бы старика, если б не любил.

А впрочем, какая разница. Судя по часам, мы в Лабиринте уже два часа. Плюс обратная дорога. Директор труп, а мы случайные жертвы, не выполнившие задание.

– Второй номер! Буди Герасима. Помощи от него мало, но может, у кого какую-нибудь лишнюю деталь отгрызет. И то помощь.

Мы встали треугольником и приняли бой.

Прицельными выстрелами из спаренных рогаток я сбивал первые ряды наступающих, и краем глаза наблюдал, как Боб, сверкая потным черным телом исправно крушит чудовищ с правого фланга. Директор неплохо орудовал бензопилой с левого. Где только научился? Проснувшийся, наконец, Герасим, носился за своим хвостом в центре треугольника и всячески поднимал наш боевой дух.

Но силы были не равны. Атакующие, не сумев взять нас голыми руками, сбегали за тяжелым оружием и открыли по нам беспорядочный беглый огонь на поражение.

– Вот и все, – дожидаясь своей пули, прошептал я, – Простите Директор, что не вытащили вас из Болота.

Со стороны входа на стадион послышался удивленный вой монстров и сквозь их плотные ряды, моргая крошечными фарами и гудя одиноким сигналом, медленно, но неотвратимо, ползла к нам странная конструкция на четырех колесах. На спине здоровый ящик для песка. Впереди крошечная кабинка, над кабинкой два железных штыря. На штырях полощется полотнище, на котором написано «Танки Болота не боятся».

Подавив приличное количество наступающих, странная конструкция на время ослабила их натиск и, элегантно подняв тучу пыли, затормозила рядом с нами.

– Командор! – проквакала странная конструкция, – Я решила, что без меня вам будет тоскливо?

– Милашка! – почти нежно прошептали мы, – А чего такая грязная?

Ничего не ответила спецмашина подразделения 000 за номером тринадцать впервые в истории человеческой цивилизации сумевшая уйти в виртуальность. Так уж в спецмашинах устроено – что бы ни расходовать зря энергию, не отвечать на глупые вопросы. И так всем понятно, что это не грязь. А то, из чего делают пластиковый цемент.

– Грузитесь, граждане спасатели, время дорого, – проквакала слегка пованивающая конструкция, ради нас побывавшая черт знает где.

Это было спасение. До Нового года оставалось еще три минуты. Если мы за эти три минуты успеем выбраться, то….

Тяжелый огненный снаряд, посланный неопытной рукой монстра, разорвал на части грудь радостно улыбающегося Директора. Его горячее сердце, а также большая часть внутренностей, улетели с шальным снарядом дальше по намеченной траектории. Директор покачнулся, упал на наши руки и тяжело вздохнул остатками не разнесенных в клочья легких:

– Я умираю! – хрип наполнил его горло, – Я славно пожил. Вы не увидите такой жизни. Эх, вы, бедняги….

Завыл третий номер. Задрожали толстые губы у негра. И только я остался спокоен, словно командир подразделения 000.

– Раненых в дурно пахнущую конструкцию! – зычно закричал я, – Всем грузиться в ящик! Пленных не брать!

Милашка в виртуальном обличии, зачем-то выпустив из зада облако сильно загазованного воздуха не пригодного для дальнейшего употребления, рванула прямиком на наступающие ряды монстров.

Над нами свистели снаряды, проносились огненные шары и различные режущие предметы.

Мы клацали на кочках зубами и тихо ругали Милашку за отвратительную амортизацию.

– Майор Сергеев! – позвал меня умирающий Директор.

Хватаясь за борта, я переполз поближе к начальству, который покоился на коленях открыто рыдающего негра.

– Майор Сергеев по вашему приказанию прибыл, – доложился я и из уважения к смертельной ране начальника отдал честь.

– Слушай внимательно, Сергеев! – Директор все время захлебывался собственной кровью и икал, поглядывая на отсутствующее сердце и прочие внутренности.

– Слушаю. И сделаю все, что положено в таких случаях. Выполню вашу последнюю волю. Похороню на высокой круче, средь берез. И чтобы видна была Волга– матушка.

– Нет больше Волги, – Боб, оказывается, знал гораздо больше, чем положено простому сотруднику подразделения 000, – Загнали в трубы и пустили вспять. Зачем вы так с ним, командир?!

От драки в ящике для песка нас удержал только здравомыслящий третий номер.

– Мм, – сказал он и лизнул Директора в застывающее лицо.

Директор сплюнул собачью слюну и повернулся ко мне:

– Сергеев! – Директор прислушался, не застучит ли вдруг вырванное с корнем сердце. Не застучало, – Сергеев! Сними с души моей невыносимый груз. Ты не майор Сергеев. Ты сын мой!

«Обана!» – подумал я.

– Обана – сказал я вслух.

– Не перебивай меня, – захрипел Директор. Теперь вроде бы, как и отец, – Это не все. Роберт! Прости меня старика. В молодости ездил я в Америку на практику. Нагрешил я там. Ты сын мой, Роберт!

«Обана!» – подумал я во второй раз.

– Обана! – черная челюсть второго номера отвисла практически до груди, – Я знал! Я знал!

– Не перебивайте меня, – закашлялся Директор. Уже как бы отец двоих детей, – Герасим! Тьфу, ты, собачья морда. Прости и ты меня. Молод я был, горяч. Ты сын мой старшенький.

«Обана!» – переглянулись мы с братом Робертом.

– Мм, – завилял хвостом третий номер. Собакам иначе радость показывать не полагается. Да и нечем больше.

– Папа! – закричали мы все вместе, – Не умирай, папа!

Но Директор уже закатил глаза и перестал щупать рукой отсутствующие внутренности.

До Нового года оставалось меньше минуты.

– Прорвемся, – твердо сказала Милашка и прибавила обороты.