А я только хотел ножкой топнуть.

Для людей же, бывших в камере, было то, что старик громко хрипел предсмертным хрипом, и сосед его проснулся и разбудил других; и когда хрип кончился и старик затих и похолодел, товарищи его по камере стали стучать в дверь.

Директор посмотрел пристально так, потом резко качнулся вперед и обнял меня крепко-крепко:

Вахтер отпер дверь и вошел к арестантам. Минут через десять два арестанта вынесли мертвое тело и понесли его вниз в мертвецкую. Вахтер вышел за ними и запер дверь за собою. Коридор остался пустой.

– Прощайте, майор Сергеев. Надеюсь, я вас больше никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах.

Видя, что я собираюсь открыть рот и поинтересоваться ближайшей перспективой в наших отношениях, Директор полез за пистолетом.

«Запирай, запирай, — подумал Меженецкий, следивший из своей двери за всем, что делалось, — не помешаешь мне уйти от всего этого нелепого ужаса».

Достал он его, или нет, не видел. Я уже бежал к Милашке. Следом торопливо дышали в спину второй и третий номера.

Меженецкий не испытывал уже теперь того внутреннего ужаса, который до этого томил его. Он весь был поглощен одной мыслью: как бы что-нибудь не помешало ему исполнить свое намерение.

Перепрыгивая через ступени парадного эскалатора, я заскочил в кабину, и тут же дал команду спецмашине немедленно покинуть опасный район. Милашке, не глушившей ядерные топки, оставалось только крутануться на месте и, дождавшись полной усадки экипажа, сорваться с места.

С трепещущим сердцем он подошел к вязанке дров, развязал веревку, вытянул ее из-под дров и, оглядываясь на дверь, понес к себе в камеру. В камере он влез на табуретку и накинул веревку на отдушник. Связав оба конца веревки, он перетянул узел и из двойной веревки сделал петлю. Петля была слишком низко. Он вновь перевязал веревку, опять сделал петлю, примерил на шею и, беспокойно прислушиваясь и оглядываясь на дверь, влез на табуретку, всунул голову в петлю, оправил ее и, оттолкнув табуретку, повис…

– Как таких людей допускают до руководящих постов? – в своем правом кресле второго номера американец был безудержно храбр и отважен, – Командир, разве это порядок? Куда смотрит ваша русская общественность? Где, в конце концов, наш профсоюз? Мы же могли безвременно и окончательно!

Только при утреннем обходе вахтер увидал Меженецкого, стоявшего на согнутых в коленях ногах подле лежавшей на боку табуретки. Его вынули из петли. Прибежал смотритель и, узнав, что Роман был врач, позвал его, чтобы оказать помощь удавленнику.

– Послушай Боб, – я повернулся в сторону американца, – Послушай и запомни. Россия, не Америка. Здесь за тебя, кроме тебя самого, никто заступаться не станет. Ни профсоюзы, ни общественность. Ни даже женсоветы, которые мы разогнали лет пятьсот назад. Директор прав. Мы во всем виноваты. Сами. Почему посторонние в спецмашине?

Были употреблены все обычные приемы для оживления, но Меженецкий не ожил.

Боб изобразил на лице недоумение.

Тело Меженецкого снесли в мертвецкую и положили на нары рядом с телом старика раскольника.

– Впервые в жизни, командир.

– Герасим, твоя работа?

Что я видел во сне…

Третий номер тактично промолчал. В последнее время он не часто баловал нас своими нужными разговорами. Все больше гулял по отсекам спецмашины. Может быть даже с пингвином, которого пригрел на Милашке по просьбе Директора. И, может быть, слишком много разговаривал с глупой птицей. Вот она и сошла с ума.

– Второй номер! – я натянул на макушку подаренную друзьями связь-тюбитейку и настроился на общую волну. Одно дело отдавать приказы лично, совсем другое через Милашку. Уж она то старательно проверит, выполнен тот или иной приказ, – Командир в кабине! Приказываю! Немедленно очистить спецмашину подразделения 000 от нежелательных посторонних объектов. Третьему номеру оказать всяческое содействие.

Боб и Герасим, слыша в моем голосе желание покомандовать, бросились исполнять приказ. На шестом в первом ряду мониторе показалась обиженная спина пингвина, которого спихнули с эскалатора. Глупая птица, бросив в лицо второму и третьему номеру грязные упреки, развернув коротенькие крылья, засеменила к все еще размахивающему руками Директору. Пусть теперь друг с другом разбираются, да конечностями машут.

I

– Выполнено, командир, – американец демонстративно обтер руки о заднюю часть парадного комбинезона, что являлось грубейшим святотатством над формой спасателя. Но наказать, словом или делом янкеля не поднялась рука. В чем-то Боб, несомненно, прав. Если всякий, кому не лень, будет стрелять в спасателей подразделения 000, то к концу столетия нас вообще может не остаться.

– Боб. Герасим. У меня не очень хорошие новости, – я дождался, пока второй и третий номер рассядутся на свои места, и включил центральный экран, – Похоже, что Директору, понадобились мальчики для битья.

— Она как дочь не существует для меня; пойми, не существует, но не могу же я оставить ее на шее чужих людей. Сделаю так, чтобы она могла жить, как она хочет, но знать ее я не могу. Да, да. Никогда в голову не могло прийти что-нибудь подобное… Ужасно, ужасно!

– А что такое «мальчики для битья»? – поднял руку американец.

– Герасим, объясни, – попросил я, видя, что третий номер готовится уйти в глубокую дрему.

Он пожал плечами, встряхнул головой и поднял глаза кверху. Говорил это шестидесятилетний князь Михаил Иванович Ш. своему младшему брату, князю Петру Ивановичу, пятидесятишестилетнему губернскому предводителю в центральном губернском городе.

– Мм, – коротко определил значение словосочетания умный Герасим.

– Ясно, – кивнул Боб, – Что-то вроде русских индейцев.

Разговор происходил в губернском городе, куда приехал старший петербургский брат, узнав, что бежавшая из его дома год назад тому дочь поселилась с ребенком в этом самом городе.

– Вроде того, – согласился я, – Только с большим кругом полномочий. Посмотрите сюда. Видите в углу экрана букву «ны»? Это значит, что дело пахнет керосином.

– А что такое «пахнет керосином»? – непонятливость Боба слегка раздражала, но я, помня, в каких условиях воспитывался американец, не стал злиться.

– Герасим!

Князь Михаил Иванович был красивый, бело-седой, свежий высокий старик с гордым и привлекательным лицом и приемами. Семья его состояла из раздражительной, часто ссорившейся с ним из-за всяких пустяков, вульгарной жены, сына не совсем удачного, мота и кутилы, но вполне «порядочного», как понимал отец, человека, и двух дочерей, из которых одна, старшая, хорошо вышла замуж и жила в Петербурге, и меньшая любимая дочь Лиза, та самая, которая почти год тому назад исчезла из дома и только теперь нашлась с ребенком в дальнем губернском городе.

– Мм, – встрепенулся Герасим.

– Ясно, – улыбнулся янкель, – Разбавленное виски.

– И если мы не выполним это задание, то нам вкрутят гайки по первое число.

Князь Петр Иванович хотел спросить брата; как, при каких условиях ушла Лиза, кто мог быть отцом ребенка, но не мог решиться спросить. Еще сегодня утром, когда жена Петра Ивановича стала выражать сочувствие деверю, князь Петр Иванович видел, какое страдание выразилось на лице брата и как он старательно скрыл то страдание под выражением неприступной гордости и стал расспрашивать невестку о цене ее квартиры. За завтраком, при всех семейных и гостях, он, как всегда, был ядовито и остроумно насмешлив. Со всеми, кроме детей, с которыми он был как-то почтительно ласков, он со всеми был неприступно надменен. И притом был так естествен, что все как будто признавали за ним право быть надменным.

– А…?

– Гера!

Вечером брат составил ему партию в винт. Когда он ушел в приготовленную ему комнату, он только что взялся вынимать фальшивые зубы, как в дверь слегка постучались двумя ударами.

– Мм.

– Понятно. Разобрать железнодорожные пути «Нью-Йорк – Чикаго».

— Кто там?

– А теперь, друзья, краткое введение в курс задания. Второму номеру прекратить задавать вопросы. У нас, как всегда, мало времени. Милашка, включи дополнительную информацию по вызову.

Спецмашина подразделения 000 за номером тринадцать послушно заполнила пространство мониторов мелкими строчками, столбцами цифр, кривыми и где-то даже прямыми.

— C\'est moi, Michel[31].

– Что мы имеем, – ознакомление с первичными данными о характере вызова может много рассказать о предстоящей работе, – А имеем, мы не слишком приятные вещи. На пересечении одного из центральных проспектов сломалась машина супруги нашего глубокоуважаемого Директора. Прокол всех восьми колес.

Боб раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но я его остановил. Перебивать командира на полуслове может только сам командир.

Князь Михаил Иванович узнал голос невестки, поморщился, вставил назад зубы и проговорил про себя: «Чего ей нужно», и громко:

– Срочно вызванная группа специалистов с завода скорой технической помощи сделать ничего не смогла. Есть жертвы среди группы специалистов.

– Мм? – вопрос третьего номера прозвучал по существу. Мне и самому было интересно, как можно проколоть сразу все восемь колес.

— Entrez[32].

Скупые строчки информации заполнили четвертый и пятый мониторы в шестом ряду. Если верить специалистам завода технической помощи, машина супруги Директора сначала проколола одно колесо. Заменили. Проехала пару метров. Еще прокол. Заменили. Еще три метра. Следующий прокол. Менять не стали. Запаски кончились. Два метра. Сразу три прокола. Подцепили на буксир. При трогании с места взорвались четыре колеса. После чего специалисты завода технической помощи поспешно ретировались, оставив на проспекте нескольких своих сотрудников, с которыми весьма красноречиво поговорила супруга Директора нашей Службы.

– Таким образом, – подвел я черту, – Нам предстоит работать с одной из самых одиозных фигур нашей столицы. Плюс восемь проколотых колес. Командир готов выслушать предложения команды.

Невестка была тихое, кроткое существо, безропотно покорявшаяся мужу, но чудачка, как ее называли (некоторые считали ее даже дурочкой), хотя и хорошенькая, всегда растрепанная, неряшливо, небрежно одетая, всегда рассеянная и с самыми странными, неподходящими к предводительше, неаристократическими мыслями, которые она вдруг выражала к удивлению всех, и знакомых и мужа.

Американец, жутко вспотев, вытащил значок спасателя, удостоверение спасателя, корочки спасателя, нашейную табличку спасателя, именной пистолет спасателя и выложил все это нехитрое добро на приборную доску.

– Я ухожу, – сказал он, – Простите меня, командир. Но такая работа не по мне. Я слишком молодой, чтобы рисковать жизнью в таких количествах. Свой запас из личного сейфа я оставляю вам. Пользуйтесь. Хотя нет, заберу. Все равно он вам больше не понадобиться.

— Vous pouvez me renvoyer, mais je ne m\'en irai pas, je vous le dis d\'avance[33], — начала она свою речь с свойственной ей нелогичностью.

– Мм, – это, кто не понял, Герасим решил высказаться. Кстати, мог бы сделать это не зевая, – Мм.

— Dieu preserve[34], — отвечал деверь, с своей обычной, несколько преувеличенной учтивостью подвигая ей кресло. — Ça ne vous dérange pas?[35] — сказал он, вынимая папиросу.

– А кровать с собой черта с два я тебе отдам, – вскипел я, – Вы что, сговорились? Кого испугались? Подумаешь, жена Директора. Да мы этих жен! Но дело не в этом. Там, на дороге, терпит бедствие человек. Человек! Хоть и женщина. И мы обязаны! Мы должны! У нас, в конце концов, нет другого выхода. Боб, ты думаешь, Директор позволит тебе свалить из столицы просто так?

— Вот что, Мишель, я не буду говорить ничего неприятного, я только хотела сказать об Лизаньке.

– Что такое свалить? – когда американец сильно волнуется, то совершенно забывает некоторые русские слова.

Михаил Иваныч вздохнул, очевидно от боли, но тотчас же справился и, улыбаясь усталой улыбкой, сказал:

– Скальп отрежет, – опередил я Герасима, – По самые американские уши. А ты, Гера! Забыл, как на День Независимости пил с Директором на брудершафт и клялся ему в дружбе? Утопиться обещал, если клятву не выполнишь.

— Разговор с тобой может быть для меня об одном предмете, именно о том, о котором ты хочешь говорить, — сказал он, не глядя на нее и, очевидно, избегая даже названия предмета разговора.

Второй и третий номера пристыженною молчали. Зря я на них кричу. И зря носы ребятам разбил. Кровищи-то на пол накапало. Но по другому в данной ситуации поступить не могу. Честь мундира и все такое.

Но толстенькая, кругленькая, миловидная невестка не смутилась и, тем же добрым, умоляющим взглядом своих голубых глаз продолжая смотреть на Михаила Ивановича, сказала, так же, и еще более, чем он, тяжело вздыхая:

– Считаю ваше молчание согласием оказать немедленную помощь пострадавшей. Да?!

Команда вздрогнула и торопливо закивала. Согласны, еще как согласны.

— Мишель, mon bon ami[36], пожалейте ее. — Она, как всегда говоря с деверем, сбивалась на «вы». — Ведь она человек.

– Милашка! Командир на связи! Ты чего плетешься, словно инвалидная ядерокаляска. Или с тобой тоже проф беседу провести. Про свалки и автогены.

— Я никогда не сомневался в этом, — с неприятной улыбкой отвечал Михаил Иванович.

Спецмашина подразделения 000 за номером тринадцать, изрыгнув из ядерных топок изрядное количество нейтрино и выбросив в окружающий воздух недопустимое количество сжиженной переработки, рванула по проспекту на всех порах. Даже не забыла дежурный оповеститель включить. Это штука такая интересная, мы ее обменяли у археологов на списанный грейдер. Двухметровый домик, из которого выползает железный человечек и колотит кувалдой по шестиметровой рельсе. Я и говорю, практически даром старинный экспонат достался.

— Она дочь.

– Командир, – Боб, виновато опустив голову, топтался рядом, – Извини, командир. Не повторится такого больше. Смалодушничал. Струсил. Запаниковал.

— Была. Да. Но, милая Алин, к чему эти разговоры?

– Ничего, второй номер. В нашей трудной работе паника иногда тоже случается. Я ж тебя понимаю. И не осуждаю.

— Мишель, милый, повидайте ее. Я хотела сказать вам только то, что тот, кто виноват во всем…

Американца, действительно, понять было можно. На его исторической родине пару сотен лет назад был принят единый закон, запрещающий лицам женского пола управлять любым наземным, подводным, воздушным и космическим транспортом.

– Как там… Женщина за штурвалом, потенциальная угроза обществу?

Князь Михаил Иванович вспыхнул, лицо его стало страшно.

– Так точно, командор. За нарушение пожизненная ссылка на подземные фабрики шампиньонов.

— Ради бога, не будем говорить. Довольно я перестрадал. Теперь ничего нет для меня, кроме желания поставить ее в такое положение, чтобы она никому не была в тягость, чтобы ей не нужно было входить ни в какие сношения со мной, чтобы она могла жить своей отдельной жизнью и мы с семьей своей жизнью, не зная ее. Я не могу иначе.

– В этом отношении вы, американцы, молодцы, – похвалил я далекую Америку, – Эмансипейшен нужно душить в самом зародыше. Вот мы, русские, в свое время не придушили, как завещал древний мудрец по имени Отелло, и что в итоге? Дороги загружены, аварийность повышена. Была б моя воля, я бы этих за эти ни на одну эту не подпустил.

– Мм, – совершенно не к разговору влез Герасим, который от сильной тряски никак не мог впасть в рабочее состояние.

— Мишель, все «я». Ведь она тоже «я».

– Да! – радостно заулыбался янкель, – Лошади у нас, действительно, самые лучшие в мире. Вы знаете, командир, что порода чистокровных скакунов, выпускаемая конезаводом «Мерседес» постоянно берет все призы на всех скачках?

– Твоя Америка только и может, что кобыл на конезаводах разводить, – обгоняя скоростную модель «Большая – Ока-Вишня», заметил я, – Кобыл, да еще этих, которых вы в баскетбол заставляете играть. И вообще, второй номер, мне надоели ваши вечные разговоры о политике. Займите свое место.

— Это несомненно, но, милая Алин, пожалуйста, оставим это. Мне слишком тяжело.

Боб, слегка обиженный за историческую родину, занял свое место. Минуты две наблюдал за дорогой, потом от скуки вытащил из личного сейфа старинный лазер-граммофон, вставил поцарапанный тусклый блин и накрутил динамо. Кабину заполнил шуршащий звук, как от несмазанных задних ворот Милашки. И, из растрескавшейся квадро-трубы, вырвался на волю голос в сопровождении одного ансамбля. Краткое содержание.

Александра Дмитриевна помолчала, покачала головой.

«Один, весьма умный и талантливый товарищ в минуты творческой активности чесал голову. Он, товарищ, думал, что в голове у него, кроме посторонних дерево стружечных предметов, есть масса всяческих новаторских идей. И это, действительно, было так. Потому, что в конце первого куплета умному и талантливому человеку даже присудили пулецеровскую премию за гениальную поэму. Во втором куплете шел разговор о не складывающихся рифмах. Заканчивалось повествование тем, что умный и талантливый человек вывел закон, согласно которому творческая продуктивность напрямую зависит от качества и количества потребляемых калорий».

Что было дальше, послушать мы не успели. Лазер-граммофон заскрипел и остановился. Американец вытащил из его нутра синюю батарейку величиной с шестнадцатикилограммовую гирю:

— И Маша (жена Михаила Ивановича) так же смотрит?

– Энерджайзер, – распознал я южно-азиатскую подделку, – Ты в следующий раз наши покупай. Русские. Три года гарантии непрерывной работы. Потом можно сдать в металлолом и получить взамен цветной ядеровизор.

— Совершенно так же.

– Командор! – подали голос внутренние динамики Милашки, – Вам стоит взглянуть на третий в четвертом монитор.

Спутник наблюдения Службы специально для нас передавал картинку перекрестка. Около тысячи машин стояли, уткнувшись друг в друга, образовывая гудящий гигантский крест. В самом центре креста можно было различить ярко красные «жигули-карону».

Александра Дмитриевна пощелкала языком.

– Натворила дамочка дел, – пробормотал я, не желаю дезорганизовывать команду, – Милашка, постарайся подъехать как можно ближе.

Взвывая ревуном, который мы обменяли на три ядерных брикета у смотрителей одного речного маяка, спецмашина осторожно принялась расталкивать пыхтящий транспорт честных налогоплательщиков. От звуков ревуна у особо старых машин замыкало проводку и, то тут, то там из транспорта стали выбегать водители с автономными огнетушителями.

— Brisons là-dessus. Et bonne nuit[37], — сказал он.

– Потише сделай, – попросил я спецмашину. Ревун, конечно, штука хорошая, но уж больно громкая. Когда стану совсем старым, обязательно напишу мемуары, где расскажу, при каких условиях мы его обменяли. Года полтора назад, когда по просьбе историков доставали из речки затопленный клад какого-то древнего завоевателя Налугеона.

Спецмашина плелась слишком медленно. Поэтому мной, как командиром самой лучшей Службы, было принято неординарное решение.

– Третий номер! Остаешься старшим. Мы с американцем доберемся до Объекта самостоятельно. Милашка, подготовить ядерокаты, которые мы выиграли на прошлой неделе у корпорации «Русский квас-тоник».

Но Александра Дмитриевна не уходила. Она помолчала.

Хорошая штука, эти ядерокаты. Компактные, легко сборные. Мы с командой два дня на складе готовой продукции корпорации крышки свинчивали, буквы искали. Заодно и таракана заблудшего поймали.

– Боб, одень броне-комбинезон и проверь личное оружие. В ориентировке сказано, что супруга Директора весьма эксцентричная особа. Только первым не стреляй. Милашка, открывай нижний люк. Выйдем через него. Связь держать постоянно. В случае чего, сама знаешь что делать.

— Петя мне говорил, что вы хотите оставить деньги той женщине, у которой она живет. Вы знаете адрес?

На восьмом во втором мониторе спецмашина красноречиво повертела по сторонам засиженную наглыми чайками гаубицу.

Зажав под одной мышкой ядерокат, под другой чемодан с минимальным набором слесарных инструментов, я спрыгнул в запасной люк. Пролетев три метра, и приземлившись на носки ног, я, как учили в школе спасателей, ловко завалился на бок и перекатился несколько раз через спину. Рядом вертелся второй номер. У янкеля кувыркание получалось не так эффектно. Наверно потому, что он захватил с собой, кроме ядероката и чемоданчика, еще и заплечный мини сейф с едой.

— Знаю.

К нам сразу же стали подбегать честные налогоплательщики, волею судеб оказавшиеся запертыми в этой ужасной пробке. Все они требовали только одного, чтобы здоровая спецмашина подразделения 000 с цифрой тринадцать на борту немедленно убралась из этого района и не перекрывала движения.

Второй номер, лениво жуя калужскую картофельную жвачку, со знанием дела разогнал народ посредством одного только показа каждому из несанкционированных участников марша протеста желтой карточки. Три желтых запоминающих образ карточки и вам автоматически присылается приглашение на трех дневные исправительные работы. Хорошо, что янкелю не доверили красную карточку. Одно ее предъявление и честный налогоплательщик лишался права самостоятельно определять свой распорядок дня на долгих три года, три месяца, три недели и три дня.

— Так не делайте это через нас, а съездите сами. Вы только посмотрите, как она живет. Если вы не захотите видеть ее, то наверное не увидите. Его там нет, никого нет.

Мы разложили ядерокаты и покатили к центру перекрестка, ловя на себе завистливые взгляды тех, кто никогда в жизни не выигрывал ядерокаты от концерна «Русский квас-тоник».

– Второй номер! – я поправил связь-треуголку, – При контакте с Объектом возьмете на себя отношение устного характера. Пообщайся с гражданкой, поговори о жизни, сними отпечатки, в общем, допрос по полной программе. А я проведу визуальный осмотр поврежденной машины.

Михаил Иванович вздрогнул всем телом.

– Вы не исключаете злой умысел? – вздернул бровью американец, у которого на бывшей родине все неудачи в стране списывались на злой умысел американского населения. Даже суд такой быстрый учинили, америкен-экспресс называется.

– С супругой Директора ничего нельзя исключать. Ты никогда не задавался вопросом, почему наш любимый и в меру суровый Директор ночует в диспетчерской? А я отвечу. По тем отрывочным сведениям, которые я слышал, жена Директора та еще штучка.

— Ах, за что, за что вы меня мучаете? Это негостеприимно.

– Что есть в русском языке «штучка»? – Боб ловко уклонялся от раскрывающихся дверей и совершенно не хотел вспоминать значения слов, – Это продажная женщина за штуку брюликов? Или у вас в Росси нет продажных женщин.

Глупый американец. Они там, в своей темной и насквозь эмансипированной Америке думают, что великая Россия до сих пор не оправилась от нанесенного много тысяч лет назад удара по половому устройству страны. Все у нас есть. Вот, недавно прошел юбилейный съезд этих самых. Со всех концов съехались. Они же и в думе большинство составляют.

Александра Дмитриевна встала и с слезами в голосе, умиляясь сама над собой, проговорила:

– Второй номер! Рабочий режим! Наблюдаю Объект. Десять тридцать по Гринвичу. Действуем по ранее намеченному плану. Милашка! Даю ориентир тремя красными ракетами. Чтоб через десять минут была здесь.

Супруга Директора таскала за волосы какого-то несчастного налогоплательщика, который посмел выразить негативное общественное мнение относительно квалификации супруги Директора, как водителя. Второй рукой она придерживала связь-парик и жала на экстренный вызов подразделения 000. При соединении с диспетчерской супруга Директора громким криком напоминала, кто она такая, и кто такие все, кто ее слушает. Выходило не слишком равнозначно, но довольно весело, если учесть, что Директор, якобы находящийся на срочном вызове, наверняка слышал все, что верещала его супруга.

— Она такая жалкая и такая хорошая.

Второй номер проглотил нагретый столичный воздух, поймал мой ободряющий знак и, растопырив ноздри, ломанулся прямиком к супруге Директора держа перед собой жетон спасателя подразделения 000.

– Супруга Директора! – близко подходить он постеснялся и начал переговоры издалека. Метров десять, не больше. Смелости янкеля можно было только позавидовать.

Он встал и стоял, дожидаясь, пока она кончит. Она протянула ему руку.

Супруга Директора удивленно обернулась в сторону подозрительного шума, заметила покрывшегося испариной американца, отшвырнула от себя общественного обвинителя и закричала в связь-парик:

– Здесь ваши спасатели! Явились, голубчики! Передайте моему зайчику, что я ….

— Мишель, это нехорошо, — сказала она и вышла. Долго после нее ходил Михаил Иванович по ковру комнаты, превращенной для него в спальню, и морщился, и вздрагивал, и вскрикивал: «Ох, ох!», и, услыхав себя, пугался и замолкал.

Видимо, в этом месте связь непроизвольно оборвалась, потому, что супруга Директора свирепо сверкнув зрачками, одним движением сорвала с себя связь-парик и громыхнула им о нагретый пластик проспекта. Дорогущий прибор звякнул и прекратил свое существование.

Второй номер выронил из рук жетон спасателя. Но жетон никуда не упал, а остался болтаться на веревке. По крайней мере, мне стало ясно, зачем ко всем жетонам спасателей привязывают веревки.

– Смелее, второй номер, – прошептал я по выделенному связь-каналу, – Вспомните все, чему вас учили в школе спасателей. Умереть за идею не страшно.

Мучала его оскорбленная гордость. Его дочь, его, выросшего в доме своей матери, знаменитой Авдотьи Борисовны, принимавшей посещения императриц, его, знакомство с которым считалось за великую честь, его, проведшего свою жизнь рыцарем без страха и упрека… То, что у него был побочный сын от француженки, которого он устроил за границей, не уменьшало в нем его высокого мнения о себе. И вот его дочь, для которой он не только сделал все, что может и должен сделать отец: дал прекрасное воспитание, дал ей возможность выбирать себе партию в высшем и лучшем русском обществе, но не только та дочь, которой он дал все то, чего только может желать девушка, но которую он прямо любил, которой любовался, гордился, эта дочь опозорила его, сделала с ним то, что он не может смотреть в глаза людям, что ему стыдно всех.

Боб выполнил несколько гимнастических упражнений, восстанавливающих дыхание, стиснул кулаки и, твердо переставляя ноги, подошел вплотную к супруге Директора. Я на всякий случай укрылся за башней нервно мигающего светофора и приготовился вызвать контейнеровозы скорой помощи. Судя по выражению лица супруги Директора, не такое уж смешная идея.

– Это кулебяка с салом, – раздался у меня в ухе голос американца, – Лучшая кулебяка с лучшим импортным салом. Возьмите, не пожалеете.

И он вспоминал те времена, когда он не только относился к ней как к своей дочери, к члену его семьи, но когда он нежно любил ее, радовался на нее, гордился ею. Он вспоминал ее, какою она была, когда ей было восемь, девять лет: умненькая, все понимающая, живая, быстрая, грациозная девочка с черными блестящими глазами и распущенными русыми волосами на костлявой своей спинке. Вспоминал он, как она вскакивала к нему на колени, и обнимала за шею, и щекотала его, заливаясь хохотом, и, несмотря на его крик, не переставала, и потом целовала в рот, в глаза, в щеки. Он был враг всякой экспансивности, но эта экспансивность умиляла его, и он иногда отдавался ей и вспоминал теперь, как было приятно ласкать ее.

Я выглянул из-за башни переставшего нервно мигать светофора. Пропустить сцену размазывания кулебяки с чем-то там импортным по физиономии Боба не хотелось. Это ж воспоминание на всю жизнь.

И это-то когда-то милое существо могло сделаться тем, что оно стало теперь, — существом, про которое он не мог думать без отвращения.

Но размазывания не произошло.

Он вспоминал теперь тоже то время, когда она становилась женщиной, и то особенное чувство страха и оскорбления, которое он испытывал к ней, когда замечал, что мужчины смотрят на нее как на женщину. Он вспоминал об этом своем ревнивом отношении к дочери, когда она с кокетливым чувством, зная, что она хороша, приходила к нему в бальном платье, и когда он видал ее на балах. Он боялся нечистых взглядов на нее, а она не только не понимала этого, но радовалась этому. «Да, — думал он, — какое суеверие чистота женщин. Напротив, они не знают стыда, у них нет стыда».

Супруга Директора была, в конце концов, обыкновенной русской женщиной. И ее мгновенно сразил шарм, а главное иностранный акцент, а что еще главнее, заморское невиданное в столице яство, симпатичного пухленького спасателя. Она молча приняла из рук американца батон с небольшим кусочком чего-то там белого и улыбнулась. Вот вам спасательское слово, улыбнулась.

По перекрестку разнесся одурманивающий запах иностранного продукта. Водители, дергая носами, вылезли из кабин. И у всех на губах завис один вопрос. А не война ли это?

Пришлось срочно соединиться с Милашкой и попросить ее передать по громкоговорителям сообщение. Что, так мол и так, на границах России с иностранными государствами все спокойно. Никто ни к кому претензий не имеет. Наркоруководители войну не ведут. А то, что воняет, совсем не то, что воняет в обычное время.

Он вспомнил, как она, непонятно для него почему, отказала двум очень хорошим женихам и как, продолжая ездить в свет, все больше и больше увлекалась не кем-нибудь, но увлекалась своим успехом. Но успех этот не мог продолжаться долго. Прошли год, два, три. Все пригляделись к ней. Она была красива, но уже не первой молодости, стала как бы обычным аксессуаром балов. Михаил Иванович вспоминал, как он видел, что она засидится, и желал для нее одного — выдать поскорее замуж, хоть не так хорошо, как можно было прежде, но хоть как-нибудь прилично. Но она как-то особенно вызывающе-гордо держала себя, ему казалось, и, вспоминая это, еще более злое чувство поднялось в нем против нее. Отказала стольким порядочным людям, чтобы потом этот ужас! «О, ox! — опять застонал он, и, остановившись, закурил папиросу, и хотел думать о другом, как он перешлет ей деньги, не допустив ее до себя, но опять встало воспоминание о том, как она уже недавно — ей было уже больше двадцати лет — затеяла какой-то роман с четырнадцатилетним мальчиком, пажем, гостившим у них в деревне, как она довела мальчика до сумасшествия, как он разливался-плакал, и как она серьезно, холодно и даже грубо отвечала отцу, когда он, чтобы прекратить этот глупый роман, велел мальчику уехать; и как с тех пор у него и прежде довольно холодные отношения к дочери стали совсем холодными и с ее стороны. Она как будто считала себя чем-то оскорбленной.

Честные налогоплательщики успокоились, предоставляя мне возможность наконец-то выйти из укрытияи заняться работой, попутно подслушивая, в служебных целях конечно, переговоры второго номера с Объектом.

– … Представляете дорогой Боб…, – подцепив рукой американца под локоток, супруга Директора прохаживалась вокруг своей машины, волоча слабо упирающегося янкеля за собой. Особо наглых налогоплательщиков, пытавшихся подобраться поближе к бутерброду с салом, Объект отпихивал ногой, – Представляете, дорогой мой спасатель, у меня через двадцать минут встреча в парикмахерской. И если я не успею к назначенному часу….

Я отключился, посчитав, что непосредственной угрозы второму номеру не существует.

«А как я был прав, — думал он теперь. — Это бесстыдная и недобрая натура».

Так, что мы имеем на этот несчастный раз. Практически новенькие «жигули-корона». Два дня как с завода. Цвет уже упоминался, ярко красный. Топка стандартная, на ядерных брикетах. Четыре ведущих моста, повышенная проходимость, три камеры заднего вида. И совершенно глупая начинка с зачатками интеллекта. Ни какого сравнения с Милашкой. Кроме сдутых колес никаких видимых разрушений. Работы, раз плюнуть. Ну, хорошо, хорошо. Восемь раз.

– Милашка! Командир в эфире! Подготовь к работе домкратную установку и найди восемь колес. А мне все равно, где ты их найдешь. Машин вокруг много. Изыми с каждой по одному колесу на нужды национальной безопасности и все проблемы.

И вот опять последнее ужасное воспоминание письма из Москвы, в котором она писала, что она не может вернуться домой, что она несчастная, погибшая женщина, просит простить и забыть ее, и ужасные воспоминания о разговорах с женой и догадках, цинических догадках, перешедших, наконец, в достоверность, что несчастие случилось в Финляндии, куда ее отпустили гостить к тетке, и что виновник его ничтожный студент-швед, пустой, дрянной человек и женатый.

Со стороны вероятного нахождения спецмашины подразделения 000 за номером тринадцать послышались глухие звуки, похожие на разрывы снарядов. Вторично над перекрестком пролетело сообщение об обязательном добровольном сотрудничестве со спасательными службами столицы.

– … я попробовала эти пластыри, и что вы думаете, дорогой Боб, моментально похудела восемнадцать килограммов….

Все это он вспоминал теперь и ходил, ходил взад и вперед по ковру комнаты, вспоминая и прежнюю свою любовь к ней, гордость за нее, и ужасаясь на это непонятное для него падение и ненавидя ее за ту боль, которую она ему сделала. Он вспоминал то, что говорила ему невестка, и старался представить себе, как бы он мог простить ее, но стоило ему только вспомнить «его», и ужас, отвращение, оскорбленная гордость наполняли его сердце. И он вскрикивал: «Ох, ох», — и старался думать о другом.

– Милашка! Это я. Что? Не вижу никакого сравнительного анализа с данным видом животного. Вы скоро? Второму номеру удалось на несколько минут отвлечь Объект от неприятностей, но я не знаю, надолго ли его хватит.

– Мм, – ответил за спецмашину Герасим. Что успокоило неимоверно. Если за рулем такой проверенный авто асс, как наш говорун, то через минуту Милашка со всеми внутренностями должны быть здесь.

«Нет, это невозможно. Отдам Пете деньги, чтобы он давал ей ежемесячно. А у меня нет, нет дочери…»

Выставив перед собой само раздвигающий ковш, нашего, русского производства, чрез перекресток, напрямки, перла на всех парах Милашка. Те машины честных налогоплательщиков, кого не успели, не сумели или не захотели отодвинуть, пропускали под днищем. Некоторые счастливчики получали взамен раздавленных машин именные сертификаты на право досрочного голосования на очередных выборах.

Милашка затормозила не так эффектно, как ей хотелось. Все тридцать фар «жилулей-короны» вдребезги. Спецмашина проворно отползла назад и сделала несколько кадров дежурной камерой. Она прекрасно понимала, что если с нас, со спасателей, сдерут хоть один брюлик за испорченное имущество Объекта, то дорога на межведомственную свалку станет на несколько сот километров короче.

И он попал опять на прежнюю колею того странного, смешанного чувства, которое не переставая мучало его; чувства умиления перед воспоминанием о его любви к ней и чувства мучительной злобы за то, что она могла сделать ему так больно.

– … если их хорошо поливать, то они непременно, слышите мой дорогой Боб, непременно вырастают до размеров сковородки….

У американца все нормально. Ведет светскую беседу и не боится за свое будущее. Интересно, о чем это они? Скорее всего, о курлягах, гибриде курицы и лягушки. Питаются мухами, несут яйца, скользкие и плавать не умеют. При хорошей поливке достигают размеров неограниченных. Выведены недавно в целях удовлетворения потребностей переедающего населения. Калорий ноль, хлопот никаких. Только петухи их, почему-то, бояться. Мрут от страха. А кто не мрет, тот теряется.

– Мм! – доложился третий номер, спущенный Милашкой при помощи лебедки. Разленились, бездельники.

II

– А остатки куда денем? – поинтересовался я, наблюдая, как Милашка при помощи добровольцев из честных налогоплательщиков пытается закрыть задние ворота, из которых торчат снятые у населения колеса, – Не знаете, третий номер?

Третий номер не знал. Пришлось выкручиваться самостоятельно. Не мотаться же по городу с полным багажным отделением.

– Милашка. Пока мы работаем, устрой сезонную распродажу колес по сниженным ценам. Вырученную сумму отправь в Америку. Пусть купят хоть один ядерожабль и посмотрят с высоты птичьего полета, во что они превратили свою страну. Третий номер…. Третий номер! Извини, что разбудил. Посмотри, что можно сделать с машиной Объекта. А пока выведу домкратную установку.

Лиза в этот один последний год пережила без всякого сравнения больше, чем она пережила во все прежние двадцать пять лет. В этот год ей вдруг открылась вся пустота ее прежней жизни: ясна стала вся низменность, вся гадость той жизни, которую она вела в своем богатом петербургском обществе и доме, где она вместе со всеми играла животной жизнью, касаясь только верхов ее, пользуясь всеми прелестями ее, но не спускаясь до глубины ее. Хорошо было год, два, три, но когда это: вечера, балы, концерты, ужины, бальные платья, прически, выставляющие красоту тела, молодые и не молодые ухаживатели, все одинакие, все что-то как будто знающие, имеющие как будто право всем пользоваться и надо всем смеяться, когда летние месяцы на дачах с такой же природой, тоже только дающей верхи приятности жизни, когда и музыка и чтение, тоже такие же — только задирающие вопросы жизни, но не разрешающие их, — когда все это продолжалось семь, восемь лет, не только не обещая никакой перемены, но, напротив, все больше и больше теряя прелести, она пришла в отчаяние, и на нее стало находить состояние отчаяния, желания смерти. Подруги направляли ее на деятельность благотворительности. Она увидала, с одной стороны, нищету, настоящую, отталкивающую, и притворную, еще более жалкую и отталкивающую, и увидала страшную холодность дам-патронесс, приезжающих на своих тысячных экипажах и в тысячных нарядах, и ей становилось все тяжелее и тяжелее. Хотелось чего-нибудь настоящего, хотелось жизни, а не игры с ней, не снимания пенок. И не было никакой. Лучшее из ее воспоминаний была любовь к кадету Коко, как его звали. То было хорошее, честное, прямое, но ничего подобного теперь не было и не могло быть. Она все больше и больше тосковала и в этом тоскливом положении поехала к тетке в Финляндию. Новая обстановка, новая природа, новые люди, какие-то особенные, показались ей особенно привлекательны.

Домкратная установка, разработка русских специалистов специально для подразделения 000. Гениальность мысли и передовая технология. Откликается на кличку «Димка». В работе злой, в быту тих. Говорильник не предусмотрен. Достаточно одной спецмашины.

Как и когда это началось, она не могла дать себе отчета. У тетки гостил швед. Он говорил о своих работах, о своем народе, о новом шведском романе, и она сама не знает, как и когда началось это страшное заражение взглядами и улыбками, смысл которых нельзя было выразить словами, но которые имели значение, как ей казалось, превосходящее всякие слова. Эти взгляды и улыбки открывали друг другу их души, не только их души, но какие-то общие всему человечеству, великие и самые важные тайны. Всякое сказанное ими слово получало от этих улыбок величайшее и блаженнейшее значение. Такое же значение получала музыка, когда они слушали ее вместе или пели дуэты. Такое же значение получали слова читаемых вслух книг. Иногда они спорили, каждый отстаивал свое мнение, но стоило им встретиться глазами и блеснуть улыбке, и спор оставался где-то внизу, а они поднимались над ним в какой-то возвышеной, доступной только им области.

Узнав меня по запаху, Димка завилял задним мостом и постарался лизнуть руку алмазным резаком.

Как это сделалось, как, когда из-за этих взглядов и улыбок выступил дьявол, в одно и то же время схвативший их, она не могла бы сказать, но когда она почувствовала страх перед дьяволом, невидимые нити, связывающие их, были уж так переплетены, что она чувствовала свое бессилие вырваться из них и всю надежду возлагала уже на него, на его благородство. Она надеялась, что он не воспользуется своей силою, но и смутно не желала этого.

– Не балуй, – приказал я домкратной установке, забираясь внутрь тесной кабинки, – Милашка, отвлекись на минуту. Трап спусти.

Бессилие ее в борьбе усиливалось еще тем, что ей не за что было держаться. Жизнь ее светская, с своей поверхностностью и фальшью, опротивела ей. Мать свою она не любила, отец, как ей казалось, оттолкнул ее от себя, и ей страстно хотелось не игры с жизнью, а самой жизни, и в любви, в совершенной женской любви к мужчине, она предчувствовала эту жизнь. И страстная, здоровая натура влекла ее туда же. И эта жизнь представлялась ей в нем, в его высокой, сильной фигуре, в его белокурой голове и белых поднятых усах, из-под которых сияла притягивающая, всемогущая улыбка. В этом она видела обещание чего-то самого лучшего, что есть на свете. И вот улыбки и взгляды, надежды и обещания чего-то невозможно прекрасного привели к тому, к чему они должны были привести, но чего она боялась и чего смутно, бессознательно ожидала. И вдруг все прекрасное, духовное, радостное, полнее надежд на будущее, вдруг все стало отвратительным, животным и не только печальным, но отчаянным.

Она смотрела в глаза ему, старалась улыбаться, старалась притвориться, что она не боится ничего, что это так и должно быть, но она в глубине души знала, что теперь все пропало, что в нем нет того, чего она искала, что было в ней, что было в Коко. Она сказала ему, что он должен написать теперь ее отцу, прося ее руки. Он сказал, что сделает это. Потом, при втором свидании, сказал, что не может сделать этого сейчас. В глазах его было что-то робкое, неясное, и она еще больше усумнилась в нем. На другой день он прислал ей письмо, в котором объявил, что он женат, что жена давно оставила его, что он погиб теперь в ее глазах, что он виноват, умоляет ее о прощении.

Под восторженные вопли честный налогоплательщиков, выстроившихся в очереди за практически дармовыми колесами, я скатился на Димке по трапу и подкатил к «жигулям – короне».

Домкратная установка, почувствовав свободный воздух столицы не приминула подкатить к заднему правому спущенному колесу Объекта и слить под него излишки охлаждающей жидкости. За что тут же получила замечание в устной форме. Негоже, когда подсобная техника сливается на проезжей части. Газонов что ли мало.

Она позвала его и на словах сказала ему, что она любит его и, все равно, женат он был или нет, чувствует себя навеки связанной с ним и не оставит его.

Герасим в это время методично обходил машину Объекта с ледорубом в руке. Отмеряя пальцами равные расстояния на борту сверкающей краской машине, третий номер сосредоточенно производил разметку, вонзая алмазный наконечник ледоруба в толстую обшивку «жигулей-короны». После чего, ржавым гвоздем, на глазок, без всяких там линеек, чертил от дырки к дырке толстую волнистую царапину.

– Это для чего? – поинтересовался я, наблюдая, как мозг команды разбивает машину Объекта на неравнозначные квадраты.

В следующее свидание он сказал, что у него ничего нет, что родители его бедные и что он может предложить ей только самую бедную жизнь. Она сказала, что ей ничего не нужно и что она сейчас же готова ехать с ним, куда он хочет.

– Мм, – долго объяснял Герасим.

– Гера! – воскликнул я, – Ты что, не выспался? Мы меняем колеса, а не лакокрасочное покрытие. Зачем делать из хорошей техники шахматную доску?

Он отговаривал ее, советовал подождать. Она согласилась. Но жизнь с скрыванием от домашних, с случайными свиданиями и тайной перепиской была ей мучительна, и она настаивала на отъезде и бегстве.

Гера ничего не ответил, обиделся и прихватив дисковую пилу, которой он уже начал вырезать на корпусе машины металлические красные квадраты, удалился в Милашку.

С легкой грустью я осмотрел практически искореженный «жигули-корона». Вот что получатся, если не дать третьему номеру выспаться в меру сил и возможности. Но я не имею права винить Герасима. Сам виноват. Допустил к работе заведомо не отдохнувшего члена экипажа.

– Боб! Если меня слышишь, кивни.

Когда она переехала в Петербург, он писал ей, обещая приехать, потом перестал писать и исчез. Она попыталась жить по-прежнему, но не могла. Она стала болеть. Ее лечили, но положение ее становилось хуже и хуже. Когда же она убедилась, что ей нельзя будет скрыть то, что она хотела скрыть, она решила убить себя. Но как сделать это так, чтобы смерть казалась естественной? Она хотела убить себя, ей казалось, что она окончательно решила это, и достала яду, всыпала его в рюмку и готова была выпить. Она и выпила бы его, если бы в это время не вбежал к ней пятилетний племянник, сын сестры, показывая ей подаренную бабушкой игрушку. Она остановилась, приласкала мальчика и вдруг расплакалась. Ей пришла мысль, что она могла бы быть матерью, если бы он не был женат, и мысль о материнстве в первый раз заставила ее вернуться в себя, думать не о том, что подумают и скажут о ней другие, а о своей, настоящей своей жизни. Убить себя ради мнения других людей казалось легко, но убить себя для себя было невозможно. Она вылила яд и перестала думать о самоубийстве, а стала жить сама в себе, и жизнь эта была мучительна, но была жизнь, она не хотела и не могла расстаться с нею. Она стала молиться, чего она давно уже не делала, но это не облегчало: она страдала не за себя, а за страдания отца, которые она понимала, и жалела его, но знала, что страдания эти будут, и она виной их. Несколько месяцев так шла ее жизнь, и вдруг с ней случилось событие, никому незаметное, даже ей почти незаметное, но такое, которое уже совсем перевернуло ее жизнь. Она вдруг, сидя за работой, — она вязала одеяло, — почувствовала странное ощущение движения… в себе.

Американец, который выслушивал от супруги Директора содержание очередной серии мыльной оперы, странно задергал головой. Янкель на исходе. Продержится минут десять о силы. Потом супруга Директора потеряет к нему всякий интерес, обратит, наконец, внимание на свою слегка поцарапанную машину, у которой еще даже не поменяно ни одно колесо, и наступит небольшой такой конец света и моей рабочей биографии.

– Боб, голубчик! Сне нужно еще полчаса, – умоляюще прошептал я, – Своди женщину в столовую. Угости квасом и ватрушками. Подари цветы. Почитай, в конце, концов, стихи. Это не приказ, Боб. Это личная просьба. У нас тут небольшие проблемы с ее транспортом. Выручай, друг.

— Да нет, не может быть. — Она замерла с крючком и одеялом в руках. И вдруг опять то же удивительное колебание. Неужели это он или она? И она, забыв про все, про его гадость и ложь, про раздражительность матери, про горе отца, просияла улыбкой, но не той гнусной улыбкой, которой она отвечала на такие же улыбки его, а светлой, чистой, радостной улыбкой.

Я знал, я был уверен, что американец расшибется, но просьбу друга, а тем более друга-командира выполнит. Хоть и нелегко ему улыбаться супруге Директора.

–… оборочки вот здесь, здесь и по краям. Представляете, дорогой Боб, они умудрились пустить по краю зеленую оборку….

Я б давно свихнулся. Кстати, что-то давно не видно домкратной установки.

Она ужасалась теперь мысли, что она могла думать убить его вместе с собой, и теперь все свои мысли направила на то, как уйти из дома, куда и где сделаться матерью, несчастной, жалкой матерью, но все-таки матерью. И она все это придумала и устроила, и ушла и поселилась в далеком губернском городе, где никто бы не мог найти ее и где она думала быть вдали от своих, и где, на ее беду, был назначен губернатором брат ее отца, чего она никак не ожидала.

– Милашка! Где этот, постоянно истекающий охлаждающей жидкостью, домкрат?

– По правому борту, командор.

Не спецмашина, а чудо техники. Умная и внимательная.

Она жила у акушерки Марьи Ивановны уже четвертый месяц и, узнав о том, что дядя в том же городе, собиралась уехать куда-нибудь дальше.

– Я, командор, все колеса загнала. То есть распродала. Даже парочку наших запасок втюхнула.

– Надеюсь, для замены спущенных колес машины Объекта догадалась оставить восемь штук?

III

– Так… как бы… приказ был…. Нет.

Дура и ничего не соображающая куча железа.

– Господи! – вспомнил я господи, – Во всей команде только один человек, на которого можно положиться на сто процентов.

Михаил Иванович проснулся рано и в это же утро, войдя в кабинет брата, отдал ему приготовленный чек на деньги, которые он оставлял брату, прося его помесячно выдавать их дочери, и спросил, когда отходит в Петербург курьерский. Поезд отходил в семь часов вечера, так что Михаил Иванович мог успеть пообедать ранним обедом до отъезда. Напившись кофе с невесткой, которая ничего не говорила больше о том, что так было тяжело ему, а только робко взглядывала на него, он, по своей обыкновенной гигиенической привычке, пошел сделать обычную прогулку.

Из люка показалось заспанное лицо Герасима.

– Мм?

Александра Дмитриевна проводила его до передней.

– Уйди, Гера. Уйди, от греха. Не про тебя разговор.

– Вы что-то хотели, командир? – вышел на связь секретный агент номер два, – Да, нет, командир. Я просто так. Мы тут в столовой слегка с бабкой покуролесили. Счет я выписал на ваше имя. Ничего, командир?

— Вы пройдите, Мишель, в городской сад, там прекрасно ходить и от всего близко, — сказала она, жалостно глядя ему в сердитое лицо.

– Ничего, Боб. Но впредь запомни, для таких ситуаций существует специальный счет Службы. Впредь вве расходы списывать исключительно на него. Сколько у нас еще времени?

– Мало, командир. Дама рвется в дорогу.

– Делай что хочешь, но задержи ее хотя бы на пять минут. У нас тут полный аврал.

Михаил Иванович послушался ее совета и пошел в городской сад, откуда было все близко, и с досадой думал о глупости, упорстве и бессердечности женщин. «Ей не жалко меня, — думал он о невестке. — Она и понять не может моих страданий. А она? — он подумал о дочери. — Она знает, что это для меня, какая это мука. Какой ужасный удар в конце жизни, которую укоротит, наверное, она же. Ну, да и лучше конец, чем эти мучения. И все это pour les beaux yeux d\'un chenapan»[38].— «O-o-o», — громко простонал он, и такое чувство ненависти и злобы поднялось в нем при мысли о всем том, что теперь будут говорить в городе, когда все узнают (наверно, все уже знают), такое чувство злобы поднялось в нем против нее, что захотелось все сказать ей, дать ей понять все значение того, что она сделала. «Они не понимают».

Американец клятвенно пообещал, что постарается продержаться еще пять минут и отключился, а я отправился на поиски загулявшего домкрата.

Милашка оказалась права. Домкратная установка находилась по правому борту машины Объекта. Снимала навесное оборудование и обшивку и тут же переплавляла добытое на бруски, помеченные как «лом цветной».

«Оттуда всё близко», — подумал он и, достав записную книжку, прочел ее адрес: «Кухонная улица, дом Абрамова, Вера Ивановна Селиверстова». Она жила под этим именем. Он подошел к выходу и кликнул извозчика.

– Да ты что! – ахнул я, увидев проделанную домкратом работу, – нам же колеса только!

Димка радостно закрутился вокруг меня, не понимая в чем проблемы. Раз нет запасных колес, то он, как исправная техника, долже хоть что-нибудь сделать во славу спецмашины.

— Вам кого, господин? — спросила его Марья Ивановна, акушерка, когда он вошел на узкую площадку крутой вонючей лестницы.

– Уйди, – попросил я домкратную установку и без сил опустился на пластик перекрестка.

— Госпожа Селиверстова здесь?

Это конец карьере. Конец заслуженному авторитету. Директор не простит, Директор не поймет. Да что там Директор. Через несколько минут перед моими глазами возникнет самая свирепая женщина в столице. И тогда, я даже не знаю что. Вот ведь как. Не доработать до пенсии, каких то тридцать лет.

— Вера Ивановна? Здесь, пожалуйте. Она вышедши, в лавочку пошла, должно, сейчас придет.

– Командор! – кашлянули встроенные в связь-треуголку динамики, – Я так понимаю, командор, что наша миссия полностью провалена?

Эта сволочь, эта спецмашина подразделения 000 за номером тринадцать издевается.

Михаил Иванович вошел за толстой Марьей Ивановной в маленькую гостиную, и его, как ножом, резнул, как ему показалось, отвратительный, злой крик ребенка из соседней комнатки.

– А как назвать вот это? – я посмотрел на груду исковерканного металла, бывшего некогда самым лучшим представителем класса «жигулей-корона», – Нас повесят, а тебя точно на переплавку. Без апелляций.

На переплавку спецмашина не хотела. В самые первые дни ее эксплуатации, когда она только-только сошла со штапелей завода по изготовлению спецмашин, их, только что собранный выводок, возили на экскурсию на плавильный завод. Кошмарные впечатления на всю железную жизнь. Чтоб служилось лучше.

Марья Ивановна извинилась, ушла в комнатку, и слышно было, как успокаивала ребенка. Ребенок затих, и она вышла.

Именно поэтому спецмашина подразделения 000 за номером тринадцать, вспомнив жаркое пламя и кипящие котлы, решила, что ей не слишком хочется посещать плавильный завод с повторной экскурсией.

– Командор! Я тут подключила дополнительные секции в центральный мозг, покумекала и пришла к выводу, что ситуация не совсем хреновая, – когда спецмашинам не хочется на переплавку, они начинают выражаться неадекватно, – Если командор прикажет, то я постараюсь в меру своих и без того ослабленных сил исправить ситуацию.

— Это ее ребеночек. Она сейчас придет. Вы кто ж будете?

– Да? – я конечно знаю, что Милашка умная штучка, но мы имеем дело с супругой Директора, а не с самим Директором, – Если знаешь, что делать, то делай это немедленно. У нас не более трех минут до возвращения Объекта.

Милашка радостно взвизгнула сиреной, развернулась на месте, задними воротами к металлолому «жигули-корона».

— Я знакомый, да я лучше после приду, — сказал Михаил Иванович, готовясь уйти. Так мучительно ему было готовиться к встрече с ней и так невозможно казалось какое бы то ни было объяснение.

– Посторонись, командор. Это мой звездный час, – загадочно захрипели динамики связь-треуголки.

Из задних ворот спецмашины на проезжую часть выехали сразу три компактных автокрана, четыре компактных тягача и шесть компактных чернороботов.

Он только повернулся и хотел уйти, как по лестнице послышались легкие, быстрые шаги, и он узнал голос Лизы.

Под громкие команды Милашки вверенная ей техника общими усилиями закидала все запчасти машины Объекта внутрь грузового отсека, и погрузилась сама.

– Извини, командор, – перед моим носом задние ворота захлопнулись, – Вам, командор, лучше этого не видеть. И не беспокойтесь, командор. Сделаем из запчастей конфетку, лучше чем было. Вы мне верите, командор.

— Марья Ивановна! что, не кричал без меня… А я…

Я слишком долго работаю спасателем, чтобы кому-нибудь верить. Но сейчас, в этот трудный для всей команды час, я поверил. Слишком много уверенности слышалось в динамиках спецмашины.

– Мм, – выдворенный из Милашки Герасим стоял, покачиваясь, рядом, обхватив руками ортопедическую подушку.

И она вдруг увидала отца. Кулек, который она держала в руке, выпал у нее из рук.

– Не знаю, Гера. Но обещала исправить все то, что вы здесь натворили.

– Мм, – покачиваемость третьего номера стала еще больше.

– Это ты слишком много болтаешь, – обиделся я на незаслуженно оскорбленную спецмашину, – А она, Гера, работает непокладая своих механических рук.

— Папа?! — вскрикнула она и, вся бледная и трясущаяся всем телом, остановилась в дверях.

– А где моя ласточка? – раздался за спиной голос супруги Директора.

Объект явился раньше положенного времени. Под ее мышкой счастливо улыбался объевшийся за мой счет американец.

Он смотрел на нее и не двигался с места. Она похудела, глаза стали больше, нос завострился, руки тонкие, костлявые. И не знал, что сказать и что сделать. Он забыл теперь все то, что думал о своем сраме, и ему только жалко, жалко было ее, жалко и за ее худобу, и за ее плохую, простую одежду, и, главное, за жалкое лицо ее с умоляющими о чем-то, устремленными на него глазами.

– Майор Сергеев, – прохрипело я от неожиданности, – Через минуту ваша машина будет готова. В мойке она. Да, Герасим?

Третий номер сквозь сон подтвердил мою версию.

— Папа, прости, — сказала она, подвигаясь к нему.

В связь-треуголке слышались отдельные приказы Милашки: – «Где зубило? Бей сильней! Тушите, тушите!» А также доносились соответствующие звуки. Скрип сгибаемого железа, звон битого стекла, звяканье лишних деталей.

Супруга Директора недоверчиво заглянула под Милашку, где через запасной люк в специально вызванный мусоровоз сваливался разный металлический хлам.

– Вы уверены, пока что майор Сергеев, что с моей ласточкой все будет в порядке?

— Меня, — проговорил он, — меня прости, — и он захлюпал, как ребенок, целуя ее лицо, руки и обливая их слезами.