Я не слышал, как открылась дверь: не скрипнула ни одна петля. Но неожиданный порыв воздуха пронесся по комнате, он шелохнул шторы, и через мгновение я услышал приглушенный стук дерева о дерево, когда дверь снова осторожно затворилась. Затем щелчок - дверную ручку отпустили.
И вот я услышал, как кто-то на цыпочках идет по ковру в мою сторону.
На какое-то жуткое мгновение мне пришло в голову, что, может быть, это мистер Абдул Азиз крадется ко мне с ножом в руке, но тут теплое, стройное тело склонилось надо мною, и женский голос прошептал мне в ухо: \"Не произноси ни звука\".
- Моя дорогая, моя возлюбленная, - прошептал я в ответ, гадая, которая это из двух. - Я знал, что ты придешь... - Но она тут же зажала мне рот рукой.
- Молю тебя, - прошептала она, - ни слова больше.
Я не спорил. Губы мои умели делать много такого, что куда лучше слов. Ее тоже.
Здесь я должен остановиться. Знаю, мне это совсем не свойственно. Но я первый и последний раз прошу извинить меня за то, что воздерживаюсь от подробного описания потрясающей сцены, которая засим последовала. На то есть свои причины, и я прошу отнестись к ним с уважением. В любом случае вам будет не вредно для разнообразия дать волю собственному воображению, и, если вы захотите, я могу его немного подогреть, со всей правдивостью и искренностью признавшись в том, что из тысяч и тысяч женщин, которых я знавал, ни одна не доводила меня до таких крайних высот экстаза, как эта леди Синайской пустыни. Ее искусство было поразительно. Страсть не знала границ. Диапазон невероятен. При каждом заходе у нее наготове был новый изощренный прием. И в довершение всего она обладала тончайшим и в высшей степени изысканным стилем. Она была великой артисткой. Она была гением.
Вы, вероятно, скажете, что моей гостьей была старшая. И ошибетесь. Это ровно ничего не доказывает. Истинная гениальность - врожденный дар и не имеет никакого отношения к возрасту; могу вас заверить, что у меня не было никакой возможности узнать наверняка, которая из них пришла под покровом тьмы в мою комнату. Я бы не решился держать пари ни на одну. В какой-то момент, после одной особенно бурной каденции, я был убежден, что это жена. \"Это должна быть жена!\" Затем темп вдруг менялся, и мелодия становилась такой детской и наивной, что я готов был поклясться - это дочь. \"Это должна быть дочь!\"
Меня сводило с ума то, что я не находил верного ответа. Это терзало меня и одновременно унижало - ведь я, в конце концов, знаток, знаток высочайшего класса, и как таковой должен распознать марку вина, даже не видя этикетки. И вот я терплю фиаско. Однажды я даже потянулся за сигаретой, надеясь раскрыть тайну при вспышке, но ее рука в то же мгновение выхватила у меня спички и сигареты, и они полетели в противоположный конец комнаты. Не один раз я начинал нашептывать этот вопрос ей на ухо, но не успевал произнести и трех слов, как ее рука поднималась и хлопала меня по губам. К тому же довольно сильно.
Ну хорошо, подумал я. Пусть будет так. Завтра утром внизу, при свете дня, я все узнаю по горящим щекам, по взгляду обращенных на меня глаз и по сотне других маленьких признаков. Узнаю и по меткам, которые мои зубы оставили на левой стороне шеи над линией ворота. Довольно коварный ход, и так точно рассчитанный, подумал я, - мой злобный укус был сделан в апогей ее страсти, - что она даже не осознала значительности его последствий.
Это была во всех отношениях памятная ночь, и прошло по крайней мере четыре часа, прежде чем она подарила мне последнее яростное объятие и выскользнула из комнаты так же быстро, как пришла.
На другое утро я проснулся только в начале одиннадцатого. Я встал с постели и раздвинул шторы. День был сияющий и жаркий, как всегда в пустыне. Я не торопясь принял ванну, затем оделся, как всегда, очень тщательно. Я чувствовал себя посвежевшим и бодрым. Мне было радостно думать, что и в моем возрасте я еще могу одними глазами призвать женщину в свою комнату. И какую женщину! Было бы восхитительно выяснить, которую из двух. Скоро я это узнаю.
Я медленно спустился на два пролета.
- Доброе утро, мой дорогой друг, доброе утро, - приветствовал меня в гостиной мистер Азиз, поднимаясь из-за небольшого письменного стола, за которым он что-то писал. - Хорошо ли вам спалось?
- Превосходно, благодарю вас, - ответил я, стараясь, чтобы голос мой звучал как обычно.
Он подошел и остановился рядом со мной, улыбаясь ослепительно белыми зубами. Его острые глазки остановились на моем лице и внимательно его разглядывали, будто ища чего-то.
- У меня для вас хорошие новости, - сказал он. - Пять минут назад звонили из Бир-Ровд-Салима. Новый приводной ремень прибыл с почтовой машиной. Салех его прилаживает, через час все будет готово, вы сможете ехать дальше.
Я сказал, что очень ему признателен.
- Мне будет жаль расстаться с вами, - сказал он. - То, что вы к нам заглянули, доставило нам огромное удовольствие.
В столовой я завтракал в одиночестве. Потом вернулся выкурить сигарету в гостиную, где мой хозяин все еще писал за столом.
- Простите меня, - сказал он, - мне надо закончить еще пару дел. Это не займет много времени. Я уже распорядился собрать ваш саквояж и отнести его в машину, так что вам не о чем беспокоиться. Садитесь и наслаждайтесь сигаретой. Дамы должны спуститься с минуты на минуту.
Жена явилась первой. Она вплыла в комнату, еще больше, чем прежде, похожая на ослепительную царицу Семирамиду с берегов Нила, и первое, что я заметил, - это бледно-зеленый шифоновый шарф, небрежно повязанный на ее шее! Небрежно, но тщательно! Так тщательно, что шеи под ним совсем не было видно. Первым делом она подошла к мужу и поцеловала его в щеку.
- Доброе утро, милый.
Сука, подумал я, красивая бесстыжая сука.
- Доброе утро, мистер Корнелиус, - весело сказала она и, подойдя, села в кресло напротив меня. - Хорошо ли прошла ночь? Надеюсь, у вас было все необходимое.
Никогда в жизни не видел я, чтобы у женщины был такой блеск в глазах, как у нее в то утро, равно как не видел я и такого довольства на женском лице.
- Ночь прошла поистине прекрасно, благодарю вас, - ответил я, показывая ей, что мне все известно.
Она улыбнулась и закурила сигарету. Я взглянул на мистера Азиза, он все еще был погружен в свои дела и сидел к нам спиной, не обращая ни малейшего внимания ни на жену, ни на меня. Как же он похож, подумал я, на всех тех бедных мужей, которые с моей легкой руки стали рогоносцами. Ни один из них не поверит, что такое может случиться прямо у него под. носом.
- Всем доброе утро! - крикнула дочь, впорхнув в комнату. - Доброе утро, папочка, доброе утро, мамочка! - И она по очереди поцеловала родителей. - Доброе утро, мистер Корнелиус! - На ней были розовые брючки, блузка цвета ржавчины, и будь я проклят, если шею ее также не закрывал небрежно, но тщательно повязанный шарф. Шифоновый шарф!
- Ночь прошла нормально? - спросила она и, как юная невеста, пристроилась на подлокотнике моего кресла таким образом, что ее бедро касалось моей руки. Я откинулся на спинку и внимательно на нее посмотрел. Она поглядела на меня в ответ и подмигнула. Действительно подмигнула! Все ее лицо светилось и горело, как у матери, и она казалась еще более довольной, чем старшая женщина.
Я был смущен и растерян. Только одна из них должна была скрывать след от укуса, однако они обе повязали шею шарфом. Я допускал, что это могло быть совпадением и все же больше походило на заговор, направленный против меня. Все выглядело так, будто они действовали заодно, чтобы не дать мне открыть истину. Что-то здесь нечисто! Какова цель этой затеи? И что еще, позвольте спросить, какие заговоры и интриги замышляют они? Может быть, они тянули этой ночью жребий? Или просто по очереди так развлекаются с посетителями. Мне надо вернуться, сказал я себе, вернуться как можно скорее и посмотреть, что будет в следующий раз. В сущности, через день-другой я могу специально проехаться сюда из Иерусалима. Мне будет нетрудно напроситься еще на одно приглашение.
- Вы готовы, мистер Корнелиус? - спросил мистер Азиз, поднимаясь из-за стола.
- Абсолютно готов, - ответил я.
Дамы, сама любезность и улыбчивость, шли впереди нас к тому месту, где ждал большой зеленый \"роллс-ройс\". Я поцеловал обеим ручки и перед каждой рассыпал миллион благодарственных слов. Затем сел рядом с хозяином, и мы покатили. Мать и дочь махали нам вслед. Я опустил стекло и помахал им в ответ. Затем мы выехали из сада в пустыню и двинулись по каменистой желтой дороге, обвивающей гору Магара; с обеих сторон стройным маршем проносились телеграфные столбы.
В пути мы вели неторопливую беседу. Я старался быть как можно более обворожительным, так как мною владела одна-единственная мысль - получить приглашение еще раз. Если мои старания, направленные на то, чтобы он пригласил меня, не увенчаются успехом, придется мне попросить об этом его. Я решил сделать это в последнюю минуту. \"До свидания, дорогой друг, - скажу я, мягко схватив его за горло. - Могу я надеяться на удовольствие навестить вас снова, если буду проезжать мимо?\" И конечно же, он скажет \"да\".
- Как вы думаете, я не слишком преувеличивал, говоря, что моя дочь красавица? - спросил он.
- Вы сильно занизили оценку, - ответил я. - Она потрясающая красавица. Поздравляю вас. Но и жена ваша не менее прелестна. Честно говоря, оказавшись между ними, я едва устоял на ногах, - добавил я, рассмеявшись.
- Я заметил, - сказал он и тоже рассмеялся. - Это две большие шалуньи. Они так любят пофлиртовать с мужчинами. Но я ничего не имею против. В легком флирте нет ничего дурного.
- Абсолютно ничего.
- По-моему, это весело и забавно.
- Это обворожительно, - сказал я.
Меньше чем через полчаса мы подъехали к дороге Исмаилия - Иерусалим. Мистер Азиз свернул на черное гудроновое покрытие и повел машину в сторону бензоколонки со скоростью семьдесят миль в час. Через несколько минут мы будем на месте. Итак, я постарался перевести разговор на волновавшую меня тему повторного визита, мягко и отнюдь не навязчиво напрашиваясь на приглашение.
- Я в себя не могу прийти от вашего дома, - сказал я. - По-моему, он просто чудо.
- Славный дом, не так ли?
- Мне кажется, вам должно быть там очень одиноко, ведь вас только трое?
- Не более одиноко, чем в любом другом месте, - возразил он. - Люди повсюду одиноки, где бы ни жили. В пустыне или в городе - не все ли равно. Но вы же знаете, у нас бывают посетители. Вы бы удивились, узнав, сколько людей заезжают к нам время от времени. Вот как вы, например. Мы были вам очень рады, дорогой друг.
- Я никогда этого не забуду, - сказал я. - Доброта и гостеприимство в наши дни встречаются не так часто.
Я ждал, что он пригласит меня заехать снова, но он не сделал этого. Наступило молчание, немного неловкое молчание. Чтобы прервать его, я сказал:
- Кажется, я впервые в жизни встречаю такого внимательного, такого заботливого отца.
- Вы говорите обо мне?
- Да. Построить дом здесь, на краю света, и жить в нем ради дочери, чтобы защитить ее. Разве это не замечательно?
Я видел, что мистер Азиз улыбнулся, но он не отвел глаз с дороги и ничего не сказал.
Впереди, примерно в миле от нас, уже были видны бензоколонка и несколько лачуг. Солнце поднялось высоко, и в машине становилось жарко.
- Не многие отцы пошли бы на такие жертвы, - продолжал я.
Он снова улыбнулся, но на этот раз как-то застенчиво. И тут же сказал:
- Я не совсем заслуживаю той высокой оценки, которую вы мне даете. Право же нет. Если быть совсем честным, то моя хорошенькая дочь не единственная причина, по которой я живу в столь роскошном уединении.
- Я знаю.
- Знаете?
- Вы говорили. Вы сказали, что вторая причина - пустыня. Вы сказали, что любите ее, как моряк любит море.
- Да, говорил. И это чистая правда. Но есть и третья причина.
- И что же это?
Он не ответил. Он сидел совершенно спокойно - руки на руле, глаза прикованы к бегущей навстречу дороге.
- Извините, - сказал я. - Мне не следовало донимать вас вопросами. Это меня не касается.
- Нет, нет, все в порядке, - сказал он. - Не надо извиняться.
Я посмотрел через окно на пустыню.
- Кажется, сегодня еще жарче, чем вчера, - заметил я. - Должно быть, уже перевалило за сотню градусов.
- Да.
Я видел, как он слегка поерзал на сиденье, будто стараясь сесть поудобнее. Затем он снова заговорил:
- Впрочем, почему бы мне не сказать вам всю правду об этом доме. Вы не производите впечатления человека, любящего сплетни.
- Конечно нет, - сказал я.
Мы были уже совсем близко от заправочной станции, и он сбавил скорость почти до скорости пешехода, чтобы успеть договорить. Я увидел двух арабов; они стояли около \"лагонды\" и смотрели в нашу сторону.
- Эта дочь, - сказал он наконец, - та, которую вы видели, она у меня не единственная.
- Правда?
- У меня есть еще одна дочь, на пять лет старше.
- И несомненно, такая же красавица. Где она живет, в Бейруте?
— Сыграй-ка штуку с этими прохвостами, — сказал он Растиньяку. — Купи лет на пять землю на Пер-Лашез, закажи в церкви службу и в похоронной конторе — похороны по третьему разряду. Если зятья и дочери откажутся возместить расходы, вели высечь на могильном камне: «Здесь покоится господин Горио, отец графини де Ресто и баронессы де Нусинген, погребенный на средства двух студентов».
- Нет, она живет в доме.
Эжен последовал советам своего друга лишь после того, как безуспешно побывал у супругов де Нусинген и у супругов де Ресто, — дальше порога его не пустили. И так и здесь швейцары получили строгие распоряжения.
- В каком доме? Неужели в том, который мы только что покинули?
— Господа не принимают никого, — говорили они, — их батюшка скончался, и они в большом горе.
Эжен слишком хорошо знал парижский свет, чтобы настаивать. Особенно сжалось его сердце, когда он убедился, что ему нельзя пройти к Дельфине; и у швейцара, в его каморке, он написал ей:
- Да.
«Продайте что-нибудь из ваших драгоценностей, чтобы достойно проводить вашего отца к месту его последнего упокоения!»
- Но я ее не видел.
Он запечатал записку и попросил швейцара отдать ее Терезе для передачи баронессе, но швейцар передал записку самому барону, а барон бросил ее в камин. Выполнив все, что мог, Эжен около трех часов вернулся в пансион и невольно прослезился, увидев у калитки гроб, кое-как обитый черной материей и стоявший на двух стульях среди безлюдной улицы. В медном посеребренном тазу со святой водой мокло жалкое кропило, но к нему еще никто не прикасался. Даже калитку не затянули трауром. То была смерть нищего: смерть без торжественности, без родных, без провожатых, без друзей. Бьяншон, занятый в больнице, написал Растиньяку записку, где сообщал, на каких условиях он сговорился с причтом. Студент-медик извещал, что обедня им будет не по средствам, — придется ограничиться вечерней, как более дешевой службой, и что он послал Кристофа с запиской в похоронную контору. Заканчивая чтение бьяншоновских каракуль, Эжен увидел в руках вдовы Воке медальон с золотым ободком, где лежали волосы обеих дочерей.
— Как вы смели это взять? — спросил он.
- Ну, - он резко повернулся и посмотрел мне в лицо, - может быть, и не видели.
— Вот тебе раз! Неужто зарывать в могилу вместе с ним? Ведь это золото! — возразила Сильвия.
- Но почему?
— Ну, и что же! — ответил Растиньяк с негодованием. — Пусть он возьмет с собой единственную памятку о дочерях.
- У нее проказа.
Когда приехали траурные дроги, Эжен велел внести гроб опять наверх, отбил крышку и благоговейно положил старику на грудь это вещественное отображенье тех времен, когда Дельфина и Анастази были юны, чисты, непорочны и «не умничали», как жаловался их отец во время агонии.
Я подпрыгнул на сиденье.
Лишь Растиньяк, Кристоф да двое факельщиков сопровождали дроги, которые свезли несчастного отца в церковь Сент-Этьен-дю-Мон, неподалеку от улицы Нев-Сент-Женевьев. По прибытии тело выставили в темном низеньком приделе, но Растиньяк напрасно искал по церкви дочерей папаши Горио или их мужей. При гробе остались только он да Кристоф, считавший своей обязанностью отдать последний долг человеку, благодаря которому нередко получал большие чаевые. Дожидаясь двух священников, мальчика-певчего и причетника, Растиньяк, не в силах произнести ни слова, молча пожал Кристофу руку.
— Да, господин Эжен, — сказал Кристоф, — он был хороший, честный человек, ни с кем не ссорился, никому не был помехой, никого не обижал.
- Да, знаю, - сказал он. - Это ужасная болезнь. К тому же у бедной девочки наихудшая форма. Известная под названием лепрозная анестезия. Она почти не поддается лечению. Будь это лепроматозная форма, все было бы куда проще. Но, увы, что есть, то есть, и никуда от этого не денешься. Поэтому, когда в доме гость, она не выходит из своих комнат на третьем этаже.
Явились два священника, мальчик-певчий, причетник — и сделали все, что можно было сделать за семьдесят франков в такие времена, когда церковь не так богата, чтобы молиться даром. Клир пропел один псалом, Libera и De profundis. Вся служба продолжалась минут двадцать. Была только одна траурная карета для священника и певчего, но они согласились взять с собой Эжена и Кристофа.
Должно быть, к этому времени машина уже подъехала к заправочной станции, поскольку дальше в моей памяти всплывает то, что мистер Абдул Азиз сидит рядом, смотрит на меня своими умными черными глазами и говорит:
— Провожатых нет, — сказал священник, — можно ехать побыстрее, чтобы не задержаться, а то уж половина шестого.
- Но, мой дорогой друг, не стоит так тревожиться. Успокойтесь, мистер Корнелиус, успокойтесь! У вас нет никаких, абсолютно никаких причин для беспокойства. Это не очень заразная болезнь. Заразиться ею можно только через интимный, самый интимный контакт с больным.
Но в ту минуту, когда гроб ставили на дроги, подъехали две кареты с гербами, однако пустые, — карета графа де Ресто и карета барона де Нусингена, — и следовали за процессией до кладбища Пер-Лашез. В шесть часов тело папаши Горио опустили в свежую могилу; вокруг стояли выездные лакеи обеих дочерей, но и они ушли вместе с причтом сейчас же после короткой литии, пропетой старику за скудные студенческие деньги.
Я очень медленно вышел из машины и стоял на солнцепеке. Араб с обезображенным болезнью лицом ухмылялся, глядя на меня, и говорил:
Два могильщика, бросив несколько лопат земли, чтобы прикрыть гроб, остановились; один из них, обратясь к Эжену, попросил на водку. Эжен порылся у себя в кармане, но, не найдя в нем ничего, был вынужден занять франк у Кристофа. Этот сам по себе ничтожный случай подействовал на Растиньяка: им овладела смертельная тоска. День угасал, сырые сумерки раздражали нервы. Эжен заглянул в могилу и в ней похоронил свою последнюю юношескую слезу, исторгнутую святыми волнениями чистого сердца, — одну из тех, что, пав на землю, с нее восходят к небесам. Он скрестил руки на груди и стал смотреть на облака. Кристоф поглядел на него и отправился домой.
- Приводной ремень на месте. Теперь все в порядке.
Я полез в карман за сигаретами, но рука так дрожала, что я уронил пачку на землю. Я наклонился и поднял ее. Затем вынул сигарету и кое-как прикурил. Когда я снова поднял глаза, то увидел, как зеленый \"роллс-ройс\" мчится по дороге уже в полумиле от меня.
Оставшись в одиночестве, студент прошел несколько шагов к высокой части кладбища, откуда увидел Париж, извилисто раскинутый вдоль Сены и кое-где уже светившийся огнями. Глаза его впились в пространство между Вандомскою колонной и куполом на Доме инвалидов — туда, где жил парижский высший свет, предмет его стремлений. Эжен окинул этот гудевший улей алчным взглядом, как будто предвкушая его мед, и высокомерно произнес:
— А теперь — кто победит: я или ты!
И, бросив обществу свой вызов, он, для начала, отправился обедать к Дельфине Нусинген.
Саше, сентябрь 1834 г.
Комментарии
Первоначально роман «Отец Горио» был опубликован Бальзаком в журнале «Парижское обозрение» в декабре 1834 г. — феврале 1835 г.; в 1835 г. он вышел отдельным изданием; в 1843 г. был включен в первый том «Сцен парижской жизни». Однако оставшиеся после Бальзака заметки свидетельствуют, что для следующих изданий он решил перенести этот роман в «Сцены частной жизни».
Роман «Отец Горио» является важной частью задуманной писателем художественной истории буржуазного общества прошлого века. Среди творческих записей Бальзака, носящих название «Мысли, сюжеты, фрагменты», имеется краткий набросок: «Старичок — семейный пансион — 600 франков ренты — лишает себя всего ради дочерей, причем у обеих имеется по 50 000 франков дохода; умирает, как собака». В этом наброске можно без труда узнать историю беспредельной отцовской любви Горио, поруганной дочерьми. Уже в первоначальном замысле Бальзак резко обнажает типично буржуазный характер трагедии папаши Горио, подчеркивает обусловленность «частной жизни» его героев безграничной властью денег.
Одним из признаков тесной связи этого произведения с общим замыслом «Человеческой комедии» служит то обстоятельство, что около тридцати действующих лиц романа выступают и в других романах или повестях эпопеи Бальзака; среди них — Эжен Растиньяк, Жан Коллен (Вотрен), виконтесса де Босеан, Дельфина Нусинген, Бьяншон и другие.