— Ты говоришь вульгарные вещи, — сказал я.

— Я и есть вульгарная девушка, — нежно улыбнулась она.

Официант принес «Вольнэ», и я его пригубил. Удивительное вино. Мой отец учил: если видишь в карте вин «Вольнэ» от хорошего поставщика, не упускай случая.

— Как ты сумела вырваться так быстро? — спросил я ее.

— Он был очень грубый, — сказала Ясмин. — Грубый и вроде как колючий. Мне казалось, у меня по спине ползает огромный омар.

— Какая мерзость.

— Это было ужасно. У него из жилетного кармана свисала толстая золотая цепочка, и она все время терлась о мой хребет. А в самом жилетном кармане лежали большие часы.

— Не слишком-то полезно для часов.

— Нет, не полезно, — согласилась Ясмин. — Они даже треснули, я слышала.

— Да, но…

— Вино, кстати, потрясающее.

— Я знаю. Но как тебе удалось так быстро вырваться?

— Да и вообще, с молодежью на жучином порошке будут большие проблемы, — сказала Ясмин. — Этому-то сколько лет?

— Сорок восемь.

— Самый цветущий возраст. Вот если, скажем, семьдесят шесть, это совсем другое дело. В этом возрасте даже с жучиным порошком они быстренько тормозят.

— Но этот не тормозил?

— Ничуть не бывало, — ответила Ясмин. — Прямо какой-то вечный двигатель. Заводной омар.

— Ну и что же ты сделала?

— А что мне было делать? Ну, сказала я себе, либо он, либо я. И вот, как только он выдал все, что от него требовалось, я сунула руку в карман и обнажила свою верную булавку.

— И близко его с ней познакомила?

— Да, но ты не забывай, что била я назад, а это довольно сложно. Трудно хорошо размахнуться.

— Понятно.

— К счастью, бэкхенд всегда был одним из сильнейших моих мест.

— Ты имеешь в виду теннис?

— Да, — сказала Ясмин, — теннис.

— И ты попала с первого раза?

— Прямо в заднюю линию, — ухмыльнулась Ясмин. — Засадила глубже, чем испанскому королю. Неотразимый удар.

— И он тут же начал протестовать?

— Господи, — сказала Ясмин, — да он завизжал, как резаная свинья. И начал метаться по комнате, держась за задницу и вопя: «Селеста! Селеста! Скорее приведи врача! Меня пырнули ножом!» Эта баба, наверное, подсматривала в замочную скважину, она тут же ворвалась в комнату и бросилась к нему с встревоженным воплем: «Где? Дайте мне посмотреть!» И пока она изучала его задницу, я сорвала с него самое важное — эту резиновую штуку — и бросилась вон из комнаты, на бегу натягивая брюки.

— Браво, — беззвучно похлопал я в ладоши. — Истинный триумф.

— Скорее просто забава, — сказала Ясмин. — Мне все это понравилось.

— А тебе всегда нравится.

— Хорошие улитки, — сказала Ясмин. — Большие и сочные.

— Улиточные фермы за двое суток до продажи кладут их в опилки, — сказал я, красуясь своими познаниями.

— Зачем?

— Чтобы улитки очистили свои желудки. А когда ты добыла подписанную бумажку? В самом начале?

— Да, в самом начале. Я всегда так делаю.

— Но почему там сказано «бульвар Османа», а не «рю Лоран-Пише»?

— Я его тоже об этом спросила, — сказала Ясмин. — Он сказал мне, что жил там раньше, он ведь только что переехал.

— Тогда все в порядке, — заключил я.

Официант убрал пустые улиточные раковинки и вскоре принес нам дичь. Говоря «дичь», я имею в виду шотландских куропаток, а не тетеревов, не белых куропаток и не глухарей. Все это достаточно вкусно, особенно белые куропатки, но шотландская куропатка — лучшая из птиц. В том, конечно же, случае, если это первогодки, их изумительное мясо не имеет себе равных в мире. Охота на них начинается двенадцатого августа, и каждый год я жду этой даты с нетерпением даже большим, чем жду первое сентября, когда из Колчестера и Уайтстейбла начинают поступать первые устрицы. Подобно хорошему филею, шотландских куропаток следует есть с кровью, чуть темнее алой, и у «Максима» не любят клиентов, заказывающих как-нибудь иначе. Мы ели своих куропаток медленно, отрезая от грудок по тонкому ломтику мяса и позволяя этим ломтикам таять во рту, прежде чем запить ароматным «Вольнэ».

— Кто там у нас следующий? — спросила Ясмин.

Я уже думал над этим вопросом и ответил без промедления:

— Должен бы быть мистер Джеймс Джойс, но, возможно, нам стоит съездить в Швейцарию, сменить обстановку.

— Хорошая мысль, — согласилась Ясмин. — И кто в Швейцарии?

— Нижинский.

— А мне казалось, он сейчас здесь с этим самым Дягилевым.

— Хорошо бы так, — ответил я, — но он, похоже, малость свихнулся. Он считает себя связанным обетами с Богом и всюду ходит со здоровым золотым крестом на шее.

— Печальный случай, — присвистнула Ясмин. — Так что, он уже не будет больше танцевать?

— Неизвестно, — пожал я плечами. — Говорят, он пару недель назад танцевал в Сент-Морице в гостинице. Но это было так, для забавы, чтобы развлечь гостей.

— А сам-то он живет в гостинице?

— Нет, в своей вилле, чуть повыше Сент-Морица.

— Один?

— К несчастью, нет, — вздохнул я. — У него есть жена и ребенок, и целая куча слуг. Он же человек далеко не бедный, он получал сказочные гонорары. Я знаю, что Дягилев платил ему по двадцать пять тысяч франков за каждое выступление.

— Боже милосердный. А ты видел, как он танцует?

— Только однажды, — ответил я. — Перед самой войной, в четырнадцатом году, в Лондоне, в театре «Палас». Он танцевал в «Сильфиде», и это было потрясающе. Он танцевал, как бог.

— Мне не терпится его увидеть, — сказала Ясмин. — Когда мы выезжаем?

— Завтра, — ответил я. — Нечего здесь засиживаться.

19

На этом месте моего рассказа, когда я собрался описать нашу поездку в Швейцарию на поиски Нижинского, мое перо вдруг отодвинулось от бумаги и я застыл в нерешительности. Не следую ли я наезженной колеей? Не повторяюсь ли? Ясмин в ближайшие двенадцать месяцев встретится с массой поразительных людей, но почти в каждом случае (не без исключений, конечно) ее действия будут примерно одними и теми же. Подсовывание жучиного порошка, неизбежный катаклизм, бегство с трофеями и все такое прочее может быстро наскучить читателю, сколь интересными бы ни были наши клиенты. Для меня нет ничего проще, чем описать во всех подробностях, как мы с Ясмин встретили Нижинского на лесной тропинке к его вилле (что, собственно, и случилось), как мы угостили его конфетой и девять минут разговаривали ни о чем, и как в нем взыграл жучиный порошок, и как он погнался по лесу за Ясмин, перепрыгивая с валуна на валун и высоко взмывая в воздух, так что казалось, будто он летит. Но если бы я это сделал, подобало бы описать и встречу с Джеймсом Джойсом, Джойса в Париже, Джойса в темно-синем саржевом костюме, в черной фетровой шляпе и старых теннисных туфлях, крутящего ясеневую тросточку и говорящего непристойности. За Джойсом последовали бы мистер Боннар и мистер Брак, а затем торопливое возвращение в Кембридж, чтобы выгрузить драгоценную добычу в наш семенной фонд. Возвращение было очень торопливым, потому что мы с Ясмин вошли уже в ритм и не хотели ломать его, пока работа не будет завершена.

А. Р. Уорсли буквально возликовал, когда я показал ему нашу добычу. У нас теперь были король Альфонсо, Ренуар, Моне, Матисс, Пруст, Стравинский, Нижинский, Джойс, Боннар и Брак.

— И вы прекрасно все заморозили, — сказал он мне, аккуратно переставляя помеченные фамилиями штативы из моего чемодана в большой холодильник, стоявший в нашем штабе. — Так держать, ребята, — сказал он, потирая руки, как бакалейщик после удачного денька. — Так держать.

Что мы и делали. Было уже начало октября, и мы направились на юг, в Италию, на поиски Д. Г. Лоуренса. Они с его Фридой жили на Капри, в палаццо Ферраро, и однажды мне пришлось два часа отвлекать толстую Фриду, чтобы тем временем Ясмин обработала Лоуренса. А затем нас ожидало неприятное потрясение. Когда я бегом доставил его сперму в свой гостиничный номер и изучил ее под микроскопом, оказалось, что все до единого живчики — никакие не живчики, а мертвяки, они даже не шевелились.

— Господи, — воззвал я к Ясмин, — этот мужик, он же совсем бесплодный.

— А по нему и не скажешь, — сказала Ясмин. — Он вел себя как козел, как похотливый козел.

— Придется вычеркнуть его из списка.

— И кто идет дальше?

— Джакомо Пуччини.

20

— Пуччини — великий творец, — сказал я. — Гигант. Мы просто обязаны его сделать.

— Где он живет? — спросила Ясмин.

— Неподалеку от Лукки, милях в сорока к западу от Флоренции.

— Расскажи мне про него.

— Пуччини, — сказал я, — человек очень богатый и знаменитый. Он построил себе на берегу озера Toppe дель Лаго, рядом с крошечной деревней, где родился, огромный дом, называемый Вилла Пуччини. Это человек, Ясмин, написавший такие всемирно известные оперы, как «Манон Леско», «Богема», «Тоска», «Мадам Баттерфлай» и «Девушка с Запада». Возможно, он не Моцарт, не Вагнер и даже не Верди, но все равно он гений и титан. Да и парень, говорят, что надо.

— Это в каком же смысле?

— Жуткий бабник.

— Супер.

— Ему уже шестьдесят один, но это ему ничуть не мешает, — сказал я. — Он страшный горлодер, пьяница, бешеный водитель, страстный рыболов и еще более страстный охотник. Но превыше всего он бабник. Кто-то сказал, что он охотится на женщин, пернатую дичь и подходящие либретто, причем именно в этом порядке.

— Похоже, классный мужик.

— Отличный мужик, — согласился я. — У него есть жена, старая ведьма по имени Эльвира, и веришь не веришь, но эта самая Эльвира получила как-то пять месяцев тюрьмы за то, что довела до смерти одну из Пуччиниевых подружек. Эта девушка была у них служанкой, и чертова Эльвира однажды ночью застукала их с Пуччини в саду. Последовала жуткая сцена, девушка тут же была уволена, но Эльвира на этом не остановилась, она так ее травила, что девушка не выдержала и отравилась сама. Ее родители пошли в суд, и Эльвира схлопотала пять месяцев.

— И что же, так их и отсидела?

— Нет. Пуччини ее отмазал, дав этому семейству двенадцать тысяч лир.

— Так в чем же наш план? — спросила Ясмин. — Что, я просто постучусь и войду?

— Так не выйдет, — сказал я. — Его сторожат все какие ни на есть слуги и эта чертова женушка. Они близко тебя к нему не подпустят.

— Ну и что же ты предлагаешь?

— Ты умеешь петь? — спросил я ее.

— Я не Мельба, — сказала Ясмин, — но в ноты попадать умею и голосок у меня есть.

— Отлично, — сказал я, — это то, что надо. Так мы тогда и сделаем.

— Как?

— Я расскажу тебе по пути.

Мы только что вернулись с Капри на материк и находились сейчас в Сорренто. Стояла теплая октябрьская погода, небо ярко голубело, а мы с Ясмин загрузились в мой верный «ситроен» и направились на север к Лукке. Крышу мы убрали за ненадобностью, и ехать по прелестной прибрежной дороге Сорренто — Неаполь было очень приятно.

— Для начала я расскажу тебе, как Пуччини познакомился с Карузо, это имеет прямое отношение к тому, что ты будешь делать. Пуччини был всемирно знаменит, а Карузо никто еще не знал, но он отчаянно хотел спеть Рудольфа в намечавшейся постановке «Богемы» в Ливорно. И вот однажды он появился в Вилле Пуччини и сказал, что хочет показаться великому композитору. Второразрядные певцы непрерывно осаждали Пуччини, и домашние его по возможности защищали, иначе бы у него не было ни минуты покоя. «Скажите ему, что я занят», — сказал Пуччини, но вскоре слуга доложил ему, что гость наотрез отказался уйти. «Он сказал, что поселится в вашем саду и будет жить там хоть целый год». «Какой он на вид?» — спросил Пуччини. «Коренастый такой коротышка с усами и в котелке. Он говорит, что он из Неаполя». «Какой у него голос?» — спросил Пуччини. «Он говорит, что у него лучший в мире тенор», — доложил слуга. «Все они так говорят», — пробурчал Пуччини, но что-то его подвигнул о, он и по сей день не знает, что именно, отложить книгу, которую читал, и выйти в прихожую. Дверь дома была распахнута, и коротышка Карузо стоял неподалеку в саду. «Кто ты такой и какого черта тебе надо?» — крикнул Пуччини, и Карузо ответил ему во всю мощь своего великолепного голоса словами Рудольфа из «Богемы»: «Chi son? Son un poeta»… «Кто я такой? Я поэт». Пуччини был потрясен этим голосом, он никогда не слыхал таких теноров. Он бросился к Карузо и обнял его с криком: «Рудольф твой!» Это истинная история, и теперь Пуччини любит ее рассказывать. Ну и конечно, Карузо и правда является лучшим тенором мира, и они с Пуччини стали ближайшими друзьями. Прелестная история, ты согласна?

— Но как это связано с тем, что и я вдруг запою? — спросила Ясмин. — Мой голос вряд ли покорит Пуччини.

— Конечно же нет, но общая идея та же самая. Карузо нужна была партия, а тебе — три кубика спермы. Отдать последнюю для Пуччини много проще, особенно такой роскошной девице. Пение только для затравки, чтобы привлечь его внимание.

— Сыпь тогда дальше.

— Пуччини работает только по ночам, — продолжил я, — примерно с пол-одиннадцатого до трех или даже четырех утра. В это время остальной его дом уже спит. В полночь мы с тобой прокрадемся в сад Виллы Пуччини и найдем, где расположен его кабинет. Скорее всего, он на первом этаже. Окно наверняка будет открыто, потому что ночи все еще теплые. Я затаюсь в кустах, а ты встанешь напротив открытого окна и негромко споешь «Un bel di vedremo»,[21] эту нежную арию из «Мадам Баттерфлай». Если все пройдет как надо, Пуччини бросится к окну и увидит там потрясающе красивую девушку — тебя. Все остальное будет просто.

— Это мне, в общем-то, нравится, — сказала Ясмин. — Итальянцы всегда поют друг у друга под окнами.

Добравшись до Лукки, мы устроились в маленьком отеле, и там за стареньким пианино, стоявшим в гостиной, я научил Ясмин петь эту арию. Она почти не знала итальянского, но вскоре выучила слова наизусть и под конец уже могла очень мило петь эту сложную арию. Голосок у нее был не ахти, но мелодию она держала идеально. Затем я научил ее говорить по-итальянски: «Маэстро, я обожаю ваши творения. Я проделала долгий путь из Англии…» и т. д. и т. п., и несколько прочих полезных фраз, включая, конечно: «Все, о чем я вас прошу, это подпись на листе вашей собственной бумаги».

— Не думаю, чтобы с этим парнем ты нуждалась в жучином порошке, — сказал я.

— Я тоже не думаю, — согласилась Ясмин. — Давай в кои-то веки обойдемся без него.

— И без булавки, — добавил я. — Я восхищаюсь этим человеком и не хочу, чтобы его кололи в задницу.

— Не будет порошка, не потребуется и булавка, — сказала Ясмин. — Знаешь, Освальд, мне и правда не терпится увидеть этого парня.

— Да, — сказал я задумчиво, — позабавишься ты на славу.

Когда все было приготовлено, мы подъехали как-то вечером к Вилле Пуччини и стали обследовать окрестности. Это был массивный особняк на берегу большого озера, окруженный с остальных сторон шестифутовой оградой, увенчанной железными пиками. Ничего хорошего, но и не страшно. «Нам, — сказал я, — потребуется стремянка». Мы вернулись в Лукку, купили стремянку и уложили ее в кузов открытой машины.

Незадолго до полуночи мы снова подъехали к Вилле Пуччини. Можно было становиться на старт. Ночь была темная, теплая и глухая. Я приставил стремянку к забору, забрался наверх и спрыгнул в сад, Ясмин за мною последовала. Затем я переставил стремянку на нашу сторону и все подготовил для побега.

Мы сразу заметили единственную в доме освещенную комнату. Ее окна выходили на озеро. Я взял Ясмин за руку, и мы подкрались поближе. Хотя ночь была безлунная, свет из двух больших окон первого этажа, отражавшийся в воде озера, тускло подсвечивал дом и сад. Сад был полон деревьев, кустов и цветочных клумб. Лично мне общая атмосфера понравилась. Она была, выражаясь словами Ясмин, вполне забавной. Подойдя поближе, мы услышали звуки рояля. Одно из окон было открыто; мы подкрались к нему на цыпочках и заглянули внутрь. И вот он сам, великий человек, сидит без пиджака, с сигарой во рту и барабанит по клавишам, время от времени останавливаясь, чтобы записать эпизод. Он был плотного телосложения, с заметным брюшком и имел роскошные черные усы. По сторонам клавиатуры была пара свечей в замысловатых медных подсвечниках, но свечи эти не горели. На полочке рядом с пианино стояло чучело какой-то белой птицы, напоминавшей цаплю или аиста, а по всем стенам были развешены потемневшие портреты великих предков Пуччини: его прапрадедушка, его прадедушка, его дедушка и его отец. Все эти люди были знаменитые музыканты; уже две сотни лет мужчины Пуччини передавали своим детям великолепный талант. Соломинки Пуччини, если только я ими разживусь, будут обладать огромной ценностью. Я заранее решил изготовить их сотню вместо обычной полусотни.

И вот мы с Ясмин стояли и подглядывали в окно за этим великим человеком. Я обратил внимание, что у него отличные густые черные волосы, гладко зачесанные со лба.

— Я спрячусь, — прошептал я ей, — а ты подожди, чтобы он начал писать, и тогда сразу пой.

Ясмин молча кивнула.

— Встретимся около стремянки.

Ясмин снова кивнула.

— Удачи, — прошептал я и на цыпочках убрался за куст, стоявший в пяти ярдах от окна; сквозь ветки куста я видел не только Ясмин, но и внутреннюю комнату, где сидел композитор, потому что окна были расположены довольно низко.

Рояль продолжал бренчать. Пауза — и зазвучал снова. Пуччини подбирал мелодию одним пальцем, и было натуральным чудом, что я стою где-то в Италии близ полуночного озера и слушаю, как Джакомо Пуччини сочиняет, наверное, некую изящную арию для своей новой оперы. Наступила пауза подлиннее, теперь он сочинил новую музыкальную фразу и должен был ее записать. Он подался вперед с авторучкой в руке и быстро писал на листе нотной бумаги, над словами, сочиненными либреттистом, появлялись закорючки нот.

И вдруг в наступившей тишине прозвучал голосок Ясмин, которая запела «Un bel di vedremo». Эффект был ошеломительный, что еще усугублялось общей обстановкой: глухая ночь, еле заметное озеро, одинокое светящееся окно, даже меня чуть слеза не прошибла. Я увидел, как Пуччини замер; в его руке все так же была авторучка, но авторучка не двигалась по бумаге, он застыл в неподвижности, слушая голос, доносившийся из-за окна. Он не оглядывался, даже не шевелился, опасаясь разрушить очарование. Там за окном юная девушка выводила ясным голоском одну из его любимейших арий. Его лицо не изменило выражения, его губы не шевелились, ничто в нем не двигалось, пока ария не была допета. Это были волшебные мгновения. Затем голос Ясмин умолк. Пуччини продолжал сидеть за роялем, казалось, он ждет чего-то еще, какого-то знака. Но Ясмин не шевелилась и ничего не говорила, она просто стояла, закинув лицо к окну, и ждала, чтобы он к ней вышел.

И в конечном итоге он так и сделал. Я видел, как он отложил авторучку, медленно поднялся с вертящейся табуретки и подошел к окну. И тут он увидел Ясмин. Я много раз говорил о ее ослепительной красоте, и то, как она там стояла, торжественная и неподвижная, должно было просто потрясти Пуччини. Он вздрогнул. Он разинул рот. Неужели это сон? Но тут Ясмин ему улыбнулась и нарушила чудо. Я видел, как он вышел из ступора, слышал, как он сказал: «Dio mio come bello!».[22] Затем он выпрыгнул в окно и стиснул Ясмин в могучих объятиях.

Вот это уже больше по делу. Это был настоящий Пуччини. Ясмин откликнулась медленно и не сразу, затем я услышал, как он тихо сказал ей по-итальянски, на языке, которого она не понимала: «Нам нужно вернуться в дом. Если рояль замолкнет надолго, моя жена проснется и что-нибудь заподозрит». Я видел, как он при этом улыбнулся, блеснув прекрасными белыми зубами, подхватил Ясмин на руки, посадил ее на подоконник и сам забрался в комнату следом за ней.

Я не вуайер. Я наблюдал, как Уорсли кинулся на Ясмин, из чисто профессиональных соображений, но не имел ни малейшего намерения подглядывать через окно за Ясмин и Пуччини. Акт совокупления подобен ковырянию в носу. Им, конечно, приятно заниматься, но на постороннего наблюдателя он производит не лучшее впечатление. Я отошел от окна, забрался по стремянке, спрыгнул с другой стороны забора и пошел прогуляться по берегу озера. Отсутствовал я около часа, а когда вернулся к стремянке, о Ясмин еще не было ни слуху ни духу. Когда прошло еще три часа, я снова залез в сад — разобраться, что там делается.

Осторожно пробираясь среди кустов, я услышал шаги по дорожке и тут же увидел в трех шагах от себя Пуччини с повисшей на его руке Ясмин.

— Ни один джентльмен, — говорил он ей по-итальянски, — не может позволить даме добираться до Лукки одной в такое время ночи.

Он что, собирался провожать ее в гостиницу? Я последовал за ними, чтобы посмотреть, куда они пойдут дальше. Машина Пуччини стояла на дорожке к дому. Я видел, как он подсадил Ясмин на пассажирское переднее сиденье, а затем с массой суеты и чирканья все время ломавшихся спичек зажег ацетиленовые фары. Затем он крутанул стартовую ручку, машина пару раз чихнула и завелась. Открыв ворота усадьбы, он запрыгнул на водительское сиденье, и машина унеслась с ревом мотора.

Я подбежал к своей собственной машине, запустил ее и помчался по дороге к Лукке, но так и не сумел догнать Пуччини. Правду говоря, я был еще только на полпути, когда он встретился мне по дороге домой, один в машине.

С Ясмин мы увиделись уже в гостинице.

— С уловом? — спросил я ее.

— Конечно.

— Давай сюда и побыстрей.

Она передала мне трофей, и к утру я приготовил сотню высококлассных соломинок Пуччини. Пока я работал над ними, Ясмин сидела в моем номере в удобном старом кресле, пила красное кьянти и докладывала о недавних событиях.

— Здорово, — сказала она. — Просто чудо какое-то. Хотелось бы, чтобы все они были такие.

— Вот и хорошо.

— Он был такой веселый, — сказала Ясмин. — Смеялся почти без передышки. И он спел мне, что-то из новой оперы, над которой сейчас работает.

— Он сказал, как она будет называться?

— Турио, — сказала Ясмин. — Туридот. Что-то в этом роде.

— И никаких сложностей с женой?

— Никаких, — качнула головой Ясмин. — Но вот что еще забавно: даже тогда, когда мы страстно обнимались на диване, он время от времени высвобождал руку и стучал по клавишам. Показывал ей, что он там усердно работает, а не пилится с какой-нибудь бабой.

— Великий человек, как ты думаешь?

— Потрясающий, — сказала Ясмин. — Ошеломительный. Найди мне еще таких.

Из Лукки мы поехали на север, в Вену, и по пути навестили Сергея Рахманинова, жившего в своем прелестном доме на берегу Люцернского озера.

— А забавно, — сказала Ясмин, вернувшись в машину после довольно бурной встречи с великим музыкантом, — а забавно, что есть какое-то удивительное сходство между мистером Рахманиновым и мистером Стравинским.

— Ты имеешь в виду лица?

— Я имею в виду все, — сказала Ясмин. — У них обоих маленькие тела и большие шишкастые лица. Огромные сизые носы. Прекрасной формы руки. Крошечные ступни. Тонкие ноги. И гигантские пиписьки.

— Твой немалый уже опыт говорит, — спросил я у нее, — что у гениев пиписьки больше, чем у заурядных людей?

— Совершенно верно, — сказала Ясмин. — Значительно больше.

— Я боялся, что ты так скажешь.

— И они гораздо лучше ими пользуются, — добавила она, втирая соль мне в рану. — Их фехтовальное мастерство выше всяких похвал.

— Чепуха какая-то.

— Никакая, Освальд, не чепуха, уж мне ли не знать.

— А ты не забываешь учесть, что все они принимали жучиный порошок?

— Порошок помогает, — сказала Ясмин. — Конечно же, он помогает. Но нет никакого сравнения между тем, как фехтует творческий гений и какой-нибудь обычный человек. Потому-то я так довольна своей работой.

— А я обыкновенный человек?

— Не куксись, — сказала Ясмин. — Не могут же все быть Рахманиновыми или Пуччини.

Я был глубоко уязвлен, Ясмин уколола меня в самое чувствительное место, однако, когда мы подъехали к Вене, вид этого великого города быстро улучшил мое настроение. В Вене у Ясмин была забавная встреча с доктором Зигмундом Фрейдом, происходившая, естественно, в его консультации в доме 19 по Берггассе, и эта встреча заслуживает хотя бы небольшого описания.

Для начала Ясмин письменно испросила возможности проконсультироваться у великого врача, указав при этом, что срочно нуждается в психиатрической помощи. Ей было сказано подождать четыре дня, и я устроил ей на это время свидание с августейшим Рихардом Штраусом. Герра Штрауса только что назначили одним из художественных руководителей Венского государственного оперного театра, и он, если верить Ясмин, был довольно напыщенной личностью. С ним не возникло ни малейших трудностей, и я изготовил пятьдесят великолепных соломинок.

Затем наступила очередь доктора Фрейда. Я относил знаменитого психиатра к промежуточному классу полуклоунов и не видел причин, почему бы нам с ним не позабавиться. Ясмин со мною согласилась, так что мы с ней на пару состряпали для нее интересное психическое заболевание, и холодным октябрьским днем ровно в два тридцать она вошла в большой каменный дом на Берггассе. Далее следует описание встречи, как оно было рассказано мне за бутылкой «Крюга», после того как я заморозил соломинки.

— Дурковатый старый пень, — сказала она. — Строгого вида, очень строго одет, похож на банкира.

— Он говорит по-английски?

— У него вполне хороший английский, но с этим жутким немецким акцентом. Он сел за стол, посадил меня напротив, и я тут же подсунула ему конфету. Он заглотил как миленький, даже не поперхнулся. А ведь странно, если подумать, что все они берут конфетки без малейшего спора?

— Да чего уж тут странного, — пожал я плечами, — это самая естественная вещь. Если хорошенькая девушка предложит мне конфету, я, конечно, ее возьму.

— И очень волосатый, — продолжила Ясмин. — У него и усы, и густая острая бородка, которую, наверное, нужно равнять ножницами перед зеркалом. И все это уже почти седое. Но растительность прямо над верхней губой и под нижней подбрита, так что губы его обрамлены частоколом щетины. Они у него самые заметные, эти губы. Очень толстые, словно резинки, наклеенные поверх обычных губ.

«Ну так что же, фройляйн, — сказал он, жуя конфету, — расскажите мне про вашу срочную проблему».

«О доктор Фрейд, никто, кроме вас, не сможет мне помочь! — затараторила я, заводя себя. — Могу я говорить с вами откровенно?»

«Для того вы сюда и пришли, — сказал Фрейд. — Ложитесь, пожалуйста, на эту кушетку и постарайтесь снять с себя все ограничения».

И я легла, Освальд, на его чертову кушетку, подумав при этом, что зато, когда пойдет катавасия, я буду в относительно удобном месте.

И то ведь правда.

Улегшись на кушетку, я сказала ему: «Доктор Фрейд, со мною происходит нечто ужасное! Нечто ужасное и, я бы сказала, неприличное».

«И что же это?» — спросил он, сразу же вскинув голову. Ему явно нравилось выслушивать всякие ужасы и неприличности.

«Вы не поверите, — сказала я, — но я не могу пробыть в присутствии какого-нибудь мужчины и нескольких минут, как он тут же пытается меня изнасиловать! Он превращается в дикого зверя! Он срывает с меня одежду! Он обнажает свой орган… это верное слово?»

«Слово не хуже любого другого, — пожал плечами Фрейд. — Продолжайте, пожалуйста».

«Он вскакивает на меня! — кричала я. — Он прижимает меня к дивану! Он делает со мною все, что хочет! И так поступает со мною каждый мужчина. Мистер Фрейд, вы должны мне помочь, а то меня занасилуют до смерти».

«Милая барышня, — сказал он, — такого рода фантазии весьма обычны для некоторых типов истеричных женщин. Эти женщины боятся физических отношений с мужчинами. В действительности они мечтают предаться радостям совокупления и прочих сексуальных забав, но очень страшатся последствий. Тогда они начинают фантазировать. Им кажется, что их насилуют. Но этого никогда не происходит. Все они девственницы».

«Нет-нет! — вскричала я. — Вы ошибаетесь, доктор Фрейд! Я не девственница! Я самая занасилованная девушка в мире!»

«У вас галлюцинации, — сказал он. — Никто никогда вас не насиловал. Почему бы вам не признать этот факт, и вы сразу почувствуете себя лучше».

«Ну как я могу признать то, что неправда! — воскликнула я. — Все мужчины, когда-либо мне встречавшиеся, поступали со мной одинаковым образом! То же самое будет и с вами, если я задержусь здесь подольше».

«Не смешите меня, фройляйн», — бросил он резким голосом.

«Будет, обязательно будет! — кричала я. — Уже до конца этой консультации вы будете не лучше любого из них!»

Когда я сказала это, Освальд, старый хрен закатил глаза к потолку и пренебрежительно улыбнулся. «Фантазии, фантазии, — сказал он, — сплошные фантазии».

«А почему вы так уверены, что вы сейчас правы, а я не права?»

«Позвольте мне объяснить вам немного подробнее, — сказал он, откинувшись на спинку кресла и сцепив пальцы рук на животике. — В своем подсознании, дорогая фройляйн, вы считаете мужской половой орган чем-то вроде пулемета…»

«В том, что касается меня, именно так и есть! — воскликнула я. — Это смертоносное оружие».

«Вот именно, — кивнул он. — Мы хотя бы немного, но продвигаемся. Кроме того, вы считаете, что мужчина, направляющий его на вас, собирается нажать на спуск и изрешетить вас пулями».

«Не пулями, — поправила я его. — Кое-чем другим».

«Поэтому вы убегаете, — продолжил он. — Вы отвергаете всех мужчин. Вы прячетесь от них. Вы сидите ночами одна…»

«Я сижу не одна, — сказала я. — Я сижу в компании старого доброго добермана Фритци».

«Кобель или сука?» — спросил он резким голосом.

«Мой Фритци мальчик, вы могли бы догадаться по имени».

«И того хуже, — нахмурился он. — Вы вступаете в сексуальные отношения с этим доберманом-пинчером?»

«Не говорите глупостей, доктор Фрейд. За кого вы меня держите?»

«Вы скрываетесь от мужчин, — сказал он. — Вы скрываетесь от кобелей. Вы скрываетесь от каждого, кто имеет половой орган».

«Да что это за бред свинячий! — воскликнула я. — Я не боюсь ничьих там половых органов! Они не кажутся мне пулеметами. А вот все это мне кажется идиотской чушью! С меня уже достаточно, наелась».

«Фройляйн, — спросил он неожиданно, — вы любите морковку?»

«Морковку? — переспросила я. — Да нет, не очень. Если уж я ее куда-нибудь употребляю, то крошу на мелкие кусочки».

«А как насчет огурцов?» — спросил он.

«Преснятина безвкусная, — сказала я, пожав плечами. — Ну разве что маринованные».

«Ja, ja, — сказал доктор Фрейд, заполняя историю болезни. — Вам следует знать тогда, дорогая фройляйн, что морковка и огурец тесно связаны с сексуальной символикой, они представляют ни много ни мало как фаллос. А вам хочется либо искрошить их, либо замариновать».

Правду сказать, Освальд, тут уж я не могла не расхохотаться в голос. И подумать только, что есть люди и вправду верящие в эту дребедень.

— Он и сам ведь верит, — сказал я.

— Да, я знаю, что верит. Он сидел и записывал все это на здоровом листе бумаги, а затем вскинул голову и спросил: «Так что еще вы могли бы мне рассказать?»

«Я могу сказать вам, в чем, по моему мнению, вся моя беда».

«Говорите, пожалуйста».

«Мне кажется, во мне есть что-то вроде динамо-машины, — сказала я, — и эта машинка жужжит, и крутится, и сообщает мне жуткий заряд сексуального электричества».

«Очень интересно, — сказал он, торопливо царапая по бумаге. — Продолжайте, пожалуйста».

«Это сексуальное электричество, — сказала я, — имеет такое высокое напряжение, что, как только мужчина ко мне приближается, пространство между нами пробивает искра и он страшно заводится».

«Это в каком смысле заводится?»

«В смысле, — сказала я, — он страшно возбуждается. Оно электризует его интимные органы, доводит их до белого каления. И он совсем уже себя не помнит и бросается на меня. Вы что, доктор Фрейд, не верите?»

«Трудный случай, — сказал этот тип. — Чтобы ввести вас в норму, потребуется много аналитических сеансов».

И все это время, Освальд, я поглядывала на часы. Когда прошло восемь минут, я взмолилась: «Доктор Фрейд, не насилуйте меня, пожалуйста, будьте выше таких вещей».

«Не смешите меня, фройляйн, — сказал Фрейд. — У вас опять галлюцинации».

«Но мое электричество! — воскликнула я. — Оно же непременно вас заведет! Я знаю, так обязательно будет! Оно пробьет промежуток между нами и электризует ваши интимные органы! Ваша пиписька раскалится добела! Вы сорвете с меня одежду! Вы будете делать со мной все, что вам захочется!»

«Прекратите истерику и не орите, — бросил он, встал из-за стола и подошел ко мне, лежащей на кушетке. — Ну вот вам я, — сказал он, разведя руки. — Разве я с вами что-нибудь делаю? Разве я пытаюсь на вас наброситься?»

И в этот момент его вдруг прошиб жучиный порошок, и член его резко поднялся — ну прямо как в брюках вдруг появилась трость.

— Ты отлично подгадала время.

— Отлично, правда? Я тут же вскинула руку, уличающее указала на непристойное вздутие и крикнула: «Вот, посмотрите! Ровно так с вами и случилось, старый вы козел! Мое электричество вздернуло вас! Ну как, доктор Фрейд, теперь вы мне верите? Верите в то, что я вам говорю?» Ты бы видел его лицо, Освальд, вот уж была картина. Волдырный жук буквально его ошеломил, в его глазах появился сумасшедший блеск, и он начал хлопать руками, как старая ворона крыльями. Но нужно отдать ему должное, он не стал на меня набрасываться. Он с минуту держался в стороне, словно пытаясь понять, какого хрена тут происходит. Он взглянул на свои брюки, затем — на меня. Затем начал бормотать: «Это поразительно… невероятно… не лезет ни в какие ворота… я должен все это записать… зафиксировать каждый момент. Господи, да где же моя ручка? Где чернила? Где бумага? Да черт с ней, с этой бумагой! Разденьтесь, пожалуйста, фройляйн, я не могу уже терпеть!»

— Очень, наверно, его потрясло, — заметил я.

— Потрясло насквозь и глубже, — согласилась Ясмин. — Тут же летела к черту одна из его любимейших теорий.

— Но ты обошлась, конечно, без булавки?

— Конечно обошлась, он и вообще вел себя очень прилично. Как только произошел первый взрыв, он отпрыгнул от меня, хотя порошок продолжал его жечь, добежал голышом до своего стола и начал записывать впечатления. Он удивительно целенаправлен и обладает большим интеллектуальным любопытством. Но то, что произошло, совершенно сбило его с толку.

«Теперь вы верите мне, доктор Фрейд?» — спросила я, начиная одеваться.

«Мне приходится вам верить! — воскликнул он — С этим вашим сексуальным электричеством вы открыли целое новое поле для исследований! Ваш случай войдет в историю! Фройляйн, мне непременно нужно снова с вами повидаться».

«Но вы же на меня наброситесь, — сказала я. — Вы не сможете себя сдержать».

«Я знаю, — ответил он и впервые за все это время улыбнулся. — Я знаю это, фройляйн, знаю».

Из доктора я изготовил пятьдесят отличных соломинок.

21

Из Вены мы поехали на север в освещенный бледным осенним солнцем Берлин. Война закончилась менее года назад, город был тусклый и мрачный, но в нем имелось два человека, которых я точно решил ущучить. Первым был мистер Альберт Эйнштейн, проживавший в своем доме номер девять по Хаберландштрассе, и у Ясмин была приятная, вполне удачная встреча с этим удивительным человеком.

— Ну и как? — спросил я, как обычно, когда она садилась в автомобиль.

— Он получил огромное удовольствие.

— А ты?

— Не слишком, — покривилась она. — Сплошные мозги и никакого тела. Пуччини во сто крат лучше.

— А ты не могла бы подзабыть этого итальянского Ромео?

— Хорошо, Освальд, подзабуду. Но я должна рассказать тебе странную вещь. Эти высоколобые великие интеллекты реагируют на жучиный порошок совсем иначе, чем художники.

— Как?

— Мозгастые мозгляки резко останавливаются и думают. Они пытаются разобраться, что это такое с ними случилось и почему случилось. Художники считают это самоочевидным — и бросаются вперед.

— Так как же реагировал Эйнштейн?

— Он не мог поверить, что так бывает, и сразу учуял неладное. Он был первым человеком, заподозрившим нас в нечистой игре. Что лишний раз показывает, какой он умный.

— И что же он сделал?

— Он стоял и смотрел на меня из-под этих кустистых бровей, а потом сказал: «Тут, фройляйн, что-то очень нечисто. Обычно я реагирую на хорошеньких посетительниц совершенно иначе».

«Может быть, это зависит от того, насколько они хорошенькие?» — заметила я кокетливо.

«Нет, фройляйн, не зависит, — сказал Эйнштейн. — Что это была за конфета, которой вы меня угостили?»

«Обычная конфета, — сказала я, едва удерживая дрожь в голосе. — Я и сама такую съела». Этот маленький мужичонка был сильно заведен жуком, однако, подобно Фрейду, очень долго крепился. Он стал расхаживать по комнате, бормоча себе под нос: «Что это со мной? Это неестественно… Тут что-то явно не так… Я не могу допустить…»

Я раскинулась на диване в соблазнительной позе, ожидая, что он на меня набросится, но нет, ничего подобного. Целые пять минут мыслительный процесс начисто блокировал его плотское желание, его плотские порывы, или как уж там их называть. Я буквально слышала, как в его голове крутятся шестеренки, пытаясь разгадать загадку.

«Мистер Эйнштейн, — сказала я, — расслабьтесь».

— Ты имела дело с величайшим в мире интеллектом. С человеком, чья способность рассуждать превосходит все мыслимые пределы. Попробуй однажды разобраться в том, что он пишет про относительность, и ты меня поймешь.

— Нам конец, если кто-нибудь поймет, чем мы с тобой занимаемся.

— Никто не поймет, — обещал я уверенно. — Эйнштейн уникален.

Нашим вторым берлинским донором был Томас Манн. По мнению Ясмин, все было довольно приятно, но не вдохновляюще.

— В точности как его книги, — сказал я.

— Так чего же тогда ты его выбрал?

— Он делает весьма добротную работу. Думаю, его имя будет жить.

В моем дорожном холодильнике были теперь Пуччини, Рахманинов, Штраус, Фрейд, Эйнштейн, и Манн, и мы снова вернулись в Кембридж, чтобы сдать драгоценный груз. А. Р. Уорсли пришел в экстаз, теперь он окончательно осознал масштаб всего предприятия. Да и мы с Ясмин тоже были в экстазе, однако мне не хотелось тратить время на празднества.

— Пока уж мы здесь, нужно выдоить кое-кого из англичан. Вот прямо завтра и начнем.

Самым, пожалуй, важным из англичан был Джозеф Конрад. С него мы и начали. Мы поехали по его адресу: Кент, Орлестоун, Кейпл-Хаус — в середине ноября, а если уж точно — 16 ноября 1919 года. Я уже говорил, что из страха повторяться не склонен давать подробные описания большинства наших визитов и буду отходить от этого правила, только если вдруг подвернется что-либо забавное или пикантное. Наш визит к мистеру Конраду не был ни забавным, ни пикантным, а вполне рутинным, хоть Ясмин потом и заметила, что Конрад был одним из милейших людей, каких она только встречала.

Из Кента мы переехали в Суссекс, в Кроуборо, где обработали мистера Герберта Уэллса.

— Фрукт, конечно, но неплохой, — заметила по выходе Ясмин. — Несколько напыщенный и склонный вещать, но, в общем-то, ничего. Странное дело с великими писателями, — добавила она, подумав. — Они выглядят очень заурядно. В них нет ни малейшего намека на какое-то там величие, а ведь художники совсем другое дело. Великий художник чем-то сразу похож на великого художника, а великий писатель обычно выглядит как бухгалтер какой-нибудь сыроварни.

Из Кроуборо мы поехали в Роттингдин, тоже в Суссексе, чтобы навестить мистера Редьярда Киплинга.

— Низкорослый щетинистый субъект, — сказала про него Ясмин, и только.

Пятьдесят соломинок из Киплинга.

Мы вошли уже в ритм и на следующий день сделали в том же самом графстве Суссекс сэра Артура Конан Дойля, сделали легко и просто, как ягодку сорвали. Ясмин просто позвонила в дверь и сказала открывшей служанке, что она от его издателей и должна доставить ему важные документы. Служанка проводила ее в кабинет.

— Ну и как тебе показался мистер Шерлок Холмс? — спросил я ее.

— Да ничего такого, — пожала плечами Ясмин. — Просто еще один писатель с тоненьким карандашиком.

— Потерпи немного, — сказал я, — следующий будет тоже писатель, но вряд ли ты с ним соскучишься.

— Это кто же?

— Мистер Бернард Шоу.

Чтобы попасть в Хертфордшир, а точнее, в Эйот-Сент-Лоренс, нам пришлось проехать Лондон насквозь, и по пути я инструктировал Ясмин насчет этого литературного клоуна.

— Начнем с того, — начал я, — что Шоу убежденный вегетарианец. Он ест только сырые овощи, фрукты и злаки. Не думаю, чтобы он взял у тебя конфету.

— Ну и что же мы будем делать, подсунем ему морковку?

— Может, редиску? — предложил я.

— А он ее съест?

— Вряд ли, — сказал я. — Так что остановимся на винограде. Купим где-нибудь в Лондоне кисть винограда и обработаем одну из виноградин этим нашим порошком.

— Это сработает, — кивнула Ясмин.

— Обязано сработать, — сказал я. — Этот мужик без жука ни на что не способен.

— А что с ним такое?

— Да никто толком не знает.

— Может, он практикует благородное искусство самоудовлетворения?