Так вот, я все время стараюсь развить свое внутреннее зрение. Каждую ночь я выполняю свои обычные упражнения с пламенем свечи и лицом брата. После этого немного отдыхаю. Потом завязываю себе глаза и сижу в кресле, пытаясь вызвать в сознание визуальный образ, стараясь увидеть, а не просто представить — именно увидеть с закрытыми глазами каждый предмет в комнате.
И постепенно мне это удается.
Вскоре я начинаю работать с колодой карт. Беру верхнюю карту и держу ее перед собой рубашкой вверх, пытаясь увидеть сквозь нее. Потом карандашом записываю, какую карту я «увидел». Беру следующую и делаю то же самое. И так всю колоду. Потом сверяю свои записи с истинным значением карт. В первый же раз мне удается угадать шестьдесят-семьдесят процентов карт.
Я делаю и другие упражнения. Покупаю географические карты и сложные навигационные чертежи и развешиваю их по всей комнате. Я часами смотрю на них с завязанными глазами, пытаясь их увидеть, пытаясь прочитать названия городов и рек, написанные мелкими буквами. Четыре года я упражняюсь каждый вечер.
В 1933-м, то есть в прошлом году, когда мне исполнилось двадцать восемь, я сумел прочитать книгу. Я закрываю глаза и читаю книгу от начала до конца.
Наконец я добился своего, я развил в себе эту способность. Теперь я точно знаю. Мне не терпится испытать себя на публике, и я тотчас включаю номер с завязанными глазами в свое выступление.
Публика в восторге. Они долго и громко аплодируют. Но ни один человек не верит, что я на самом деле вижу с закрытыми глазами. Все считают, что это всего лишь хитроумный трюк. Я же фокусник, поэтому зрители уверены, что все мои номера построены на обмане. Фокусники всегда обманывают. Они обманывают вас своей ловкостью. Так что никто мне не верит. Даже доктора, которые завязывают мне глаза самым изощренным способом, отказываются верить, что кто-то может видеть без глаз. Они забывают о том, что могут быть иные пути передачи образа в мозг».
— Что за иные пути? — спросил я.
— Честно говоря, я точно не знаю, как мне удается видеть с завязанными глазами. Но мне известно одно: когда глаза завязаны, я ими вообще не пользуюсь. Я вижу какой-то другой частью тела.
— Какой? — спросил я.
— Любой, лишь бы была голая кожа. К примеру, если вы поставите передо мной металлический лист, а за ним положите книгу, я не смогу ее прочитать. Но если вы позволите мне выставить руку за этот лист так, чтобы ладонь видела книгу, я ее прочитаю.
— Не возражаете, если мы сейчас попробуем это сделать? — спросил я.
— Ничуть, — ответил он.
— Металлического листа у меня нет, — сказал я. — Но сойдет и дверь.
Я встал и подошел к книжному шкафу. Взял первую попавшуюся книгу. «Алиса в Стране Чудес». Открыл дверь и попросил гостя встать за нею. Раскрыв книгу наугад, я установил ее вертикально на стуле с другой стороны двери. А сам занял положение, из которого видел и его, и книгу.
— Можете прочесть? — спросил я его.
— Нет, — ответил он. — Конечно, нет.
— Ладно. Можете выставить руку за дверь, но только одну ладонь.
Его рука выглянула из-за двери и остановилась напротив книги. Пальцы раздвинулись, слегка задрожали, ощупывая воздух, словно усики насекомого. Потом ладонь повернулась тыльной стороной к книге.
— Попробуйте прочитать левую страницу с самой верхней строчки, — сказал я.
Наступила короткая пауза, а потом он начал читать, гладко, без запинки: «„Так ты отгадала загадку?“ — спросил Шляпа, снова обернувшись к Алисе. „Нет, сдаюсь, — сказала Алиса. — А какой ответ?“ — „Понятия не имею“, — сказал Шляпа. „А я тем более“, — поддержал Заяц. Алиса тяжело вздохнула: „Как вам не стыдно! Неужели ничего лучше нельзя придумать, чем загадки без отгадок? Вам, видно, время совсем не дорого…“»
— Превосходно! — воскликнул я. — Теперь я вам верю! Вы — чудо!
Я был потрясен.
— Спасибо, доктор, — с серьезным видом поблагодарил он. — Мне очень приятно слышать ваши слова.
— Один вопрос, — сказал я. — Насчет игральных карт. Когда перед вами лежит карта рубашкой вверх, вы смотрите на нее рукой с лицевой стороны для того, чтобы увидеть ее?
— Вы весьма проницательны, — улыбнулся он. — Нет. Я действительно каким-то образом вижу сквозь карту.
— Как вы это объясните? — спросил я.
— Я не могу этого объяснить, — покачал он головой. — Наверное, в отличие от металла или двери карта слишком тонкая, слишком легкая, слишком непрочная. Вот и все объяснение, которое могу предложить. На свете много необъяснимого, доктор.
— Да, вы правы, — согласился я.
— А теперь не могли бы вы отвезти меня домой? — попросил он. — Я очень устал.
Я отвез его на машине.
В ту ночь я даже не ложился. Не мог заснуть от волнения. Только что я стал свидетелем чуда. Все врачи мира сойдут с ума, узнав об этом человеке! Он совершит переворот в медицине! С врачебной точки зрения он — самый ценный человек из ныне живущих! Мы, врачи, должны вцепиться в него руками и ногами и беречь, как зеницу ока. Мы должны заботиться о нем. Его нельзя отпускать. Необходимо выяснить, каким образом изображение передается в мозг без помощи глаз. Если нам это удастся, слепые будут видеть, а глухие — слышать. Господи, и этот удивительный человек бродит по Индии, живет в дешевых гостиницах и выступает во второсортных цирках!
Я так распалился от этих мыслей, что схватился за тетрадку и карандаш и аккуратно, подробно записал все, что рассказал мне Имрат Хан. Я пользовался своими заметками, набросанными во время разговора. К восьми утра я закончил самую важную часть, которую вы только что прочитали, и отправился в больницу.
С доктором Маршаллом я увиделся только во время перерыва в комнате отдыха.
За десять минут я вкратце пересказал ему события прошлого вечера.
— Вечером я пойду в цирк, — заявил я. — Я обязан поговорить с ним еще раз. Нужно уговорить его остаться здесь. Ни в коем случае нельзя его терять.
— Я пойду с вами, — предложил доктор Маршалл.
— Хорошо, — согласился я. — Сначала посмотрим представление, а потом пригласим его на ужин.
Без четверти семь вечера мы с доктором Маршаллом приехали на улицу Акаций. Я поставил машину на стоянку, и мы вдвоем пошли к «Ройял-Паласу».
— Что-то не так, — сказал я. — Куда все подевались?
У здания не было никакой толпы, а двери зала были закрыты. Афиша висела на прежнем месте, но теперь на ней большими черными буквами было написано: «СЕГОДНЯ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ОТМЕНЯЕТСЯ». У запертых дверей стоял старый привратник.
— Что случилось? — спросил я у него.
— Умер кто-то, — ответил он.
— Кто? — спросил я, заранее зная ответ.
— Человек, видевший без глаз, — отвечал привратник.
— Как он умер? — закричал я. — Когда? Где?
— Говорят, в постели, — сказал привратник. — Лег спать и не проснулся. Такое случается.
Мы медленно побрели к машине. Меня охватило всепоглощающее чувство невосполнимой утраты. Я задыхался от горя и злости. Зачем я вчера отпустил этого уникальною человека? Нужно было оставить его у себя и позаботиться о нем. Нельзя было выпускать его из вида. Имрат Хан был чудотворцем. Он общался с таинственными и опасными силами, непостижимыми для обычных людей. Он нарушил все правила. Он творил чудеса на людях. И брал за это деньги. И самое страшное — раскрыл некоторые тайны чужаку, то есть мне. И вот он мертв.
— Значит, такие вот дела, — протянул доктор Маршалл.
— Да, — сказал я. — Все кончено. Никто так никогда и не узнает, как он это делал.
Таков правдивый и точный отчет обо всем, что произошло во время двух моих встреч с Имрат Ханом».
Далее в тетрадке стояли подпись: «Джон Ф. Картрайт, доктор медицины», — и дата: «Бомбей, 4 декабря 1934 г.».
— Так-так, — протянул Генри Шугар. — Очень интересно.
Он закрыл тетрадь и посмотрел в окно, за которым хлестал дождь.
— Потрясающая информация, — продолжил он, громко разговаривая с самим собой. — Она может изменить мою жизнь.
Генри имел в виду информацию о том, как Имрат Хан учился видеть значение игральной карты с обратной стороны. Генри был игроком, причем не совсем честным, поэтому сразу понял — если он научится делать то же самое, то заработает кучу денег.
Генри представил себе, какие чудеса он будет творить, если научится видеть карты с обратной стороны. Он станет каждый раз выигрывать в канасту, бридж и покер. Более того, он мог бы пойти в любое казино мира и сорвать банк в блэк-джек, да и во всех других играх с высокими ставками!
Генри отлично знал, что в казино все зависит от одной последней карты, и если тебе заранее известно, какой будет эта карта, ты — в выигрыше!
Но удастся ли? Сумеет ли он научиться делать такое?
А почему бы и нет? Непохоже, чтобы вся эта белиберда со свечой оказалась таким уж сложным делом. Нужно всего-то смотреть в центр пламени, да концентрироваться на лице самого любимого человека.
Ну, уйдет у него на эту учебу пара-другая лет, но кто на этом свете пожалеет несколько лет, если можно научиться выигрывать в казино, когда только вздумается?
— Ей-богу, — громко воскликнул он, — у меня получится! Я добьюсь своего!
Он тихо сидел в кресле в библиотеке, продумывая план действий. Прежде всего, он никому не скажет о своих замыслах: ему нельзя ни с кем делиться своей задумкой. Он утащит тетрадку из библиотеки, а то неровен час, кто-то из друзей невзначай наткнется на нее и узнает тайну. Он всегда и везде будет носить ее с собой. Она станет его библией. Где он найдет настоящего живого йога, который стал бы его наставлять? Вот книжка и будет ему за йога. Она станет его учителем.
Генри встал и спрятал синенькую школьную тетрадку под пиджак. Вышел из библиотеки и поднялся по лестнице в спальню, предоставленную ему на выходные. Достав чемодан, он положил тетрадку на дно под одежду. Затем снова спустился вниз и направился в буфетную.
— Джон, — обратился он к дворецкому, — можете найти для меня свечу? Обычную белую парафиновую свечку?
Дворецкие приучены не задавать лишних вопросов. Они просто повинуются.
— Подсвечник нужен, сэр?
— Да. Свеча и подсвечник.
— Очень хорошо, сэр. Принести в вашу комнату?
— Нет. Я подожду здесь, пока вы найдете.
Дворецкий быстро отыскал свечу с подсвечником.
— Найдите мне еще и линейку, — попросил Генри.
Дворецкий нашел ему линейку. Генри поблагодарил его и вернулся к себе в спальню.
Там закрылся на ключ. Задернул все шторы, и в комнате воцарился полумрак. Поставил подсвечник со свечой на туалетный столик и придвинул кресло. Усевшись, он с удовлетворением отметил, что его глаза находятся как раз на том же уровне, что и фитиль свечи. Потом отмерил по линейке сорок сантиметров от свечи, поскольку в книжке говорилось именно о таком расстоянии между глазами и пламенем свечи.
Этот индийский парень мысленно видел лицо самого любимого человека, каковым для него был брат. У Генри брата не было. Потому он решил вызывать в сознании визуальный образ собственного лица. Выбор оказался удачным, поскольку если быть таким себялюбивым и эгоистичным, как Генри, тогда собственное лицо наверняка и будет лицом самого любимого человека. К тому же это лицо Генри знал лучше всех прочих. Сколько времени он тратил, разглядывая его в зеркале! Знал каждый его изгиб, каждую морщинку.
Он поднес зажигалку к свече и поджег фитиль. Вспыхнуло ровное желтое пламя.
Генри напряженно всматривался в пламя свечи. Книжка была права. У пламени, если к нему приглядеться, три отдельные части. Снаружи оно желтое. Дальше — розовато-лиловая внутренняя оболочка. А прямо в центре — крошечное магическое пятнышко полнейшей черноты. Он не отрываясь смотрел на эту черную точку. Он смотрел и смотрел на нее, и вдруг произошло невероятное. Сознание полностью очистилось от мыслей, мозг перестал цепляться то за одно, то за другое, и внезапно у него возникло ощущение, словно сам он, все его тело оказалось внутри пламени, уютно и удобно устроившись в черном пятнышке небытия.
Образ собственного лица беспрепятственно всплыл в сознании Генри. Он сосредоточился на нем, заставляя себя видеть только его и больше ничего. Он подавил все прочие мысли. Ему это удалось, но лишь секунд на пятнадцать. Потом сознание начало засоряться, и он поймал себя на мысли о казино и огромных деньгах, которые он выиграет. Тогда он отвернулся от свечи и позволил себе отдохнуть.
Так прошла его первая попытка. Его охватило необычайное волнение. Получилось. Правда, ненадолго. Но тот индус тоже немного продержался в первый раз.
Через несколько минут он повторил попытку. Она тоже удалась. У него не было при себе хронометра, но он чувствовал, что на этот раз продержался гораздо дольше.
— Потрясающе! — восторженно воскликнул он. — Все у меня получится! Я этого добьюсь!
Никогда прежде не испытывал он такого волнения.
С этого дня Генри, вне зависимости от того, где находился и чем занимался, взял за обыкновение ежеутренне и ежевечерне практиковаться со свечой. Зачастую он тренировался еще и днем. Впервые в жизни он по-настоящему увлеченно окунулся с головой в какое-то занятие. И заметно продвигался. Через шесть месяцев он мог концентрироваться исключительно на собственном лице в течение не менее трех минут без единого вторжения в сознание какой-то посторонней мысли.
Йог из Хардвара говорил этому индийскому парню, что человеку надо пятнадцать лет тренироваться, чтобы добиться такого результата!
Но минуточку! Тот же йог говорил еще и кое-что иное. Он говорил (и тут Генри в сотый раз старательно сверился с синенькой тетрадкой), он говорил, что в исключительно редких случаях попадается особенный человек, способный развить такую способность за год или два.
— Так ведь это про меня! — вскричал Генри. — Точно про меня! Я и есть тот самый один из миллиона, одаренный способностью обретать силы йоги с невероятной быстротой! Гип-гип-ура! Еще немного, и я сорву банк во всех казино Европы и Америки!
Но на этом этапе Генри проявил удивительное терпение и здравомыслие. Он не спешил браться за колоду карт и проверять, сможет ли увидеть значение карты через «рубашку». Он вообще держался поодаль от всяческих карточных игр. Он забыл про бридж, канасту и покер с тех пор, как начал упражняться со свечой. Более того, он больше не появлялся на вечеринках и не проводил выходные со своими богатыми друзьями. Он отдался единственной цели, решив обрести способности и возможности йога, а все прочее могло и подождать, пока он не добьется своего.
На десятом месяце упражнений Генри, как и Имрат Хан в свое время, почувствовал, что может видеть предмет с закрытыми глазами. Когда он закрывал глаза и сосредоточенно смотрел на какой-то предмет, ему удавалось увидеть его очертания.
— Получается! — вскричал он. — Получается! Невероятно!
Теперь он еще упорнее работал над своими упражнениями со свечой, и к концу первого года уже мог сосредотачиваться на образе своего лица в течение не менее пяти с половиной минут!
И тогда он решил, что наконец настало время попробовать себя с картами. Он принял это решение около полуночи в гостиной своей лондонской квартиры. Он взял карточную колоду, карандаш и бумагу. Его тело дрожало от возбуждения. Колоду он положил перед собой лицевой стороной вниз и сосредоточился на самой верхней карте. Сначала он видел только рисунок «рубашки». Весьма заурядный орнамент — тонкие линии красного цвета — один из самых распространенных в мире орнаментов игральных карт. Теперь он сместил свою сконцентрированность с собственно рисунка на обратную сторону карты. Он напряженно сосредотачивался на невидимой изнанке карты, не позволяя при этом ни единой иной мысли просочиться в его сознание. Прошло тридцать секунд.
Потом минута…
Две минуты…
Три…
Генри не шевелился. Концентрация была полной и напряженной. Он пытался мысленно увидеть изнанку игральной карты, отрешившись от всего вокруг.
На четвертой минуте что-то произошло. Медленно, как по волшебству, но очень четко черные значки превратились в пики, и рядом с пиками возникла цифра пять.
Пятерка пик!
Генри отключил свою концентрацию. Трясущимися пальцами схватил карту и перевернул ее.
Это была пятерка пик!
— У меня получилось! — заорал он, вскакивая с кресла. — Я видел сквозь нее! Я на верном пути!
Немного отдохнув, он попробовал снова, и на этот раз положил перед собой секундомер, чтобы заметить время. Через три минуты и пятьдесят восемь секунд он «увидел» следующую карту: бубновый король. И угадал!
На следующий раз он опять угадал, и это заняло у него три минуты и пятьдесят четыре секунды. На четыре секунды меньше.
Он вспотел от возбуждения и усталости.
— На сегодня хватит, — сказал он себе. Налил щедрую порцию виски и сел отдохнуть, празднуя успех.
Теперь, размышлял он, ему нужно практиковаться и практиковаться до тех пор, пока он не научится мгновенно видеть карту насквозь. Он был уверен, что у него получится. Как никак, уже на второй попытке ему удалось скинуть четыре секунды. Он бросит упражнения со свечой и сосредоточится исключительно на картах. Будет работать днем и ночью.
Так он и сделал. Но теперь, когда он уже чувствовал запах успеха, когда до удачи, казалось, рукой подать, он стал еще фанатичнее, чем прежде. Он перестал выходить из дома, покидая его разве лишь затем, чтобы купить еды и питья. Весь день напролет и нередко по ночам он склонялся с секундомером над картами и все сокращал и сокращал время, уходившее у него на чтение карты через «рубашку».
За месяц он довел его до полутора минут.
Полгода он работал, как одержимый, и к концу шестого месяца прочитывал карту за двадцать секунд. Но и это было слишком много. Когда банкомет в казино вытаскивает карту и ждет твоего ответа — возьмешь ты ее или нет, — никто не даст тебе двадцать секунд на размышления. Три или четыре секунды — куда ни шло. Но не дольше.
Генри продолжил свои старания. Но теперь стало все труднее и труднее повышать скорость. Путь от двадцати секунд до девятнадцати забрал у него неделю очень тяжкого труда. С девятнадцати до восемнадцати он шел почти две недели. И свыше семи месяцев прошло, прежде чем он смог отчетливо видеть карту за десять секунд.
Он поставил себе цель — четыре секунды. Он понимал, что пока не научится видеть карту максимум за четыре секунды, на успех в казино рассчитывать нечего. Но чем ближе становилась цель, тем труднее давались следующие шаги. Снизить время с десяти до девяти секунд удалось лишь за четыре недели, а на ускорение с девяти до восьми секунд ушло еще пять недель. Но на этой стадии упорный труд его совсем не раздражал. Его способность сосредотачиваться возросла до того, что он мог работать по двенадцать часов подряд, не испытывая при этом никаких неудобств. И он твердо верил, что поставленная цель ему по силам, и в конечном счете он ее достигнет. Он не остановится, пока не добьется своего. День за днем, ночь за ночью он согбенно сидел за картами с хронометром в руке и отчаянно сражался с лишними секундами.
Последние три секунды оказались самыми трудными. Чтобы дойти от семи секунд до вожделенных четырех, ему понадобилось целых одиннадцать месяцев!
Великий миг настал в субботний вечер. Перед ним лежала карта, рубашкой вверх. Он щелкнул секундомером и начал сосредотачиваться. И сразу же увидел красные кляксы. Пятна очень скоро обрели очертания и превратились в бубны. И затем, почти сразу же, в левом верхнем углу появилась цифра шесть. Он снова щелкнул секундомером. Отсчитал время. Оказалось, что прошло четыре секунды! И перевернул карту. Шестерка бубен! Удалось! Он прочел карту ровно за четыре секунды!
Он попробовал еще раз, с другой картой. Через четыре секунды он увидел, что это дама пик. Он прошелся по всей колоде, каждый раз не забывая включить секундомер перед очередной картой. Четыре секунды! Четыре секунды! Четыре секунды! Всегда одинаково. Наконец он этого добился! Все. Он готов к делу!
Сколько времени у него на это ушло? Ровно три года и три месяца напряженной работы.
А теперь в казино!
Но когда?
А почему бы не начать прямо сейчас?
Сейчас вечер, суббота. Все казино по субботам к ночи переполнены. Тем лучше. Меньше шансов вызвать подозрения. Он пошел в спальню, переоделся в смокинг и повязал черный галстук. В субботний вечер в большие лондонские казино полагается являться нарядным.
А пойдет он, поразмыслив, решил Генри, в «Лордз-Хауз». В Лондоне больше сотни законных казино, но туда пускают далеко не всех. Сначала нужно стать его членом. Генри числился членом не менее десяти лучших казино. «Лордз-Хауз» нравилось ему более всех прочих. Самое роскошное в стране, и публика самая изысканная.
Казино «Лордз-Хауз» располагалось в великолепном особняке эпохи короля Георга в самом центре Лондона, более двух столетий он служил личной резиденцией герцогу Эдинбургскому. Теперь тут хозяйничали букмекеры, а в изысканных комнатах с высокими потолками, куда некогда приходили аристократы, нередко царственных кровей, чтобы сыграть партию-другую в невинный вист, толпились люди совсем иного рода и играли совсем в другие игры.
Генри подъехал к парадному входу и вышел из автомобиля, но двигатель заглушать не стал. К машине тотчас подбежал служитель в зеленой форме, чтобы отогнать ее на стоянку.
На обочинах по обе стороны улицы стояло, наверное, с десяток «Роллс-Ройсов». Только очень состоятельные люди могли позволить себе членство в «Лордз-Хауз».
— Приветствуем вас, мистер Шугар! — воскликнул человек за стойкой, в чьи обязанности входила способность никогда не забывать ни единого лица. — Давненько не было видно!
— Дела, — отвечал Генри.
Он поднялся наверх по роскошной широкой лестнице с резными перилами из красного дерева и вошел в кассу. Там он выписал чек на тысячу фунтов. Кассир выдал ему десять больших розовых пластмассовых жетонов прямоугольной формы. На каждом прямоугольнике значилось: 100 фунтов. Генри опустил их в карман и прошелся по игорным залам, чтобы после долгого отсутствия вновь пропитаться царившей здесь атмосферой. Казино было переполнено. Холеные гладкие женщины окружали вращающееся колесо рулетки, словно откормленные куры, столпившиеся вокруг кормушки. На груди и запястьях у них сверкали золото и драгоценные камни. Волосы у многих отливали синевой. Мужчины были в смокингах, и среди них не было ни одного высокого. Интересно, удивлялся Генри, почему у всех богатых завсегдатаев казино короткие ноги? Они словно бы кончаются на коленях. У большинства из них неизменно большие животы, багровые лица и сигары в зубах. В глазах сверкает алчность.
Впервые в жизни Генри с презрением наблюдал за типичными богатыми любителями азартных игр и завсегдатаями казино. Прежде он всегда видел в них компаньонов, товарищей, представителей того же сословия и того же класса, к которому относил и себя самого. Сегодня вечером они казались ему невыносимо вульгарными.
Неужели он изменился благодаря трехлетним занятиям йогой, недоумевал Генри.
Он встал у рулетки. Народ выкладывал жетоны на длинный зеленый стол, силясь угадать, куда угодит маленький белый шарик, соскочив с колеса на следующем его обороте. Генри поглядел на колесо. И вдруг, наверное, больше по привычке, чем почему-нибудь еще, он поймал себя на том, что начал концентрироваться на этом механизме. Это было нетрудно. Он упражнялся в искусстве полнейшей сосредоточенности столько времени, что это для него стало чем-то будничным и привычным. За долю секунды его сознание полностью сосредоточилось исключительно на колесе. Все прочее, на что можно было бы обратить внимание в этом помещении, — шум, люди, освещение, запах сигарного дыма — все это исчезло из его сознания, и он видел только белые цифры вдоль обода. Числа шли подряд, от 1 до 36, а между 36 и 1 красовался маленький нолик. Очень скоро все цифры расплылись и исчезли из поля зрения. Все числа, кроме одного лишь числа — 18. Только две эти цифры он видел. Сначала слегка мутновато, словно бы не в фокусе. Потом края цифр вырисовались четче, и белизна их постепенно становилась ярче, светлее, а под конец они вообще заблестели, словно подсвечиваемые сзади. И выросли, и продолжали расти. Будто бы летя или прыгая к нему. И тут Генри отключил свою концентрацию. Помещение вновь поплыло перед глазами — вернулось обычное зрение.
— Все поставили? — донесся до него голос крупье.
Генри вынул стофунтовый жетон из кармана и положил его на квадрат с цифрой 18 на зеленом столе. Хотя весь стол был заставлен жетонами других игроков, на квадрате с цифрой 18 лежал только один его кусочек пластмассы.
Крупье запустил колесо. Маленький белый шарик подскакивал и бегал туда и сюда по ободу. Игроки напряженно следили за ним. Все взгляды были устремлены на шарик. Вращение колеса замедлялось. Наконец оно остановилось. Шарик попрыгал еще немного, а потом ловко скатился в сектор под номером 18.
— Восемнадцать! — объявил крупье.
Толпа вздохнула. Помощник крупье сгреб кучки проигравших жетонов деревянным совком с длинной ручкой. Но прямоугольник Генри остался на столе. Ему заплатили в соотношении тридцать шесть к одному. Три тысячи шестьсот фунтов за одну его сотню. Ему выдали три жетона достоинством в тысячу и шесть сотенных.
Генри переполняло ощущение собственного могущества. Он почувствовал, что может разорить это заведение, если захочет. Он мог бы за считанные часы сокрушить этот разукрашенный кичливый дорогой притон для сильных мира сего. Он мог бы с легкостью выиграть миллион, и все эти лощеные господа с каменными лицами и большими деньгами разбежались бы, как перепуганные крысы.
Может, попробовать?
Соблазн велик.
Но на том бы все и кончилось. Он завоевал бы себе дурную славу, и его больше не пустили бы ни в одно казино мира. Не стоит этого делать. Наоборот, он должен вести себя крайне осторожно и не привлекать внимания.
Генри непринужденно покинул зал для игры в рулетку и прошел в зал, где играли в блэк-джек. Он встал в дверях, наблюдая за происходящим. Играли за четырьмя столами. Эти столы для игры в блэк-джек имели странную форму полумесяца, игроки сидели на высоких стульях на выпуклой стороне, а банкометы стояли внутри полумесяца.
Карточные колоды (в «Лордз-Хауз» играли сразу четырьмя колодами) лежали в раскрытой шкатулке, которая называлась «башмак», и банкомет по одной вытаскивал карты из этого самого «башмака»… «Рубашка» верхней карты в «башмаке» всегда была видна, но остальные карты не просматривались.
Блэк-джек, как принято считать, игра очень простая. Нам с вами она известна еще и под другими названиями: «очко», «двадцать одно» или, на французский манер, «венетон». Игрок набирает карты так, чтобы сумма очков максимально приблизилась к двадцати одному, но если он наберет больше двадцати одного, то сразу проиграет. Практически при каждой сдаче перед игроком стоит вопрос — прикупить еще одну карту с риском, что у него будет перебор, или остаться с тем, что есть? Но для Генри это не проблема. За четыре секунды он сумеет «увидеть насквозь» ту карту, которую собирается сдать ему банкомет, и поймет, сколько поставить на кон. Генри способен превратить блэк-джек в фарс.
Во всех казино принято нелепое правило насчет объявления ставки в блэк-джек, которого мы не придерживаемся дома. Дома мы сначала смотрим свою карту и, если карта хорошая, делаем большую ставку. В казино вам такого не разрешат. Там надо сначала поставить деньги на кон, и лишь после этого банкомет выдаст первую карту. Более того, не разрешается и потом увеличивать свою ставку, прикупая карту.
Но все эти сложности — больше не помеха для Генри. Нужно только сесть рядом с банкометом слева, тогда при каждой раздаче он получит первую карту из «башмака». Он успеет «прочитать» карту прежде, чем делать ставку.
Итак, Генри спокойно стоял в дверях, дожидаясь, когда за одним из четырех столов освободится место по левую руку банкомета. Пришлось ждать целых двадцать минут, но в итоге он получил то, что хотел.
Взгромоздясь на высокий стул, он протянул один из выигранных им в рулетку тысячефунтовых прямоугольников.
— Двадцатипятифунтовых на все, — сказал он.
Банкомет, моложавый мужчина с черными глазами и серой кожей, никогда не улыбался и говорил только по необходимости. Казалось, в его тонкие пальцы встроено арифметическое устройство. Он взял жетон Генри и опустил его в прорезь на столе. На деревянном подносе перед ним лежали аккуратные ряды фишек разного цвета, фишки по 25, 10 и 5 фунтов, наверное, по сотне фишек каждого достоинства. Банкомет подхватил стопку двадцатипятифунтовых фишек, зажав их между большим и указательным пальцами, и выложил высоким столбиком на столе. Пересчитывать их он не стал. Он знал, что в столбике ровно двадцать фишек. Его ловкие пальцы могли с абсолютной точностью захватить любое количество фишек, от одной до двадцати, и ни разу не ошибиться. Банкомет взял еще одну стопку из двадцати фишек, и теперь их стало сорок. Он подвинул оба столбика к Генри.
Генри сложил фишки перед собой и одновременно бросил взгляд на верхнюю карту в «башмаке». Он переключил мозг на концентрацию и за четыре секунды увидел, что это десятка. И поставил на кон восемь фишек из своей кучки, двести фунтов. Выше ставки в блэк-джек в «Лордз-Хауз» не было.
Получив «десятку», он взял вторую карту, «девятку» — в итоге получилось девятнадцать.
На девятнадцати все останавливаются. Ерзаешь на стуле и надеешься, что банкомет, в свою очередь, не наберет двадцать или двадцать одно.
Поэтому когда банкомет, сделав круг, вернулся к Генри и услышал: «Девятнадцать», — то сразу перешел к следующему игроку.
— Подождите, — остановил его Генри.
Банкомет замер и повернулся к Генри. Удивленно подняв брови, он окинул Генри взглядом своих бесстрастных черных глаз.
— Желаете прикупить к девятнадцати? — с легким оттенком сарказма поинтересовался он.
Он говорил с итальянским акцентом, и помимо сарказма в его голосе слышалось презрение. В колоде всего две карты, которые можно прикупить к девятнадцати без риска перебора, — туз (одно очко) и двойка. Только глупец рискнул бы вытянуть еще одну карту, имея на руках девятнадцать, особенно если на кону две сотни.
Генри отчетливо видел следующую карту в «башмаке». По крайней мере ее «рубашку». Банкомет к ней еще не притронулся.
— Да, — кивнул Генри. — Пожалуй, возьму еще одну.
Банкомет пожал плечами и выдернул карту из «башмака». Рядом с двумя прежними картами ровно легла трефовая двойка.
— Благодарю вас, — сказал Генри. — Ее-то мне и не хватало.
— Двадцать одно, — объявил банкомет. Его взгляд вновь скользнул по лицу Генри, черные глаза смотрели на него настороженно и озадаченно. Генри вывел его из равновесия. Ни разу в жизни он не видел, чтобы кто-нибудь прикупал карту к девятнадцати. А этот парень прикупил к девятнадцати с поразительным хладнокровием и уверенностью. И ведь выиграл.
Генри поймал взгляд банкомета и сразу же понял, что совершил глупейшую ошибку. Он оказался слишком умен и тем самым привлек к себе внимание. Впредь следует вести себя более осмотрительно. В будущем он должен крайне осторожно пользоваться своими способностями. Иногда нужно даже проигрывать и время от времени совершать нелепые поступки.
Игра продолжалась. Преимущество Генри оказалось столь огромным, что он с трудом удерживал свои выигрыши в пределах разумной суммы. То и дело он просил третью карту, хотя заведомо знал, что она будет лишней. А однажды, увидев, что первая карта — это туз, выбрал самую маленькую ставку, а потом устроил недурной спектакль, вслух проклиная себя за недальновидность, помешавшую ему сразу же объявить самую большую ставку.
За час он выиграл ровно три тысячи фунтов и на этом остановился. Он положил фишки в карман и направился в конторку кассира, чтобы обменять их на настоящие деньги.
Он заработал 3000 фунтов на блэк-джеке и 3600 фунтов на рулетке. Всего 6600 фунтов. Ничего бы не стоило заполучить хоть 660 000. В самом деле, сказал он себе, наверняка теперь во всем мире никому не под силу делать деньги быстрее, чем это может он, Генри Шугар.
Кассир, не моргнув глазом, забрал у Генри кучку фишек и прямоугольников. В его блеклых глазах за стеклами очков в стальной оправе не мелькнуло и тени интереса к Генри. Глаза видели только фишки на стойке. В пальцы этого человека тоже было встроено арифметическое устройство. И не только. Арифметика, тригонометрия, математический анализ, алгебра и эвклидова геометрия таились в каждом нерве его тела. Он функционировал как человеческая вычислительная машина с сотней тысяч электрических проводов в мозгу. За пять секунд он обсчитал все сто двадцать фишек Генри.
— Предпочитаете получить чек, мистер Шугар? — спросил он. Кассир, как и портье за стойкой внизу, знал всех членов казино поименно.
— Нет, благодарю вас, — ответил Генри. — Я возьму наличными.
— Как вам угодно, — произнес голос, и его обладатель повернулся и направился к сейфу, стоявшему в недрах конторы и скрывавшему в своих внутренностях, должно быть, миллионы.
Для казино «Лордз-Хауз» деньги, выигранные Генри, были каплей в море. В Лондоне хватало арабских нефтяных шейхов, обожавших азартные игры. А также дипломатов с Дальнего Востока с сомнительной репутацией, японских бизнесменов и уклоняющихся от уплаты налогов британских воротил рынка недвижимости. Ежедневно в крупных лондонских казино выигрывали и проигрывали безумные суммы, по большей части проигрывали.
Вернулся кассир с деньгами Генри и положил пачку банкнот на стойку. Этих денег хватило бы в те годы на покупку небольшого дома или огромного автомобиля, однако главный кассир «Лордз-Хауз» смотрел на них с полным равнодушием. С таким же видом он мог бы передать Генри пачку жевательной резинки.
Погоди же, дружок, подумал про себя Генри, раскладывая деньги по карманам. Дождешься у меня… И вышел.
— Машину, сэр? — спросил стоявший на выходе человек в зеленой форме.
— Пока нет, — сказал ему Генри. — Пожалуй, я немного подышу воздухом.
И неторопливо побрел по улице. Время близилось к полуночи. Стоял прохладный и приятный вечер. Огромный город еще не спал. Деньги оттягивали карман смокинга. Генри нежно похлопал по нему рукой. Куча денег за час работы.
А что дальше?
Каким станет его следующий ход?
Он мог бы сделать миллион за месяц.
И даже больше, если б захотел.
Нет предела его возможностям.
Бредя по лондонским улицам и вдыхая ночную прохладу, Генри задумался над следующим своим ходом.
Если бы наша история была не правдой, а вымыслом, автору пришлось бы придумать захватывающую и неожиданную развязку. Затруднений особых не возникло бы. Что-нибудь драматичное и необычайное. Поэтому прежде чем поведать о том, что действительно случилось с Генри в реальной жизни, давайте ненадолго остановимся и посмотрим, как опытный беллетрист мог бы закончить это повествование. Его соображения выглядели бы примерно так:
1. Генри должен умереть. Подобно Имрат Хану до него, он нарушил кодекс чести йогов и воспользовался возможностями йоги ради личной выгоды.
2. Лучше всего ему умереть каким-то необычным и любопытным образом, что удивит читателя.
3. К примеру, возвращается он домой, пересчитывает деньги и радуется своей победе. Внезапно ему становится нехорошо. Боль сдавливает грудь.
4. Ему страшно. Нужно немедленно лечь в постель и отдохнуть, думает он. Раздевается. Голышом идет к шкафу за пижамой. Проходит мимо высокого, во весь его рост, зеркала у стены. Останавливается. Разглядывает отражение своего нагого тела. Непроизвольно, в силу привычки начинает концентрироваться. А потом…
5. Вдруг он видит сквозь свою кожу. Точно так же он видел карты в казино. Словно рентгеновский снимок, только намного лучше. Рентгеновские лучи обнаруживают только кости и уплотнения, а Генри видит все. Он видит артерии и вены, видит, как по ним циркулирует кровь. Он видит свою печень, почки, кишечник, видит, как бьется его сердце.
6. Он рассматривает то место в груди, откуда приходит боль… и видит… или ему кажется, что он видит… маленький темный сгусток внутри большой вены, подходящей к сердцу справа. Что делает этот темный комочек внутри кровеносного сосуда? Должно быть, что-то перегородило вену. Наверное, сгусток крови. Тромб!
7. Поначалу тромб как будто бы стоит на месте. Потом начинает двигаться. Его движение едва заметно, тромб смещается на миллиметр-два. Кровь в вене давит на тромб сзади и подталкивает его вперед. Он резко сдвигается на полтора сантиметра. Вверх, по направлению к сердцу. Генри в ужасе. Все знают, что тромб, оторвавшийся от стенки сосуда и пустившийся в вольное плавание вдоль вены, рано или поздно доберется до сердца. Если тромб достаточно велик, то он закупорит сердце, и человек, скорее всего, умрет…
Неплохой конец для романа, но наша история — не вымысел. В ней все — правда. Выдуманы лишь имя и фамилия героя, а также название казино. Необходимо сохранить настоящее имя Генри в тайне. Оно до сих пор нуждается в защите. И в силу очевидных причин мы не можем сообщить настоящее название казино. А все остальное — чистая правда.
Коль скоро мы повествуем о подлинных событиях, то и конец истории должен быть правдивым. Возможно, истинная развязка покажется вам не столь драматичной и замысловатой, как концовка художественного произведения, но тем не менее она очень интересна. Вот что произошло в действительности.
Погуляв с добрый час по улицам Лондона, Генри вернулся к казино, забрал свою машину и поехал домой. При этом он был озадачен. Как же это так? Такой грандиозный успех, а он почти не взволнован, вообще почти ничего не чувствует. Случись с ним что-либо в этом роде три года назад, прежде чем он затеял эти занятия йогой, он с ума бы сходил от радостных переживаний. Плясал бы на улице и понесся бы в ближайший ночной клуб, чтобы отметить такое дело шампанским.
Самое смешное, что на самом деле он вообще не испытывал радости. Ему было грустно. Как-то уж очень легко все получилось. Всякий раз, когда он объявлял ставку, он был уверен в выигрыше. Ни дрожи, ни напряженного ожидания, ни страха проиграть. Разумеется, он понимал, что теперь может ездить по всему свету и выигрывать миллионы. Но так ли это интересно?
Генри вдруг осенило — если ты получаешь все, что хочешь, это не доставляет никакой радости. Особенно, если речь идет о деньгах.
И еще одно. Что если путь, который он проделал, стремясь овладеть способностями йога, полностью изменил его мировоззрение?
Очень может быть.
Приехав домой, Генри сразу же лег спать.
На следующее утро он поднялся поздно. Но чувствовал себя столь же подавленно, как и прошлой ночью. А выбравшись из постели и увидев огромную пачку банкнот, которая так и валялась на туалетном столике, он вдруг почувствовал острое отвращение к ним. Они ему не нужны. Он не мог объяснить почему, но факт оставался фактом: ему не нужно ни единого фунта из этой кучи.
Он взял в руки пачку. Триста тридцать банкнот по двадцать фунтов. Он вышел на балкон в темно-красной шелковой пижаме и посмотрел вниз.
Генри жил на улице Керзон, находящейся прямо в центре самого фешенебельного и дорогого района в Лондоне, знаменитого Мейфэр. Одним концом улица упирается в Беркли-сквер, другим — в Парк-лейн. Генри жил на третьем этаже, и в его спальне имелся нависавший над улицей балкончик со стальными поручнями.
Был июнь месяц, все утро полнилось солнечным сиянием, а часы показывали около одиннадцати. Хотя день был воскресный, гуляющих на тротуарах внизу было очень мало.
Генри вытащил одну двадцатифунтовую банкноту из пачки и бросил с балкона. Ветерок подхватил ее и понес в сторону Парк-лейн. Генри следил за ее полетом. Она кружилась и порхала в воздухе и, наконец, плавно опустилась на другой стороне улицы под ноги старику. Старик в длинном коричневом поношенном плаще и шляпе с обвисшими полями медленно брел по тротуару. Заметив порхающую перед носом банкноту, старик остановился и нагнулся за ней. Он схватил ее обеими руками и уставился на нее. Осмотрел ее со всех сторон. Поднес поближе к глазам. Потом поднял голову и поглядел вверх.
— Эй, вы там! — закричал Генри, сложив ладонь рупором. — Это вам! Подарок!
Старик встал, как вкопанный, держа банкноту перед собой и вглядываясь в фигуру на балконе.
— Положите ее в карман! — кричал Генри. — Отнесите домой! — Его голос разнесся далеко по всей улице, и немногочисленные прохожие, останавливаясь, задирали головы и смотрели вверх.
Генри взял вторую банкноту и бросил ее вниз. Зеваки внизу не двинулись с места. Только глядели. И не могли взять в толк, что происходит. Какой-то человек что-то кричал сверху с балкона, потом скинул вниз вроде бы на вид бумажку. Все следили за полетом клочка бумаги, который, порхая, слетел вниз и на этот раз опустился близ юной пары, стоявшей, держась за руки, на тротуаре по ту сторону улицы. Молодой человек выпустил подругу и потянулся за бумажкой. Не поймал ее и поднял уже с земли. Внимательно ее осмотрел. Зеваки во все глаза уставились на юношу. Многим бумажка показалась очень похожей на банкноту, и им не терпелось узнать, угадали ли они.
— Это двадцатка! — завопил парень, подпрыгивая от радости. — Банкнота в двадцать фунтов!
— Оставьте ее себе! — крикнул ему Генри. — Она ваша!
— Вы серьезно? — прокричал в ответ тот, вытягивая руку с зажатой в кулаке банкнотой. — Можно взять, правда?
Внезапно улицу охватило волнение, все сразу засуетились. Прохожие выбежали на мостовую и столпились под балконом. Вытянув руки, они стали кричать:
— А мне?! А нельзя ли теперь и мне?! Скинь нам еще, дяденька! Еще немножко!
Генри снял сверху еще пять или шесть бумажек и швырнул их в толпу.
Люди кричали и вопили, пока подхваченные ветром банкноты медленно спускались вниз, и когда они наконец коснулись чьих-то рук, на улице образовалась самая настоящая свалка. Но все происходило очень добродушно. Народ веселился и хохотал. Как же, розыгрыш такой, что уму непостижимо. На третьем этаже стоит человек в пижаме и бросает на ветер такие ценные бумажки.
Но события развивались.
Новости разносятся по улицам большого города с невообразимой скоростью. Весть о том, что творит Генри, молнией пронеслась по улице Керзон, от одного края до противоположного, и перелетела в соседние улицы и переулки. Со всех сторон стали сбегаться люди. Собравшаяся за какие-то считанные минуты под балконом толпа в добрую тысячу мужчин, женщин и детей перекрыла улицу и сорвала все уличное движение. Водители автомобилей, которым толпа преграждала путь, выходили из машин и присоединялись к пешеходам. И внезапно на улице Керзон воцарился беспорядок.
Тогда Генри просто поднял руки вверх, взмахнул ими и выпустил всю пачку банкнот. Бумажки закружились в воздухе, плавно опускаясь в руки визжащей толпе.
Что тут началось! Люди стали подпрыгивать, чтобы перехватить деньги еще на лету, все толкались, пихались, кричали и падали друг на друга, и вскоре вся площадка под балконом превратилась в беспорядочное скопление извивающихся, вопящих, дерущихся людей.
Вдруг сквозь шум Генри услышал громкий звонок в дверь. Он ушел с балкона и открыл дверь. За ней, подбоченясь, стоял огромный черноусый полицейский.
— Вы! — рассерженно рявкнул он. — Что это вы себе позволяете?
— Доброе утро, офицер, — поздоровался Генри. — Мне очень жаль, что собралась толпа. Я и не думал, что так получится. Просто хотел избавиться от кое-каких денег.
— Вы вызвали нарушение общественного порядка! — рычал полисмен. — Создали пробку! Заблокировали всю улицу!
— Я же сказал, что прошу прощения, — отвечал Генри. — Я больше не буду, обещаю. А они скоро разойдутся.
Полицейский оторвал одну руку с бедра и показал двадцатифунтовую бумажку.
— Ага! — закричал Генри. — Вам тоже одна досталась! Мне очень приятно! Я так рад за вас!
— Хватит валять дурака! — сказал полицейский. — У меня есть к вам несколько серьезных вопросов по поводу этих двадцаток. — Он достал блокнот из нагрудного кармана. — Во-первых, — продолжил он, — где вы их взяли?
— Выиграл, — ответил Генри. — Мне очень везло вчера вечером. — Он назвал клуб, где выиграл деньги, и полицейский записал это в блокнот. — Можете проверить, — добавил Генри. — Они подтвердят, что это правда.
Полицейский спрятал блокнот и посмотрел Генри в глаза.
— Вообще-то, я вам верю, — сказал он. — Думаю, вы говорите правду. Но это ничуть вас не извиняет.
— Я не делал ничего дурного, — сказал Генри.
— Полный идиот! — снова раскипятился полицейский. — Вы осел и тупица! Если вам повезло выиграть огромную сумму денег, а теперь вы решили от них избавиться, незачем швырять их в окно!
— А почему нет? — широко ухмыльнулся Генри. — От денег можно избавляться любым способом. И этот ничуть не хуже других.
— Глупый, дурацкий способ! — возмутился полицейский. — Почему бы вам не пожертвовать их на какое-то доброе дело? Отдать их в больницу, скажем? Или в сиротский приют? По всей стране полно приютов, у которых нет денег даже на подарки детям к Рождеству! И тут появляется умник вроде вас, который даже не представляет, что такое жить в нищете, и выбрасывает деньги на улицу! Меня это бесит!
— Сиротский приют? — переспросил Генри.
— Да, приют! — вскричал полицейский. — Я сам вырос в приюте, и мне ли не знать, что это такое! — С этими словами полицейский повернулся и стал быстро спускаться по лестнице на улицу.
Генри не пошевелился. Слова полицейского и, еще больше, неподдельная ярость, с которой они были произнесены, подействовали на нашего героя как удар между глаз.
— Сиротский дом? — вслух произнес он. — А что, это мысль. Но почему только один приют? Почему не множество сиротских домов?
В его голове молниеносно созрел великий и чудесный замысел, который все изменит.
Генри запер входную дверь и вернулся в комнату. Сердце бешено колотилось, внутри все бурлило. Он мерил шагами комнату, отмечая в уме пункты, с помощью которых он воплотит свою замечательную идею в жизнь.
— Раз, — загнул палец он. — Я могу выигрывать очень крупную сумму денег каждый день.
Два. Мне нельзя появляться в одном и том же казино чаще раза в год.
Три. Нельзя выигрывать слишком много в одном казино, не то кто-нибудь заподозрит неладное. Думаю, что не стоит перешагивать за предел тысяч двадцати за вечер.
Четыре. Двадцать тысяч фунтов за вечер умножить на триста шестьдесят пять дней — сколько получится за год?
Генри взял бумагу и карандаш и подсчитал.
Семь миллионов триста тысяч фунтов.
— Очень хорошо. Пункт номер пять. Я все время должен перемещаться. Не более двух или трех вечеров подряд в одном городе, не то пойдут слухи. Еду из Лондона в Монте-Карло. Потом в Канны. В Биарриц. В Довилль. В Лас-Вегас. В Мехико. В Буэнос-Айрес. В Нассау. И так далее.
Шесть. На выигранные деньги я построю первоклассные приюты в каждой стране, куда заезжаю. Я стану Робин Гудом. Буду отнимать деньги у букмекеров и владельцев игорных домов и отдавать их детям. Звучит слащаво и сентиментально? Если об этом просто мечтать, то да. Но если я способен претворить эту идею в жизнь, то в ней нет ни капли слащавости или сентиментальности. Это будет нечто грандиозное.
Семь. В одиночку мне не справиться. Нужен человек, который будет сидеть дома, распоряжаться всеми этими деньгами, покупать дома и заниматься организацией всего дела. Человек, умеющий работать с деньгами. Которому я могу доверять. Как насчет Джона Уинстона?
Джон Уинстон был бухгалтером Генри. Он занимался его подоходными налогами, капиталовложениями и прочими делами, связанными с деньгами. Генри знал его восемнадцать лет, и за эти годы они подружились. Однако не забывайте, что до сих пор Джон Уинстон знал Генри только как богатого праздного повесу, не работавшего ни единого дня в своей жизни.
— Должно быть, вы тронулись умом, — сказал Джон Уинстон после того, как Генри посвятил его в свой замысел. — Никто еще не придумал систему разгрома казино.
Генри извлек из своего кармана новую нераспечатанную карточную колоду.
— Давайте попробуем, — предложил он. — Сыграем по маленькой в блэк-джек. Вы сдаете. И не говорите мне, что карты меченые. Это новая колода.
Целый час двое мужчин в конторе Уинстона с окнами, выходящими на Беркли-сквер, сосредоточенно играли в блэк-джек. Вместо фишек они взяли спички, одна спичка стоила двадцать пять фунтов. Пятьдесят минут спустя Генри разбогател ни много ни мало — на тридцать четыре тысячи фунтов!
Джон Уинстон отказывался верить в случившееся.
— Как вам это удается? — изумленно спросил он.
— Положите колоду на стол, — велел Генри. — Лицевой стороной вниз.
Уинстон повиновался.
Генри на четыре секунды сосредоточился на верхней карте.
— Валет червей, — сказал он. И не ошибся.
— Следующая… тройка червей.
Снова угадал. Так он перечислил все карты в колоде.
— Расскажите, как вы это делаете, — попросил Джон Уинстон.
Этот обычно спокойный человек с математическим складом ума перегнулся через стол, глядя на Генри круглыми блестящими глазами.
— Вы понимаете, что вытворяете совершенно немыслимые вещи? — спросил он.
— В мире нет ничего невозможного, — ответил Генри. — Да, этому очень трудно научиться. Кроме меня, нет на свете человека, способного на такое.
На столе Джона Уинстона зазвонил телефон. Он поднял трубку и сказал своей секретарше:
— Пожалуйста, ни с кем меня не соединяйте, Сьюзан. Пока я не скажу. Нет, даже с женой.
Он поднял глаза на Генри, ожидая продолжения.