– Сэм, а как там выглядит бюджет?

– Небольшой перерасход. – Она вытащила нужный лист из папки и передала Чарли. Он пробежал по нему взглядом, добрался до итогового результата.

– Так, вроде все нормально, можно уложиться. Будет одна судебная тяжба… придется ее включить в бюджет, по первому классу… ну и на разведку тоже.

– А кто затеял тяжбу? – поинтересовался Кен.

– Управляющий по сбыту от «Грэнд спэй фудс». С ним все о\'кей, – заторопился он. – Это не причинит вам никаких хлопот.

– Любые тяжбы причиняют хлопоты.

– Я думаю, он немного сбрендил, – улыбнулся Чарли. – Вы его особенно и не увидите.

Кен в ответ уклончиво промычал. Сэм увидела, что коротышка Джейк сидит, положив руки на стол, как бы дожидаясь, что его накормят, и свысока разглядывает Кена. Она понимала, что он думал приблизительно так: «АХ ТЫ, СТАРЫЙ ПЕРДУН. НАМ БЫ СЛЕДОВАЛО ЗАВЕСТИ УПРАВЛЯЮЩЕГО ПОМОЛОЖЕ».

– Вы уже фотографировали на Сейшелах и раньше, Кен, так ведь? – спросил Чарли.

Кен кивнул. Чарли предупреждал ее, что Джейк был против Кена и предпочитал ему двадцатичетырехлетнего Тома Лэнда, одаренного и быстро растущего управляющего.

– Ну и что там?

Кен пристально посмотрел на Джейка:

– Ядовитые пауки. Змеи. Огромные земляные крабы. Враждебно настроенные аборигены.

Джейк побледнел от страха, и его лицо задергалось от нервного тика. Чарли усмехнулся.

– И очаровательные женщины, – проговорил Зурбрик со своим бирмингемским акцентом.

– Нам надо будет устроить через парочку недель презентацию, в штаб-квартире клиента. Они просят, чтобы присутствовали управляющий и производитель. – Чарли посмотрел на Кена.

Тот кивнул и спросил:

– А где они помещаются?

– Прямо рядом с Лидсом.

ПОГОДА В СОФИИ ХОЛОДНАЯ – ПЛЮС ОДИН ГРАДУС ПО ЦЕЛЬСИЮ. ИДЕТ СНЕГ, МЫ НАДЕЕМСЯ, ЧТО ВАМ ПОНРАВИЛСЯ ПОЛЕТ ВМЕСТЕ С НАМИ И ЧТО ВЫ ПРИЯТНО ПРОВЕДЕТЕ ВРЕМЯ В БОЛГАРИИ.

– С вами все в порядке, Сэм?

Голос Чарли доносился как бы издалека. Сэм, вздрогнув, подняла глаза.

– С вами все в порядке, Сэм?

– Простите?

Все они смотрели на нее как-то странно.

– Что случилось? Лидс? Презентация?

– Все отлично, – сказала она. – Да-да, никаких проблем.

Она выпрямилась на своем стуле и улыбнулась Чарли, Зурбрику, потом и Джейку, тот зыркнул на нее в ответ взглядом милой птички, которой помешали склевывать мясо с какой-нибудь падали.

– Ваши текст и буклет, конечно, еще сыроваты, – произнес Зурбрик, – но это станет отправной точкой для всей кампании. Мы рассчитываем добиться сочетания художественного вкуса с сильным воздействием на потребителя.

Сэм внимательно изучала пейзажи на рекламном буклете.

– Важная отличительная черта этого продукта… уникальный момент с точки зрения сбыта… это здоровье. Его должны воспринимать не просто как очередное лакомство, нет, он будет преподнесен как Система Личного Питания.

– Как ЧТО? – спросил Кен.

– Как Система Личного Питания.

– Я припоминаю, что, когда был молодым, мы называли их шоколадными плитками, – сказал Кен.

Джейк пристально посмотрел на Кена, словно на музейный экспонат.

– Шоколадные плитки, – отчеканил он, – ушли в прошлое вместе с Ноевым ковчегом. Мы здесь говорим об идеях, о важном открытии. – Он прямо-таки подпрыгивал на стуле, потом поставил локти на стол и решительно наклонился вперед. – Лет через десять и эту кампанию будут описывать в учебниках.

– Это другое, Кен, совсем другое, – сказал Зурбрик. – В «Отверженном» будет все, что вам нужно. Клиент поверит, что это главное лакомство, которое само по себе является полноценной диетой. В нем весь набор необходимых на день витаминов. Протеин. Глюкоза. Натуральное кокосовое молоко. А в кокосе высоко содержание питательных веществ. Грубые наполнители. Они спасут вас от морщин, одряхления и солнечных ожогов. Дадут вам энергию. Единственное, что необходимо добавить к нашему продукту, – это вода.

– Только вода?

Зурбрик кивнул.

– И этим одним можно обойтись? – уточнил Кен.

– Абсолютно.

Кен покачал головой. Сэм бросила в его сторону предостерегающий взгляд.

– Грандиозность плитки «Отверженный» заключается в том, – объяснил Зурбрик, – что бисквитная часть сверху. Это замечательно. И даже в жару шоколад у вас не тает, не превращается в липкую массу. Его съедаешь с чувством благодарности. Обертка герметичная, водонепроницаемая. Это действительно пища для выживания. Не просто обычная шоколадная плитка… а высокотехнологичная пища конца XX века. Не только пища, но и произведение искусства.

Кен посмотрел на Зурбрика как на сумасшедшего.

– Здесь два аспекта, Кен. Первый – само содержание, и оно изумительно. Второе – его имидж. «Отверженный» для людей успеха.

– Мы говорим об энергии. Об энергии и молодости. О доверии улицы, – подхватил Джейк, внимательно и многозначительно глядя на Кена. – Мы не желаем, чтобы он напоминал рекламу треклятого «Баунти» шестидесятых годов, не нужен нам необитаемый остров Робинзона Крузо. Мы-то говорим о XXI веке, понимаете? «Отверженный» сам по себе необитаемый остров XXI века. Да нет, нам не надо, чтобы он вообще ассоциировался с надоевшим необитаемым островом, мы хотим, чтобы он выглядел как космический продукт. Это пища для молодых, очень честолюбивых людей. Пища, которой доверяет улица. Мы предлагаем ее тем людям, у кого нет времени перекусить. С помощью такой пищи мы намерены изменить общество. Помните Гордона Джекко? А Майкла Дугласа? Когда он говорил: «Ленч – это для слабаков», а? «Отверженный» – это ленч. Это НОВЫЙ ленч. – Он ткнул пальцем перед собой, и его глаза дрогнули, словно собирались выкатиться из орбит. – Вот что мы предлагаем. Вот что должно содержаться в рекламе. Именно так я это и описал.

Сэм мельком посмотрела в свой блокнот для заметок. И нарисовала в нем самолетик.



– Съедаешь с чувством благодарности. Вот дерьмо. Полная чепуха. А что, интересно, бывает, когда ешь что-то с чувством враждебности? Еда кусает тебя в ответ? – Кен покачал головой. – Они верят в это, Сэм, ты понимаешь? Они по-настоящему верят в это!

Он включил стеклоочистители. Сэм внимательно наблюдала за тем, как эти два обрубка резко и неуклюже дергаются. Подумала, что они больше, чем что-либо другое, дискредитировали эпоху «бентли»[1].

– Система Личного Питания, – продолжал Кен. – Сам посыл ошибочен, вот что меня беспокоит. Люди должны есть вместе, им необходимо сидеть вокруг стола. К чему же мы придем? К обществу изолированных кретинов, блуждающих туда-сюда со своими радионаушниками и жрущих свою Систему Личного Питания?

Сэм улыбнулась:

– Мне казалось, что на вкус он совсем неплохой.

– На вкус что-то вроде «Баунти» с бисквитом.

Стрелка «дворника» перед ее глазами размазывала воду, но не стирала ее. Наблюдать за дорогой впереди было все равно что смотреть через замороженное стекло, сквозь которое рябили проезжающие машины, полоски тормозных огней, светофоры, искаженные фигуры пешеходов, похожие на огромных, движущихся вертикально рыб.

РАСПРОДАЖА. РАСПРОДАЖА. РАСПРОДАЖА. Вывески отбрасывали яркий свет из витрин на улице Кенсингтон-Хай. Кен наклонился и вытащил из бардачка пачку жевательной резинки.

– Хочешь?

– Нет, спасибо.

– Дорога плохая. Нам бы пора уже быть на Кромвел-роуд.

Он развернул брусочек жвачки «джуси фрут» и положил его в рот. На мгновение и она ощутила сладковатый запах, потом он исчез. Она внимательно посмотрела вниз, на длинный темно-синий капот. Огни тормозов, огни магазинов, огни уличного движения… Темно-серое небо. Ну и тоска! В магазинах последние дешевые распродажи, а потом, через неделю-другую, модели оденут в летние наряды, и негнущиеся лупоглазые манекены станут красоваться в ярких бикини и летних платьях. Это в феврале-то! Идиотизм.

Странно сидеть вот так высоко, на глубоком и широком сиденье, как в кресле. Ступни утопали в мягком ковре из овечьей шерсти, и она ощущала сильный запах новой кожаной обивки. У ее дяди была машина на высоких колесах, и пахло там кожей. «Ровер». Она всегда сидела на заднем сиденье, а ее дядя с тетей молча сидели впереди. Ах эти воскресенья. Ритуальные поездки за город из их тоскливого дома в Кройдоне. Обидно таращиться вот так из машины на поля, где она когда-то привольно бегала и играла. Где-то, когда-то… Но только давным-давно, и воспоминание это забылось.

Кожа. Запах кожаной перчатки из того сна. Такой отчетливый. И черный капюшон с щелками-прорезями. Дрожь прокатилась по ней. Отвратительное видение все еще жило там, в прошлом, грубое, наглое. Нипочем тебе не забыть его по-настоящему, как не заклеить газетой трещину в стене…

Когда ее родители умерли, тетя и дядя приняли Сэм как бы по наследству, без особой благосклонности и энтузиазма. Она им была не нужна. Она вторглась в их жизнь, в однообразное, спокойное существование бездетной пары.

Ее дядя был угрюмым мужчиной с обвисшими книзу усами, раздражавшийся от всего: от шума, от невыключенного света, от утренних новостей… Без конца шаркал туда-сюда по этому мрачному дому, постукивая по барометру и бормоча что-то по поводу погоды, хотя никогда не делал ничего такого, на что погода могла бы как-то повлиять. Он только сидел в своем кресле и перебирал пинцетом коллекцию марок, то и дело поднимая взгляд. «Остров Ванкувер, 10 центов, голубая. Интересно». А потом он снова замолкал.

Тетя, холодная, лишенная чувства юмора женщина, постоянно винила Бога за свой жизненный удел, но каждое воскресенье отправлялась в церковь поблагодарить Его за то же самое. Она с опаской пробиралась по жизни, накапливая благодеяния в надежде, что это ей зачтется. Первое заключалось в том, что она вышла замуж за своего мужа. Второе – что взяла к себе Сэм. Третье – приглашала на чай приходского священника и его жену. А еще то, что она вступила в общину самаритян – одному Богу ведомо, кто ей это посоветовал. А однажды она отнесла в полицию найденный на улице кошелек. В ее записной книжке, которую как-то раз обнаружила Сэм, числилось более трехсот благодеяний. Двадцатилетней давности. Сколько же еще тетя добавила туда с тех пор?

С прошлым происходило что-то странное. Время меняло образы и воспоминания. Пыталось исказить в своих рвущихся черно-белых кинопленках, обманывало выцветшими фотографиями, морщинами и ржавчиной, этими допотопными стеклоочистителями. Старалось внушить, что прошлое всегда выглядело именно таким. И уже забывалось, что все когда-то было новехоньким и что все, окружающее ее сейчас, на этой улице, в витринах магазинов, тоже в один прекрасный день станет старым.

Дождь на мгновение припустил еще сильнее, а потом притих, словно озорной мальчишка швырнул в машину пригоршню гальки. Она повернулась и глянула через боковое стекло. Черные печатные буквы с рекламного щита торговца газетами промелькнули и исчезли, словно кадр фильма.

– Стоп, Кен!

– Стоп? В смысле?..

– Машину останови, бога ради, машину! Останови же машину! – закричала Сэм. И едва он, углядев свободное место перед каким-то такси, подрулил к бордюру, она нащупала ручку дверцы, дернула и распахнула ее наружу.

Раздался возмущенный крик и трезвон велосипедного звонка – какой-то велосипедист, процарапав колесом по бордюру, резко свернул в сторону. Сэм вывалилась из машины, споткнулась о мостовую и кинулась обратно, к торговцу газетами. «Стандард», – выдохнула она, вцепляясь в газету и вытаскивая из сумочки кошелек. Судорожно раскрыла его, и монетки, дребезжа, посыпались на землю. Потом она остановилась, не обращая внимания на холодные дождевые струи, и внимательно посмотрела на большой заголовок первой полосы.


163 ЧЕЛОВЕКА ПОГИБЛИ В АВИАКАТАСТРОФЕ В БОЛГАРИИ.


На фотографии темный силуэт хвостовой секции самолета, лежащий на снегу, верхняя часть хвостового стабилизатора, изогнутая под прямым углом, кусок эмблемы «Чартэйра» – вздыбившийся тигр – и четко различимые буквы: Г, 3, Т, А и Е.

«„Чартэйр“, 624», – мысленно сказала она себе самой, вглядываясь в газетную бумагу, потемневшую от дождя.


«Болгария подтвердила, что „Боинг-727“, принадлежавший компании „Чартэйр“, разбился сегодня утром. Погибли все 155 пассажиров и 8 членов экипажа. Все детали пока уточняются, однако, как полагают, самолет врезался в гору, пытаясь приземлиться при плохой видимости».


Дальше можно было не читать. Она повернулась и медленно побрела обратно, к машине. Сэм знала точно, что там произошло.

– Что случилось? – донесся до нее голос Кена. – Сэм?.. Эй?.. Ты в порядке?

Она закрыла дверцу «бентли» и снова уставилась на заголовок и на эту фотографию.

– Что это такое, Сэм? Что случилось? Кто-то из твоих знакомых летел этим самолетом?

Она тупо смотрела перед собой, потом вытащила из сумочки носовой платок и вытерла мокрое лицо. Новые струйки потекли по ее щекам, она вытерла их, но слезы немедленно полились снова. Сэм сильно зажмурила веки и почувствовала, как рыдание стискивает ее грудь. Она шмыгала носом, задерживала дыхание, пытаясь прекратить плакать, но так и не смогла.

Кен нежно и легко коснулся рукой ее запястья.

– Кто там был? – спросил он. – Кто был на этом самолете?

Она довольно долго молчала, прислушиваясь сквозь дождь к шуму уличного движения.

– Я, – сказала она. – Я была на этом самолете.

5

– Да, вверх ногами.

– Нет!

– Точно говорю. Так они и делают.

– Я тебе не верю.

Ричард, пьяно ухмыляясь, подхватил свою рюмку с вином, покрутил ее в руке, и вино заплескалось за стеклом маленьким водоворотиком.

– Они прицепляют сусликов вверх ногами.

– Честно?

Сэм внимательно наблюдала через серебряный канделябр за сияющим холеным лицом Сары Роунтри. В окне проскользили огни какого-то судна, и сквозь эту болтовню до Сэм донеслась слабая пульсация его двигателя.

– Они засовывают их в пластиковые мешочки, а потом прилепляют их вверх ногами.

– Не могу в это поверить!

От нового, еще более сильного порыва холодного воздуха пламя свечей резко метнулось в сторону, и Сэм смотрела, как свет приплясывает, отражаясь в бриллиантах, в столовом серебре, играет отблесками на лицах. Друзья. Вечеринка. Ей нравилось устраивать такие вечеринки. Нормальные.

Но все-таки она предпочитала приемы с обедами. Вечеринки с коктейлями слишком суматошны – поболтают о том о сем, быстренько обсудят будущие дела, только и всего. Ничем не лучше и вечеринки с ужином, когда вы усаживаетесь на краешек кресла, пытаетесь есть с бумажной тарелочки со специальным хомутиком на боку, который обычно не подходит к вашему бокалу. Эти бумажные тарелочки всегда слишком малы, и, когда вы хотите порезать ветчину, они сгибаются и еда падает на пол, если, конечно, вам повезет, а если нет – то прямо на колени.

А вот приемы с обедом – это для цивилизованных людей. Несколько друзей. Хорошая еда. Приятные разговоры.

Так бывало обычно. Но только не в этот вечер. Сегодня все не то. И еда, и гости, и ее платье, просто выводившее из себя. Буайбес[2], всегда такой удачный, на этот раз не получился совсем, совершенно разварился. Гарриет О\'Коннел во всеуслышание объявила, что от рыбы у нее аллергия и все тело покрывается пятнами, а Гэй Роунтри сказал, что не ест чеснок, поэтому им пришлось довольствоваться одним авокадо на двоих, который Сэм отыскала в вазе с фруктами.

Оленина почернела так, словно ее кремировали. Ягоды можжевельника в рисовой запеканке превратились в густую, горькую размазню, а соус подернулся неаппетитной пленкой, похожей на нефтяное пятно. И откуда, черт подери, могла она знать, что ягоды можжевельника портят вкус красного вина?

Именно Арчи, сидевший справа от нее, и сообщил об этом, прочитав целую лекцию. Тот самый Арчи Круикшэнк – ТЕБЕ ДОЛЖЕН ПОНРАВИТЬСЯ АРЧИ… ОН ПАРЕНЬ ХОРОШИЙ… ОН КРУПНЫЙ ИГРОК… НАСТОЯЩИЙ ВИНОДЕЛ, ПОНИМАЕШЬ, ЧТО Я ИМЕЮ В ВИДУ? – Арчи, с его широким, покрытым пятнами лицом, проступающими венами, толстым животом и коротенькими пальцами, нос уткнул в бокал с вином, словно свинья в трюфели. Арчи утомлял ее, как и сидевший слева Бэмфорд О\'Коннел с его безапелляционными характеристиками сортов вина.

– 78-й год значительно лучше 83-го.

– О, в самом деле?

– Да-да, безусловно. Вина 83-го года не следует пить еще по меньшей мере лет пять.

– Не следует?

– А вот 82-й год сильно недооценивают. Это зависит от производителя, разумеется.

– Ну разумеется.

Он смотрел свой бокал на свет, внимательно вглядываясь в него на некотором расстоянии, будто в нем содержались мерзкие нечистоты.

– Жаль, что так получилось с красным вином. А этот 62-й год – очень уж терпкое вино. Его бы следовало пить годик или два назад, разумеется… но в любом случае оно загублено ягодами можжевельника. Они придают ему металлический привкус. Я удивлен, что Ричард не предупредил вас об этом.

– Да… у него столько всяких секретов.

– Полагаете, что он немного разбирается в этом?

Она снова ощутила дуновение ветерка и сообразила, что огромный средневековый светильник из кованого железа чуть-чуть качнулся над ней. Она посмотрела вверх. Теперь вместо толстых свечей в него вставлены электрические, не очень яркие лампочки. Она окинула взглядом гостей, сидящих за столом. В дальнем конце, рядом с Ричардом сидел Андреас Беренсен, швейцарский банкир, он почти не разговаривал, а только наблюдал и молча улыбался самому себе, словно он был выше всего этого. Высокий, крепкий, атлетического вида, лет под пятьдесят, холодное, очень уж правильное лицо с высоким лбом. Красивые волосы аккуратно подстрижены с боков, но на темени поредели до легкого пушка. На правой руке черная кожаная перчатка. Он взял свой бокал с вином, отпил, перехватив взгляд Сэм, выдавил из себя улыбку, скорее самодовольную ухмылку, и отставил бокал.

Она снова почувствовала холодную дрожь. Ту самую дрожь, как тогда, когда он вошел в дверь и пожал ей руку, пожал ее этой своей черной кожаной перчаткой, похожей на ту, из сна. Бред какой-то! Не надо сходить с ума.

О господи! Сколько всего бурлило в ее сознании. Чувство вины. Гнев. «Я бы могла спасти их», – заявила она Кену, он мягко посмотрел на нее и сказал, что сотни людей видят сны об авиакатастрофах и что она ничего бы сделать не могла. А если бы она позвонила в авиакомпанию, то там бы отнеслись к ней так, как относятся к сотням чокнутых, которые названивают им каждую неделю.

Но гнев по-прежнему бушевал внутри ее. Гнев и замешательство. Почему? Каким образом? Неужели мне и в самом деле приснилось это? Платье также страшно раздражало ее: она никак не могла пристроиться поудобней, сесть так, чтобы оно не перекашивалось и не тянуло. Сэм поводила плечами, пытаясь поправить спинку платья. Она уже раз выходила в спальню, чтобы оторвать подплечники. А теперь ей захотелось пойти и приладить их обратно. Она снова заерзала, поводя плечами, чувствуя, что ярлычок платья царапает шею.

Арчи прижал краешек бокала с «Сотерном» к влажному рту, и его губы произвели специфический звук, как ванная, из которой вытекает вода. Тоненький ручеек вина капал вниз, на его галстук. Арчи с головы до ног был в крошках, и Сэм подумала, что жене Арчи следует, когда они доберутся домой, бросить его в стиральную машину.

– А это вот хорошее, – сказал он снисходительно. – Да, на самом деле по-настоящему хорошее. Хотя, конечно, чуточку терпковато.

Она взглянула на Бэмфорда О\'Коннела, сидящего слева от нее. Едва ли не самый давний приятель Ричарда. Буйная шевелюра с пробором посередине, темно-красный бархатный пиджак и старомодный шелковый галстук-бабочка желтого цвета, своим видом он больше напоминал щеголя-денди времен Эдуарда VII, чем психиатра. Его жена, Гарриет, неряшливо одетая в старомодном стиле «а-ля богема», всегда выглядящая так, словно она обута в сандалии, даже когда их на ней не было, сидела в центре стола и читала лекцию Питеру Роулингсу, биржевому маклеру, об ответственности за охрану окружающей среды. Ох уж эти всезнающие «зеленые».

– Понимаете ли, все мы губки, мы просто губки, – вещала она визгливым назойливым голосом, словно на церковно-благотворительном базаре. – Мы поглощаем нашу окружающую среду, как губки.

– Надо бы срочно заключить контракты на сбыт губок, – пробормотал Питер Роулинс.

Было ошибкой сажать их рядом. У них ничего общего, и Роулинс явно скучал. Ей хотелось, чтобы он сидел справа от нее, вместо Арчи Круикшэнка, который теперь развалился на своем стуле и глубокомысленно таращился в потолок, издавая при этом неприятные всасывающие звуки.

Арчи. В каждом деле есть свои неприятные люди, и приходится их терпеть со стиснутыми зубами, проявлять дружелюбие, льстить. Вот как хотя бы с Джейком, сочинителем текстов к рекламным плакатам.

Подлизывание – вот как они называли это в школе. Ничего не изменилось. Вы идете по жизни подлизываясь. А потом вы прибываете на небеса, вцепляетесь в свою записную книжку, куда занесены все ваши благодеяния, как у тети Анджелы. И здесь происходит Самое крупное Подлизывание из всех. Ну, Господи, ничего себе местечко Ты сотворил! Неужели всего за семь дней? Ну, Ты даешь! И как же Ты это сделал? Ну, совершил несколько маленьких ошибочек, но совсем незначительных, правда-правда, стоит ли об этом и говорить… ну, конечно, Тебе не стоило бы забирать моих маму и папу и спихивать меня двум самым жалким людишкам, каких Ты только смог отыскать; было бы еще очень мило не устраивать мне четырех выкидышей, а потом едва не погубить меня при родах Ники, да, и еще если бы Ты не уничтожил атомной бомбой Хиросиму. Хорошо бы также, чтобы мой муженек не сходил бы чуточку с ума и…

Неплохо, если бы тот самолет не разбился. Ее горло сжалось, и живот свело от страха. Внезапно показалось, будто кто-то выключил звук в ее голове, и она могла видеть их, но не слышала слов.

Ее пронизывал ледяной холод. Одну из всех.

163 ЧЕЛОВЕКА ПОГИБЛИ В АВИАКАТАСТРОФЕ В БОЛГАРИИ.

Все в комнате замерли, как в стоп-кадре. А потом это кино закрутилось снова. Ее уши горели огнем, в них все просто кипело. Арчи принялся пожирать свой бисквит, пропитанный вином. Кроме высокомерных поучений о качестве напитков, он не спросил ее ничего о ней самой, разве что сколько у нее детей, причем уже трижды. Его жена, с вытравленными перекисью волосами и невероятного размера грудью, сидела в дальнем конце стола, пытаясь оторвать внимание Ричарда от Андреаса. Она скорее походила на дешевую стриптизершу, чем на жену банкира.

– Сэм, бисквит великолепный, – произнес Бэмфорд О\'Коннел с сильным ирландским акцентом.

– Спасибо. – Она улыбнулась и едва не выпалила: «Это ведь не что-нибудь, а фирма „Маркс и Спаркс“», но ей удалось вовремя остановить себя.

Получилось отлично. Она только вынула бисквиты из фабричной упаковки и слегка обработала их.

О\'Коннел, словно маленький плотный сгусток энергии, с очень выразительным лицом, излучающим отличное здоровье, с удовольствием расправлялся с очередным куском. Свою жизнь, ел ли он, пил, разговаривал или даже просто сидел, он превращал в непрерывное пиршество. Поглощенный изучением других, он внушал окружающим, что жизнь – сплошное удовольствие, бесконечный источник наслаждений. Перехватив ее взгляд, он поднял свой бокал:

– Небольшой тост в твою честь за все твои усилия.

Она снова улыбнулась и подумала, заметил ли он, что ее лицо краснеет. Под маской эксцентричности таился энергичный, полный обаяния и чрезвычайно проницательный человек. Она никогда не могла забыть, что он психиатр, всегда по-своему истолковывающий каждое движение, каждый жест, любое слово, сказанное в его присутствии; по тому, как она разрезает еду на тарелке, держит бокал, поворачивается или касается приятеля, он мог делать выводы о ее тайных страстных деяниях, потаенных страхах.

– Живые? – поинтересовался кто-то с дальнего конца стола. – Выходит, они живые?

Сэм сердито посмотрела на Ричарда, чтобы он сменил тему разговора, но он отвернулся в сторону и обменялся плохо скрытыми ухмылками с Андреасом, а потом посмотрел на эту блондинку.

– Да, разумеется. По всей вероятности, когда они извиваются во все стороны, это весьма эротично… если вам нравятся вещи подобного рода.

– Я думаю, это отвратительно, – сказала Шейла Роулингс.

– Бьюсь об заклад, Бэмфорд, что ты знаешь вещи и похуже этого, рассказанные тебе родителями пациентов, не так ли? – спросил Питер Роулингс, оставив Гарриет в облаке крайне вредного для окружающей среды сигаретного дыма.

О\'Коннел улыбнулся и перехватил взгляд Сэм, показывая ей, что он понял. Повертел в руках свой бокал.

– Уж я-то знаю. Разумеется, знаю. – Он подмигнул Сэм. – Вот потому-то и укладываю родителей на кушетки – чтобы они не могли видеть моего лица, когда они рассказывают мне такие вещи.

– И кто же проделывает эту штуку с сусликами? – спросила жена Арчи, вытаращив глаза и хлопая веками, отчего они походили на клювы голодных птенцов.

– Ребята в Америке, – сказал Ричард.

Зазвонил телефон. Ричард ринулся к письменному столу и поднял трубку. На мгновение наступило молчание, все наблюдали за ним.

– Гарри, это великолепно! – громко воскликнул он. – Замечательно, дорогой, это хороший подход. Нет, это я не сделал… мне пришлось уйти рано… да-да… это определенно станет новым наркотиком. Снимет все преграды. Продавай этот патент, если у тебя есть настоящий покупатель, страховая премия в десять процентов. А как насчет «Сони»?

– Ричард, – окликнула его Сэм через всю комнату, – не мог бы ты перезвонить ему?

Он прикрыл микрофон и поднял палец. Бэмфорд О\'Коннел откинул со лба растрепанные волосы.

– Люди грешны и никогда не успокоятся, – сказал он Сэм.

– Как ты сказал? Пятьдесят пять с половиной? А какой коэффициент иностранной валюты? – Он набрал серию цифр на своем калькуляторе, а потом быстро взглянул на Андреаса. – Ладно, хорошо, займись этим. Купи мне акций на сто пятьдесят тысяч. Ну, пока, дорогой. Завтра с тобой поговорим. Пока.

Ричард повесил трубку, включил экран своего компьютера «Рэйтерс» и застучал по клавиатуре. Сэм в бешенстве смотрела на него.

– Ричард… – начал Питер Роулингс. – А что сейчас с торговлей Ай-би-эм?

– Подожди-ка секундочку. – Ричард снова простучал по клавиатуре. – Ах, черт подери, этот Нью-Йорк с ума меня сведет.

Арчи озабоченно осмотрелся вокруг, потом снова посмотрел на Сэм, явно испытывая соблазн сходить и взглянуть самому, но потом передумал. Только Андреас не проявлял никакого беспокойства, сидел, внимательно глядя перед собой, прихлебывая свое вино и улыбаясь довольно холодноватой улыбкой. Быть может, швейцарские банкиры знали обо всем этом задолго до всех остальных? И считали английских финансистов своими марионетками?

– Спрос – 124 и ⁷/₈. Предложение – 125 и ⁷/₈, – выкрикнул Ричард, а потом лукаво посмотрел на Андреаса.

Тот ответил ему коротким успокаивающим кивком. Сэм встала из-за стола, сознавая, что все на нее смотрят, и подошла к Ричарду.

– Выключи его, – прошипела она. – Немедленно!

– Я хочу посмотреть, сможем ли мы протолкнуть эти акции.

– Меня это не интересует. Я хочу, чтобы ты это выключил. Немедленно.

Она вернулась к столу и начала убирать тарелки с пудингом, все заулыбались.

– Пожалуйста, Ричард, не мог бы ты захватить сыр? – попросила она, вынося стопку посуды на кухню и складывая ее в посудомоечную машину.

Она включила кофеварку. Ричард последовал за ней вместе с остальными.

– Буайбес был превосходен, – сказал он. – Без шуток.

– Отвратный. Оленина же – полный кошмар. А почему твой Андреас носит перчатку?

– Он всегда ее носит.

– Это как-то неприятно.

– Да все нормально. Я думаю, он попал в какую-нибудь аварию и у него остался уродливый шрам или что-то в этом роде. – Ричард положил руки ей на плечи. – Ты уж слишком напряжена, таракашка. Расслабься.

Она передернула плечами, освобождаясь, и повернулась лицом к нему.

– Ты очень пьян.

– Я в полном порядке.

– Ты ведешь себя отвратительно. Всем неловко. Пришлось вытерпеть то, что ты поведал о перевернутых вверх ногами сусликах, выслушать твою лекцию, как Екатерина Великая умерла оттого, что ее затрахал какой-то конь, больше того, ты позволил себе выйти из-за стола и усесться за работу, будто всех нас нет.

– А ты весь вечер вела себя как расфуфыренная кукла. Ни с кем не поболтала, сидела в конце стола, уставившись в пространство. Ты что, неважно себя чувствуешь?

– Со мной все нормально.

– А выглядишь совершенно ужасно. Весь вечер была белой, как простыня. Я думаю, что тебе следует показаться этому врачу-шарлатану.

– Я же тебе говорила, что меня очень напугала эта авиакатастрофа.

– Ах, ну хватит, таракашка, глупо превращаться в нелепую прорицательницу.

Она посмотрела на него с бешенством. Чужие. Двое совершенно чужих друг другу людей. В последнее время разговаривать о серьезных вещах ей было легче со случайным незнакомцем в автобусе, чем с собственным мужем. С незнакомцем даже, пожалуй, легче. Она повернулась и пошла обратно в комнату. Ричард уселся на свое место, и блондинка мигом пристроилась к нему.

– А вы когда-нибудь пытались проделывать такое с сусликом? – спросила она.

Ричард закурил сигарету и шумно затянулся.

– Нет. Моя жена не очень жалует эксцентричный секс. – Он увидел выражение лица Сэм и поспешно отвел взгляд. – К тому же она в последнее время слишком занята своими снами.

– Что-нибудь безумно эротическое?

– Нет… все про авиакатастрофы. Она считает, что ей приснилась одна такая, которая сегодня произошла в Болгарии.

Сэм перехватила взгляд Андреаса, наткнувшись на его холодную, всепонимающую ухмылку.

– А я вот считаю, что на самом деле ей снился мой член. Эй, Бэмфорд, – заорал Ричард, – может, по Фрейду самолеты и означают члены?

– Ты не хочешь предложить гостям немного портвейна, Ричард? – спросила она, стараясь говорить как можно спокойнее, в надежде, что они не расслышат, как дрожит ее голос.

Бэмфорд О\'Коннел повернулся к ней и сочувственно улыбнулся: Ричард на самом-то деле отличный парень и просто сейчас малость надрался, поэтому не надо беспокоиться, не надо расстраиваться.

– Ах да, портвейн. У нас действительно есть немного этого пойла, и неплохого. «Уоррес» 63-го года. Арчи, ты как?

– Восхитительный сыр, этот вот, сливочный, – сладко пропела жена банкира таким же «сливочным» голосом.

«ЕГО ДОБЫВАЮТ ИЗ ГРУДИ ТОЙ ЖИРНОЙ БЛОНДИНКИ», – услышала Сэм некий голос в собственной голове и прикусила губу, чтобы не выпалить этого вслух.

– «Камбозола», – сказала она слишком резко, но, вспомнив, кто она такая, почему находится здесь, снова изобразила принужденную улыбку. – Замечательный, не так ли?

– Так, что с вашим величественным особняком, Сэм? – поинтересовался О\'Коннел.

– Ну, вряд ли его можно так назвать. Это просто старый фермерский дом.

– Я полагал, что он действительно старинный, с привидениями или чем-то в этом роде?

Она покачала головой:

– Нет, не думаю.

– А вы что же, переезжаете? – спросил Арчи с неожиданным для нее интересом.

– Мы привыкли к маленькому коттеджу, чтобы приезжать туда по выходным, а сейчас купили дом посолиднее, но он здорово пострадал от урагана.

– Неплохая идея – убраться подальше от Лондона, – сказал О\'Коннел. – Сбежать ненадолго от грабителей.

– В сельской местности тоже полно грабителей, – возразил Ричард. – Они разъезжают по округе на тракторах.

Сэм принесла кофе и принялась разливать его. О\'Коннел передавал ей чашки.

– Спасибо, – поблагодарила она, когда он закончил.

– Как вы себя чувствуете, Сэм? – спросил он.

– Да… я… – Ее голос затих.

– Вы выглядите чуточку утомленной. Много приходится работать, да?

– Не больше обычного. Просто я сегодня перенесла небольшой шок, только и всего.

– А что такое?

– Я… – Она почувствовала, что краснеет. – Мне… а вы… что вы знаете о снах, Бэмфорд?

– О снах? Любой, кто скажет вам, что знает много о снах, тот – лжец. По всей вероятности, я знаю столько же, сколько и остальные. А почему вы спрашиваете?

– Вы используете их в своей работе?

– Ну конечно. Они очень важны… но все-таки в них есть очень много такого, чего мы не понимаем.

– Член Адама – это запретный плод, – объявил Ричард. – Просто очевидно. Змий-искуситель. Классический Фрейд. Так сказать, колотушка Адама.

– Как остроумно, – проворковала блондинка. – Вот уж никогда бы не подумала.

Сэм отпила немного «Перрье», повертела рюмку в руках и посмотрела на психиатра.

– А как вы думаете, возможно ли… видеть в снах будущее? – спросила она, чувствуя себя слегка неловко.

– Предварительное познание?

– Так это называется?

– Вы имеете в виду сны о событиях, которые потом случаются на самом деле?

– Да.

Он взял свою рюмку с портвейном, немного отхлебнул, и на его лице появилось выражение такого удовольствия, что у нее промелькнуло в голове, а не прогадала ли она, совсем не попробовав этого портвейна.

– Замечательная штука, – сказал он. – Отличный портвейн. Завтра мне предстоит жуткая головная боль. Это тоже предварительное познание, да?

Она слегка наклонила голову:

– Бэмфорд, я же серьезно.

Он улыбнулся, потом нахмурился:

– А это имеет отношение к авиакатастрофе, о которой сообщали сегодня вечером в новостях? Это про нее только что говорил Ричард?

Сэм кивнула. Он внимательно смотрел на нее.

– У меня есть пациенты, которые все время видят будущее.

– В самом деле?

– Ну, они так считают.

– Но они его в самом деле видят?

– Ну, я бы тогда стал богачом, разве нет? Я бы заставлял их сообщать мне, какая лошадь придет первой на бегах. Мог бы и Ричарду продавать сведения, на кого ставить на бирже. Мы бы с ним навели порядочек на рынке.

Вверху, прямо над ней, раздался громкий хлопок, и Сэм почувствовала резкую боль в руке. Она взвизгнула и посмотрела на стол. Место вокруг нее было усыпано стеклянной крошкой. Крупный осколок торчал из ее бокала с «Перрье». Небольшое пятнышко крови расползалось по указательному пальцу. Сэм в недоумении озиралась вокруг. Все пристально смотрели вверх, на люстру.

– Как странно, – произнес кто-то.

– Наверное, на лампочке осталось немного краски, вот она и лопнула, – сообщил другой голос.

– Нет, это, должно быть, из-за перепада в напряжении тока, – предположил еще кто-то. – Знаете, во время пауз в телепередачах на коммерческую рекламу все бросаются в сортир. Вот и получается перегрузка электросети.

– Но так обычно бывает после полуночи.

Сэм внимательно смотрела на люстру. Одна из лампочек взорвалась, из патрона торчал один-единственный зазубренный осколок. Холодная волна страха прокатилась по ней. Прозвучавший хлопок эхом отдавался в ее голове, потом шум вдруг усилился, вызывая смутное воспоминание из прошлого, теперь давно позабытое.

Она нахмурилась, машинально разглядывая доску для сыра, на которой была нарисована ветвь винограда, крошечные осколки стекла, сверкающие в свете электрических свечей, драгоценные кольца на коротких, толстых пальцах блондинки, своими размерами напоминавшие скорее кастеты, чем украшения; наконец ее взгляд уставился в темное пустое пространство позади стола. Брезжущее воспоминание буравило ее сознание, словно боль от стеклянной колючки в пальце. А потом она еще раз наткнулась на взгляд Андреаса, он держал свой бокал рукой в черной перчатке и улыбался ей.

6

Сэм услышала, как в ванной льется из крана вода и Ричард энергично чистит зубы. Она перевернулась в постели на другой бок, с неохотой сознавая, что начался новый день, а предыдущий вроде бы так и не уходил. Она медленно открыла глаза, тут же почувствовав в них колющую боль. Луч света выбивался из-под двери ванной и исчезал, растворяясь в серой темноте, так в театральной декорации представляют раннее зимнее утро. Сэм, казалось, видела чью-то руку на пульте, регулирующем свет.

Дать дневной свет!

Из ванной вышел режиссер этой постановки – Ричард. Из-под темно-синего махрового халата торчат ноги, белые и волосатые. Мокрые светлые волосы гладко зачесаны назад, а на подбородке капелька крови – он задел прыщик. Ричард ощеривается, обнажая сверкающие белые зубы.

Готовый кадр для рекламы. «Зинг!» Все дантисты рекомендуют эту зубную пасту. «Зинг!» Экологически здоровый способ чистки ваших зубов. Да-да, ребята! Потому что, когда вы израсходуете саму пасту, вы сможете съесть и тюбик.

И, помимо всего прочего, это еще одна Система Личного Питания, предоставляемая вам производителями напалма. Уничтожает растительность. Способствует распространению всех болезней. С лица слезает кожа…

Внезапно по телу Сэм пробежала дрожь, такая сильная, что ее всю передернуло. «Кто-то прошел по твоей могиле», – зловеще говорила в таких случаях ее тетя. Она пыталась отключить эту сюрреалистическую рекламу судьбы в своем сумеречном полусонно-полубодрствующем сознании. В одной статье она читала о таком полубессознательном состоянии, предшествующем пробуждению. Оно сродни сонливости, когда, засыпая, вы видите таинственные вещи, как бы балансируете между сном и явью.

На мгновение ей полегчало, но вскоре она почувствовала, как ее обволакивает тягостное уныние, ощущение чего-то плохого. Будто просыпаешься после того, как напился в стельку, и знаешь, что совершил что-то такое, о чем придется пожалеть. Только сейчас состояние было иным, куда хуже. Она попыталась понять, что именно происходит, но суть ускользала от нее. Указательный палец болел ужасно. Она высвободила руку из-под простыни и отодрала тоненькую полоску лейкопластыря с пальца. Раздался сильный, на всю комнату грохот.

– Ах, мать твою!

Сэм посмотрела вверх, щурясь от яркой лампы на тумбочке у кровати, которую включил Ричард, и увидела, что он лежит на полу лицом вниз, запутавшись ногами в штанинах. Опираясь на руки, он приподнялся и осмотрелся вокруг с озадаченным видом.

– С тобой все в порядке? – спросила Сэм, мельком взглянув на часы. 5.44. Он уже опаздывал.

– Да вот что-то все немного тянет помочиться.

Он перевернулся, сел на полу, стянул с себя брюки и снова медленно натянул их, на сей раз нормально, засунув каждую ногу в нужную штанину.

– А что тут удивительного, тем более после того, что вы с Бэмфордом вытворяли.

Он, сощурившись, потирал голову.

– Мы выпили почти две бутылки портвейна.

– Ну так поспи подольше.

– Да эти японцы такие зануды…

– Они, по всей вероятности, могут обойтись и без тебя.

– К этому времени курс может подняться на 400 пунктов. – Он сел на кровать, прищурясь, растирая руками лицо. – У меня ужасное похмелье. Я просто был в дикой отключке.

Он сунул ноги в туфли, поцеловал ее, и она почувствовала в его дыхании винные пары.

– Я не хочу, чтобы ты вел машину, – сказала она. – Возьми такси.

– Со мной все будет в порядке, – успокоил Ричард. – Ах этот проклятый вечер. Столько жратвы.

Послышался какой-то щелчок, и в комнате стало темно. Она легла на спину и снова закрыла глаза. Слышала, как громко захлопнулась входная дверь, и в комнате разом стало очень тихо. Настолько тихо, что если уронить шпильку, то услышишь, как она упадет.

Или если взорвется электрическая лампочка.

Сэм провалилась в глубокий сон, пока ее не разбудил рев бульдозера за окном. Вверх по реке, с шумом расплескивая воду, быстро шел катер. Кто-то насвистывал «Страшного полковника». Она спустила ноги на толстый ковер и села на краешек кровати, внимательно глядя на свои ступни – лак на ногтях уже облупился. На икрах в нескольких местах появились крошечные волосики – пора снова делать эпиляцию, опять этот неприятный запах воска, спереди на голени еще видна маленькая желтоватая отметка, где эта идиотка прошлый раз сожгла ей кожу.

Где-то наверху загудела пневматическая дрель, потом послышался более громкий шум: в нескольких сотнях ярдов выше по реке к городскому аэропорту подлетал самолет. Она увидела свое отражение в зеркале на стене и выпрямилась. Еще вполне молодая дама с хорошей осанкой. Сэм запустила руки в свои длинные каштановые волосы и крепко стиснула их, приподняла вверх, отпустила, волосы волной упали назад. Она бросила быстрый косой взгляд в зеркало. Замечательные волосы, каштановые, густые, прямо шикарные. Да, шикарные.

Она лишь небрежно улыбнулась, поскольку теперь это больше не имело никакого значения. Однако острая обида оставалась в ней на долгие годы. С того самого лондонского утра, лет тринадцать-четырнадцать назад, когда тетя – при ее молчаливом протесте – отвела Сэм в школу манекенщиц Люси Клейтон.

– Это пойдет тебе на пользу, – заявила тетя. – Даст тебе чувство уверенности в себе.

Она до сих пор помнила уничижительное презрение на надменном лице женщины, проводившей собеседование.

– Ты слишком маленькая, – сказала она. – Ну очень уж маленькая. Пять футов пять дюймов, так? А нам здесь нужно пять футов семь дюймов. Думаю даже, что пять футов и семь дюймов – это минимум. – Она бесцеремонно поворачивала рукою лицо Сэм во все стороны, словно та была лошадью. – Очень миленькое личико, дорогая, настоящая английская розочка. Ты в самом деле весьма хорошенькая, дорогая, ну прямо шикарная. – Женщина произнесла это слово пренебрежительно, как будто это не комплимент, а констатация уродства. – Шикарная, но не ПРЕКРАСНАЯ. – Потом эта женщина повернулась к ее тете: – Замечательные ножки. Это, вероятно, ее самое большое достоинство. Но не настолько длинные, конечно, чтобы стать манекенщицей.

Сэм прошлепала по ковру и приоткрыла занавеску. За окном стояло унылое серое утро, еще целый час до окончательного восхода солнца. Она внимательно посмотрела на коричневую воду Темзы, издали похожей на грязный брезент. Послышался гудок – по реке шел покрытый сажей черно-белый полицейский катер, резко покачиваясь на воде, разрезая ее словно тупым ножом. Пустой лихтер, пришвартованный к огромному заржавленному бакену, безустанно мотало из стороны в сторону. Она услышала крик чайки и увидела тень птицы, стремительно промелькнувшей над самой поверхностью воды. Холод просачивался через стекло, забирался под кожу, и она крепко обхватила себя руками, потирая плечи.

Внизу на строительной площадке надсадно завывали две дрели. Рабочий в короткой куртке и оранжевой каске медленно брел по площадке в ослепительном свете прожекторов, осторожно выбирая путь к огню, горевшему в черном бочонке из-под нефти. Другой рабочий, которого ей не было видно из окна, все еще насвистывал, на сей раз искаженную мелодию «Вальсирующей Матильды».