На улице не было ни ветерка. Вдали, в океане, застывший на воде парусник казался частью нарисованного пейзажа. Время словно застыло в вечности.
— Говорю тебе, мы в ловушке. Она не дала нам подняться по лестнице и, спорю, никому не позволит спуститься. Остается только молиться.
– Осознание смерти присуще жизни, – сказала Марджи очень тихим и мягким голосом.
Вокруг них принялась кружить желтая бабочка, потом уселась на бальзамин, похлопала крылышками и затихла.
— И надеяться, что Джек догадается, где я. — Джиа проклинала себя, что не оставила записку, думая, будто спешит к нему на помощь. — Как только сообразит, сразу нас вытащит.
– Наше общество испорчено неприятием смерти, – сказала она, не спеша усаживаясь в кресло. – Все делают вид, что ее нет. Чтобы ее назвать, используют какую-нибудь метафору: когда умирает престарелый дядюшка, заявляют, что он исчез, ушел, покинул нас. Говорят, что мы его потеряли, как будто потом сможем его найти где-нибудь на перекрестке или в кондитерском отделе супермаркета.
Чарли взглянул на нее:
Джонатан улыбнулся.
— Можно подумать, что дело решенное.
– Мы отвергаем все, что приближает нас к смерти, – снова заговорила Марджи. – Мы тщательно скрываем признаки старения, едва они появились. И ценим только молодость с ее преимуществами, мы ею щеголяем, как будто старость – нечто постыдное или пугающее. Даже философы делают себе лифтинг и стараются молодо выглядеть.
— В определенном смысле. Он находчивый, неутомимый, меня не оставит в беде. Никогда.
Она рассмеялась.
Простая истина пролила бальзам на взвинченные нервы.
– И тем не менее, когда людей спрашивают, счастливы ли они, в шестьдесят лет утвердительный ответ дают гораздо чаще, чем в двадцать.
— Дела пока не видно. Это просто надежда.
Она поднесла чашку к губам.
— Нет... вера, — улыбнулась Джиа и вновь оглядела земляные стены. — Тем временем мы сами должны что-то делать. — Она протянула руку, дотронулась до значка на свитере Чарли. — «Делай то, что сделал бы Иисус». Неплохая мысль в подобной ситуации.
– Прежде в деревнях всей семьей каждую неделю ходили на кладбище навестить предков. К ним внутренне обращались, разговаривали с ними и, наконец, ухаживали за захоронениями. Что-то существовало между ними и нами. Пока родители приводили в порядок могилы и ставили цветы, дети безмятежно играли на соседних могилах и незаметно приручали смерть.
— Правда. Что сделал бы Иисус?
— Я скорее спросила бы, что сделает Джек... Кстати, где Лайл? — вдруг вспомнила она.
И Марджи, и Джонатан отпили еще по нескольку глотков. По телу Джонатана разлилось приятное тепло, и он расслабился.
— Пошел лапшу вешать на уши какой-то дамской компании. Должен бы уже вернуться.
– Сегодня неприятие смерти повсеместно ослабевает, – продолжала Марджи. – Видимо, этим и объясняется стремление уничтожать все границы, будь то в плане физическом, финансовом, в плане статуса, в интимных отношениях, во властных структурах… Именно поэтому в наше время так обожают великих спортсменов, бросающих вызов ограниченным возможностям человеческого тела, и знаменитостей, которые, в силу особенностей своей работы, создают некое подобие бессмертия…
— Надеюсь, ты веришь, что он сделает все возможное, чтобы вытащить тебя отсюда, правда? Что сделает Лайл?
Она поставила чашку на столик.
Чарли отвел глаза.
– Однако, видишь ли, парадокс состоит в том, что осознание границ существования может подарить нам свободу. И, приняв это в полной мере, человек начинает развиваться, творчески расцветать и даже берется за великие свершения. А поскольку самым значительным и неустранимым ограничением является смерть, наша жизнь по-настоящему начинается с того дня, как мы осознаем, что однажды умрем, и в полной мере примем эту неизбежность.
— Все возможное. Он еще никогда меня не бросал и сейчас не бросит... — Чарли слегка замялся. — Что бы там ни говорил.
Бабочка весело вспорхнула с бальзамина, и цветок легонько закачался.
— Я тебя не совсем понимаю.
А парусник, застывший вдали в океане, похоже, поймал ветер и сдвинулся с места.
— Долгая история.
Джонатан ничего не сказал.
— Кажется, у нас есть время.
Хотя он и обижался на тетку за те страдания, которые причинило ему фальшивое предсказание, но в глубине души сознавал, что только с того момента, как преодолел страх смерти, он начал ценить жизнь, как никогда прежде не ценил. Он наконец-то понял тех людей, которые, переболев тяжелой болезнью, иногда испытывают благодарность к своему недугу.
Чарли смущенно покачал головой:
– Осознание смерти позволяет освободиться от иллюзий, – сказала Марджи. – Человек вдруг понимает, что в жизни почем. И то, что раньше привлекало внимание и отнимало много энергии, отступает на второй план. Кончается слепота, истаивают химеры. И человек позволяет себе быть самим собой, говорить что думает, жить, как ему хочется.
— Не хочется рассказывать.
Она поставила чайник и прибавила:
Он сложил перед собой руки, склонил голову, читая молитву, Джиа принялась пристально разглядывать стены. Вспомнила, как Джек однажды предложил заняться скалолазанием, а она его высмеяла. В последнюю очередь согласилась бы тратить свободное время, ползая, словно муха, по стенкам. Зря отказалась. Толку все равно было б мало, когда нет никаких зацепок для рук, но хотя бы...
– Жить хорошо означает быть готовым умереть без сожалений.
Что это?
Джонатан молча кивнул.
В стене дюймах в шести над головой что-то блеснуло. Не сводя глаз с того места, она дотянулась, пощупала. В земле торчало что-то твердое, на ощупь металлическое. Попробовала раскопать, но земля слишком твердая.
– И потом, знаешь, смерть вовсе не так уж страшна. У каждого о ней свои представления, у каждого на этот счет своя вера. Даже если взглянуть с точки зрения представлений религиозных, то гораздо резоннее полагать, что смерть – это просто переход в другое состояние, к другой форме жизни, чем думать, что мы всего лишь материя, которая рассыплется в прах. Даже самые убежденные последователи материалистического видения мира не в состоянии привести ни одного доказательства своим теориям. Но мы, наоборот, имеем бесчисленное количество совпадающих друг с другом свидетельств людей, переживших клиническую смерть. Они все описывают состояние такого блаженства, любви, доброты и света, что никто из них теперь смерти не боится.
— Чарли, я что-то нашла.
– Да, верно, я об этом кое-что читал.
Он мигом вскочил:
— Чего? Где?
– А многие из тех, что перенес глубокую кому, почти смерть головного мозга, и необъяснимым образом вернулся к жизни, могли точно описать все, что происходило вокруг них, слова посетителей или врачей, а иногда даже то, что происходило… в другой комнате. Многие из хирургов также получали свидетельства пациентов, которые, отойдя от наркоза, могли сказать, что говорили и что делали врачи и сестры во время операции, и описать предметы, находившиеся в другой операционной, где эти люди никогда не были. И такое случалось даже с учеными… материалистами! Излишне говорить, что потом они пересмотрели свои взгляды…
— Какая-то железка.
Она рассмеялась и прибавила:
Непонятный предмет оказался прямо перед глазами высокого парня.
– Конечно, из этого пережитого опыта нельзя сделать никаких выводов, но ведь как же заманчиво думать, что душа, которую часто отождествляют с мозгом, не пленница нашего тела, что она способна освободиться, чтобы потом, в назначенный день, полностью от тела отделиться!
— Больше похоже на медь, на латунь... Какой-нибудь обломок после ремонта.
Джонатан улыбнулся: ему и самому очень хотелось в это поверить. Марджи замолчала. Сад, погруженный в какую-то молитвенную тишину, казалось, заснул. Тогда послышалось птичье пение. В нескольких метрах от них на ветку уселся дрозд в черном как ночь оперении.
— Давай выкопаем. Вдруг пригодится, кто знает?
И вдруг в мозгу Джонатана промелькнула мысль. Он повернулся к Марджи:
— Ладно, поглядим.
– А ведь с этой цыганкой ты сильно рисковала. Я мог неверно отреагировать и плохо кончить…
Чарли начал рыть землю руками, Джиа снова полезла в сумочку, отыскала и сунула ему пилочку для ногтей.
Она улыбнулась ему самой сияющей из своих улыбок.
— Вот, попробуй.
– Я достаточно хорошо тебя знаю, мой милый, чтобы угадать твою реакцию. Но прежде всего, – сказала она, хитро блеснув глазами и понизив голос, словно исповедовалась в каком-то грехе, – я была уверена, что ты ко мне приедешь!
Он долбил землю пилочкой, выгребал пальцами, и вскоре показался металлический стержень. Наконец возникла возможность схватиться за кончик.
Джонатан смотрел на свою тетушку: лицо у нее сияло, а в глазах посверкивали шаловливые искорки. Нет, она точно была личностью незаурядной.
— Ну, давай, — бормотал Чарли, расшатывая железку в осыпавшейся со всех сторон земле, — есть!
Потом он обвел взглядом сад и залюбовался прекрасным видом, открывавшимся до самого горизонта, где океан сливался с небом. С запада подул ветер и приманил еще несколько парусников. Джонатан глубоко вдохнул морской воздух, пахнущий вечностью.
Стержень внезапно выскочил, Чарли отлетел к противоположной стене. Стряхнул с предмета землю, поднял повыше...
– О, да! Даю! – сказал мистер Грегг.
42
— Крест! — охнула Джиа.
– И выбросите ружья? – спросила утка.
Прошло несколько недель, и после осеннего похолодания наступили теплые деньки бабьего лета, пролившие бальзам на души туристов и обитателей Сан-Франциско.
Памятный крест без верхнего выступа. Точно такой, как углубления в стенах после водоворота. Горизонтальная перекладина слегка согнутая, перекрученная, то ли никелевая, то ли серебряная, а вертикальная — медная.
– Сегодня же я разобью их все до одного в мелкие кусочки! – воскликнул мистер Грегг. – Никогда больше вам не придется бояться меня или моей семьи.
Райану надоело все вечера напролет торчать у телевизора, и он снова вернулся к своей камере, замаскированной черными занавесками. Он уже давно ничего не снимал, но, надев шлем с микрофоном и уставив глаз в объектив, наблюдал за посетителями террасы и слушал их разговоры. Зачем он это делает, он и сам не понимал.
Чарли не сводил с него глаз.
– Хорошо, – сказала утка. – Вы можете спуститься вниз. Кстати, разрешите вас поздравить. Гнездо у вас получилось очень даже неплохо для первого раза.
Он открыл банку кока-колы, отпил глоток, вытер о тенниску вспотевшие руки и вернулся на свой наблюдательный пункт.
— Должно быть, крест тау из тех самых плит в стенке. Наверно, их выломали и закопали. А мы нашли... — Он высоко поднял крест. — Это знак!
Мистер и миссис Грегг выпрыгнули вместе с Филипом и Уильямом из гнезда и слетели вниз.
На улице возле террасы кафе припарковался «порш-кабриолет», и из него вышел Майкл. Райан проводил его глазами и улыбнулся: за все пятнадцать дней, что Майкл появлялся здесь на «порше», он впервые, отойдя на несколько шагов, не оглянулся на свой болид.
— Это инструмент, которым можно копать!
Внезапно все кругом закрыла кромешная мгла – в ушах засвистал страшный ветер. Им стало не по себе.
Он сел за столик, осмотрелся вокруг, чтобы удостовериться, что привлек к себе внимание, и жестом подозвал официанта.
— Копать? По-моему, мы и так глубоко.
Затем на мглу наплыла синева… зелень… багрянец… все вдруг залило золотом… глядь – и они стоят уже у себя в саду рядом с домом, а вокруг сияет солнце и все опять так, как было прежде.
Райан нажал на зум.
— Не вниз! Выкопаем в стенке ямки и вылезем.
– У нас больше нет крыльев! – обрадовался мистер Грегг. – Зато опять есть руки!
– Кофе, пожалуйста.
— А я и не подумал, — ухмыльнулся Чарли, схватился за горизонтальную перекладину, вонзил крест в стену. Земля поддалась. — Есть! Пошло! Мы еще побьем это самое привидение!
– И мы уже не крошки! – рассмеялась миссис Грегг. – Ах, я так счастлива!
Официант кивнул и отошел.
А Филип и Уильям на радостях пустились в пляс.
Майкл снова пробежался взглядом по террасе, а потом глаза его остановились, уставившись куда-то в пустоту.
12
В эту минуту они услышали высоко над головами крик дикой утки. Они подняли головы: на фоне синего неба летели одна за другой четыре утки, направляясь назад к лесному озеру.
Официант поставил перед ним чашку кофе.
— Черт! — Джек разогнулся, отошел от двери. — Засов не поддается. Придется рискнуть.
Вот уже несколько недель Майкл приезжал без компаньонов и выпивал свой кофе в одиночестве.
Через полчаса я вошла в сад к Греггам.
Рискнуть? По мнению Лайла, они уже достаточно рискуют. Он стоит в носках на крыше в Сохо, пока его компаньон пытается залезть в дом. У всех на виду, как на сцене. Луны, правда, нет, но город сияет огнями. Если кто-нибудь из живущих в соседних домах просто выглянет в окно верхнего этажа, то сразу увидит, как они взламывают чердачную дверь. Один звонок в службу 911, и их арестуют за проникновение со взломом и бог весть за что еще.
Райана такая картина чем-то задела, взволновала. Впервые за всю жизнь он испытал симпатию к чужому человеку, поставил себя на его место и посочувствовал его одиночеству.
Мне хотелось узнать, что у них происходит; честно говоря, ничего хорошего я не ожидала.
Тем не менее лучше бы сейчас поймали, чем после завершения дела. Обвинение в похищении человека гораздо серьезней.
Он отвел зум на прежнюю позицию. На террасе было полно народу: какие-то неотесанные туристы да еще случайные посетители, чьи физиономии особым умом не отличались.
Войдя в калитку, я застыла на месте: зрелище было странное.
А вот пустой столик.
Полчаса назад Джек оставил Лайла в баре Хулио, через несколько минут вернулся, переодетый в другую одежду, со спортивной сумкой, где звякали и громыхали какие-то металлические инструменты. Приехали сюда в его машине, остановились поблизости. Джек пару минут постоял на противоположном тротуаре, разглядывая здание, потом пошел дальше. Через полквартала влезли по пожарной лестнице на крышу, перебрались с нее на другую, на третью, добравшись, наконец, до нужного дома. Хорошо, конечно, переодетому Джеку, а Лайл по-прежнему в парадной рубашке, костюмных брюках и черных кожаных туфлях, ни много ни мало. На последней крыше Джек велел ему разуться.
В одном углу сада мистер Грегг разбивал огромным молотом в мелкие кусочки три ружья.
С некоторых пор, увидев свободный столик, Райан испытывал почти непреодолимое желание спуститься вниз, занять его и оказаться в гуще всех этих людей. А то, пока он за ними наблюдает, и сам станет таким же придурком.
Вдруг справа возникло какое-то темное пятно.
Если это не риск, то что же?
В другом углу миссис Грегг сажала цветочки на шестнадцать холмиков – позже я узнала, что это были могилки убитых накануне уток.
По террасе, выставив грудь вперед, шествовала скверно одетая цыганка.
Джек задрал свитер, разматывая намотанную вокруг туловища длинную нейлоновую веревку. Это еще откуда?
Медленно пройдя меж столиков, она подошла к Майклу и схватила его за руку.
Он протянул конец Лайлу, шепнув:
Райан снова нажал на зум.
А в середине двора в окружении уток, голубей, жаворонков, воробьев, малиновок и прочих неизвестных мне птиц стояли возле мешка с отборным отцовским ячменем Филип и Уильям и щедро сыпали его пригоршнями на землю.
— Привяжи вон там к вентиляционной трубе.
Майкл не сопротивлялся, и губы его сложились в заинтересованную улыбку.
– Доброе утро, мистер Грегг, – поздоровалась я. Мистер Грегг опустил молот и посмотрел на меня.
Лайл больше привык отдавать приказания, чем выполнять, однако представление устраивал Джек, поэтому он доверился его опыту. Похоже, парень знает, что делает. С любым другим подобная вылазка укрепила бы узы дружбы, но Джек сильно переменился, покинув Менелай-Мэнор. Умолк, замкнулся в себе, общительность и веселость исчезли, сменившись холодным отточенным мастерством под непроницаемой маской. Целеустремленный мужчина, намеренный любой ценой принести домой добро. Лайл его даже немножко побаивался. Он словно запер все теплые человеческие эмоции в маленьком заднем чулане, обнажив неприкрытую темную грубую сторону.
Когда цыганка наклонилась над его ладонью, он не удержался и заглянул ей в глубокое декольте.
– Я теперь не Грегг, – сказал он. – Из уважения к моим пернатым друзьям я принял имя Кряк.
Она выпустила его руку, выпрямилась, молча, пристально на него взглянула, а потом произнесла замогильным голосом, от которого он прирос к месту:
– А я теперь миссис Кряк.
— Зачем?
– Ты скоро умрешь.
– А что случилось? – спросила я.
— Надо лезть по стене.
Похоже, все четверо совсем сбрендили – что детки, что родители. И тогда Филип и Уильям стали рассказывать мне все по порядку. А когда их рассказ подошел к концу, Уильям сказал:
У Лайла сжалось сердце. Он подошел к парапету, посмотрел вниз. Третий этаж. Все равно что в окошко выпрыгнуть. Переждав приступ головокружения, оглядел стену, вопреки ожиданию не кирпичную, а гладкую, с железной обшивкой и скульптурными колоннами.
Хлоя поставила портфель в угол гостиной.
– Посмотри-ка наверх! Видишь наше гнездо? На самой верхушке дерева! Вот где мы спали вчера ночью!
— Ты с ума сошел. Тут ухватиться не за что!
– Я сам его свил, – с гордостью прибавил мистер Кряк. – От первого до последнего прутика.
— Угу. Старый броненосец, настоящий сукин сын.
– Есть уроки на сегодня? – спросил Джонатан.
– Если не веришь, – сказала миссис Кряк, – зайди в дом и затяни в ванную. Ужас, что там творится!
В животе грянуло землетрясение, докатившись до рук и до ног.
– Они наполнили ванну до самых краев, – сказал Филип. – И, верно, плавали в ней всю ночь! Перьев видимо-невидимо!
– Потом сделаю! – запротестовала она.
— Я... наверно, не смогу, Джек. — Фактически, через край абсолютно точно не перелезть.
– Утки воду любят, – заметила миссис Кряк. – Я рада, что им было хорошо.
Джек сурово взглянул на него:
И, не дожидаясь ответа, быстро выскочила в сад. Подбежав к маленькой спортплощадке, которую там недавно оборудовали родители, она взобралась на качели.
В эту минуту где-то над озером раздался грохот – БАХ!
— Хочешь меня бросить?
– Угадай, что я сегодня купила, – донесся из открытого окна голос Анжелы.
– Кто-то стреляет! – охнула я.
— Нет, просто... высоко...
– Понятия не имею, – ответил Джонатан.
– Это Джим Купер, – сказал мистер Кряк. – Со своими тремя парнями. Они все просто помешались на охоте.
— Думаешь, я на стену тебя потащу? Ни в коем случае. Будешь тут стоять, присматривать за веревкой и за трубой, чтоб не выскочила.
Хлоя напряглась, стараясь сдвинуть с места эти чертовы качели.
Лайл вздохнул с облегчением. Это ему по силам.
Внезапно в глазах у меня потемнело… Все тело запылало…
– Представляешь, Гэри стал выпекать дрожжевой хлеб.
Джек натянул рабочие перчатки, взял у него веревку, привязал к вертикально торчавшей из крыши стальной трубе, проверил узел, скользнул к парапету, сел на краю.
Кончик пальца ужасно засвербел. Я почувствовала, как меня переполняет какая-то сила…
– В самом деле?
— Даже неизвестно, дома ли он, — заметил Лайл.
Я повернулась и со всех ног бросилась к озеру.
Качели наконец-то послушались и пошли.
— Неизвестно. Но на третьем этаже, где, по-моему, располагается спальня, темно, а на втором кругом свет горит, телевизор включен.
– Эй! – крикнул мистер Кряк. – Что с тобой? Ты куца?
Быстрее!
— Откуда ты знаешь?
– Надо найти Куперов, – бросила я на бегу.
– Я один хлебец купила к завтраку.
— Свет другой, — нетерпеливо объяснил Джек. — Кроме того, после нашей последней встречи он не склонен к прогулкам. — Он взглянул вниз. — План такой...
– Зачем они тебе?
– Не думаю, что он доживет до завтрака…
Лайл выслушал, кивая, помог ему перелезть через край. Поглядывая то на Джека, то на трубу, он наблюдал, как тот спускается по железной стене, останавливается у расположенного прямо под ним окна. Внизу проезжают машины, спешат пешеходы...
– Вот увидите! – крикнула я. – Они у меня проведут сегодняшнюю ночь на дереве, все до единого!
Хлое удалось разогнать качели. Это было так здорово, что даже в животе защекотало.
Пожалуйста, вверх не смотрите!
Еще быстрее!
Джек поставил ногу на подоконник и поднял оконную створку. Отлично — окно не заперто. Впрочем, кто запирает окна третьего этажа? Особенно летом.
– Хлоя! А уроки?
– Подожди…
Джек исчез в оконном проеме, через секунду вылетел свободный конец веревки. Лайл быстро ее вытянул, отвязал другой конец от трубы, смотал, вернулся к чердачной двери, сунул моток в спортивную сумку Джека. Следуя полученным инструкциям, натянул латексные перчатки и принялся ждать, когда дверь откроется изнутри.
Я имею полное право немножко поиграть…
Она раскачивалась все быстрее, качели взлетали все выше.
Джек тоже сменил рабочие перчатки на латексные и шепнул:
До самого неба!
— Сейчас все решится. Если Беллито один, наша взяла. А если с ним тот самый громила, про которого я рассказывал...
Вдруг бедра соскользнули с доски, и она почувствовала, что падает.
Он полез в сумку и вытащил пистолет с каким-то тусклым покрытием. Лайл не особенно разбирался в оружии, но узнал однажды виденный полуавтомат, предположительно девятимиллиметровый. Точно можно сказать лишь одно: толстая цилиндрическая насадка на конце ствола — это глушитель.
– Аааааааааааа!!!
Он поежился при виде оружия, с которым Джек слишком легко обращался.
Она сильно ударилась спиной. Дыхание перехватило, словно его кто-то выключил и оно не могло больше работать.
Мама закричала. Они с папой подбежали к ней.
Дома мысль обменять убийцу Тары на Джиа и Чарли казалась простой и прекрасной. Но чем дальше они уходили от сюрреализма, царившего в Менелай-Мэнор, погружаясь в знакомую суровую реальность Манхэттена, тем безумнее выглядела идея захватить убийцу детей — предполагаемого, в отсутствие неопровержимых доказательств, — в его собственной квартире.
Ну вот, я дышу… дыхание вернулось… Уф!..
А тут еще... пистолет.
Она пошевелила руками, потом ногами и медленно перевернулась на живот.
Лайл тяжело сглотнул.
– Девочка моя! – крикнула мама, наклонившись над ней.
— Ты же не собираешься стрелять, правда?
– Где больно? – с тревогой спросил Джонатан.
— Собираюсь, если понадобится, — равнодушно ответил Джек. — Мертвец нам ни к чему, мне он нужен живой. Но я на все пойду, чтобы его достать. — В Лайла впились не утренние светло-карие, а темные холодные глаза. — Может, тут обождешь?
Они испугались.
— Нет. — Чарли заперт в доме, как в ловушке. Брат. Кровный брат. Надо помочь Джеку, а потом уже думать о нравственности и законе. — Я далеко зашел. Пойду дальше.
– Все в порядке, – сквозь слезы сказала Хлоя.