– Крошка, если я тебе понадоблюсь, попроси мисс Проктор. У тебя есть на чем записать номер? Я дам тебе два: домашний и рабочий. Какие планы на вечер?
– Еще не знаю.
– Давай договоримся насчет телефона. Чтобы не ждать так долго в следующий раз, я положу трубку после первого звонка и тут же наберу опять. О\'кей?
– Отлично.
Одевшись, я сосчитал деньги, которые лежали в особом поясе. У меня оставалось восемьсот долларов в пятидесятидолларовых купюрах. Половину я переложил в бумажник. В Лодердейле у меня был счет, но я не хотел, чтобы здесь узнали мое настоящее имя. Машина перед домом, судя по всему, принадлежала Френсин. Это был «фалькон» песочного цвета. Через десять минут я нашел на столике в прихожей под старыми счетами в вазе ключи. «Фалькон» был одной из четырех машин, оставшихся во дворе. Мотор урчал глухо, но завелся нормально. Выбравшись из Буэна-Вилласа, я заправился и накачал спустившее колесо. После завтрака нашел в кафе телефонный справочник, но Калвина Томберлина в нем не оказалось. Я вспомнил, что мне известно о нем. Миллионы доходов от недвижимости, оставленной матерью; несколько особняков, включая дом в Кобблстоун-Маунтин; достаточно большая для продолжительных путешествий яхта. Томберлин был страстным поклонником предметов искусства и старины.
Я принялся обзванивать дорогие магазины. В «Вестерс оф Вилшайр» мне ответила миссис Найт из отдела кредитов.
– Вас беспокоит мистер Свини из «Свини энд Доусон», миссис Найт. Мы проверяем счета мистера Калвина Томберлина. Вы мне не подскажете, каким кредитом он располагает у вас на сегодняшний день?
– Одну минуту, сэр.
Я принялся ждать. Если она захочет проверить меня по справочнику, то там есть фирма «Свини энд Доусон». Если миссис Найт умнее, она сама перезвонит мне.
– Около восьми сотен долларов, мистер Свини. Наверное, вам нужна точная цифра. Семьсот восемьдесят восемь долларов двадцать центов.
– Спасибо. Какой у вас банк?
– «Пасифик Нэшнл банк», сэр.
Я поблагодарил ее весьма формально, как это обычно делают дотошные проверяющие, и позвонил в «Пасифик Нэшнл банк». Мне дали кредитный отдел, и я попросил человека, занимающегося делами мистера Томберлина. Через несколько минут к телефону подошла молодая женщина, которая холодно и осторожно сказала, что ее зовут мисс Мирон.
– Мисс Мирон, мне очень неловко вас беспокоить. Это мистер Хармер из кредитного отдела «Вестерс оф Вилшайр». У нас баланс по мистеру Томберлину в размере семисот восьмидесяти восьми долларов двадцати центов. Вас не затруднит проверить?
– Один момент, мистер Хармер.
Она вернулась раньше, чем я ожидал, и сказала:
– У нас то же самое. Эти счета должны оплачиваться пятого числа каждого...
– Господи, мисс Мирон! Естественно, я не настаиваю на их оплате. Просто у нас возникла маленькая путаница. Я хотел удостовериться, что вы еще не выставили счет. В самом конце прошлого месяца Томберлин сделал по телефону заказ. На вашем экземпляре нашего счета есть указания по доставке. Понимаете, продавец не может вспомнить, куда направить заказ. Сначала я хотел отослать его в Кобблстоун-Маунтин, но... мы хотим обслужить мистера Томберлина по высшему разряду. Заказ только что поступил, и я хочу отправить его по правильному адресу. Мы и так уже с ним задержались.
– Он в Стоун-Каньон-Драйв, мистер Хармер.
– Сейчас, сейчас... У нас должен где-то быть номер дома. Если бы вы знали, в каком ужасном состоянии находится наша документация. Мы меняем у себя всю систему учета.
– Номер сорок, мистер Хармер.
– Большое спасибо за помощь.
– Не за что.
Ее настороженность исчезла, когда наши цифры совпали. Мы сразу стали коллегами. У нас были одинаковые цифры, и мы оба хотели как можно лучше обслужить мистера Томберлина. Все счета поступали в кредитный отдел банка и там быстро оплачивались. В конце года подбивалась общая сумма, за услуги взимались проценты, а отчет посылался адвокату, занимающемуся налогами Томберлина.
Для того чтобы найти Стоун-Каньон-Драйв, пришлось купить карту города. Стоун-Каньон-Драйв – извилистая дорога по дну каньона, располагалась к западу от бульвара Беверли-Глен. Дома стояли на большом расстоянии друг от друга, поэтому имели номера через десяток – 10, 20, 30, 40. Когда каньон плавно свернул на север, я увидел дом номер 40. Вернее, самого дома я не увидел – к нему вела гладкая, асфальтовая дорога между скал. Там, где она начиналась, на шоссе висела табличка с цифрой «40», а на другой стороне дороги – «Частное владение». Асфальтовая дорога была закрыта резиновым кабелем. Наверное, переезжая через него, машина посылала куда-то сигнал.
Я проехал мимо, не останавливаясь. Развернуться было негде. Только за домом номер 100, вернее, за подъездной дорогой к нему оказался тупик и поворот. Весь Стоун-Каньон-Драйв имел протяженность три с половиной мили. Десять домов на отрезке дороги в три с половиной мили означают большое уединение. Я вернулся на Сансет, свернул на, Сепульведу и попытался подобраться с другой стороны. Наконец я нашел то, что искал: с западной стены каньона открывался прекрасный вид.
Единственное, что мне удалось выяснить, – это то, что, если я захочу познакомиться с мистером Томберлином поближе, придется идти к нему пешком или выманить его из поместья.
Было три часа. Я думал, что застану Рауля Тенеро дома в Майами. Я запасся четвертаками и позвонил в Майами из телефона-автомата. Трубку сняла Нита. Я попросил Рауля. Тщательно подбирая слова, она ответила:
– Я его сейчас позову.
– Да? – послышался смеющийся голос Тенеро.
– Никаких имен. Это друг по ранчо «Луна», парень.
– Вы мне хотите что-то сказать? Может, я слышал об этом?
– Может, и слышал. Человек, о котором вы говорили, жив, но если бы он мог выбирать между жизнью и смертью, он бы выбрал, вероятно, смерть.
– Этот вопрос не раз обсуждался. Мы боялись, что он сам распускает слухи о своей смерти, чтобы его оставили в покое.
– Я его видел.
– Тогда я расскажу об этом остальным. Мы отметим это событие сегодня вечером и пожелаем ему долгой жизни.
– Теперь имена. Минерос...
– Да?
– Расскажи мне о нем.
– У него, наверное, самая важная причина искать того человека, о котором мы говорим. Он зафрахтовал яхту и исчез.
– Знаю. Кто был с ним? Я бы мог выяснить это из старых газет, но на это уйдет много времени.
– Рафаэль Минерос. Энрике Минерос, старший сын. Мария Талавера, которая была обручена с племянником Рафаэля, умершим в кубинской тюрьме. И Мануэль Талавера, ее брат.
– Они мертвы, – сообщил я.
– Это предположение?
Телефонистка прервала разговор и предложила мне заплатить за очередные три минуты. Я бросил в автомат несколько монет.
– Нет, это точно, – сказал я. – Приказ отдал человек, за которого ты собираешься пить.
– Господи, сколько горя принес он семье Минеросов!
– По стоимости минуты разговора ты можешь догадаться, откуда я звоню.
– Я уже догадался, – ответил Рауль.
– Рауль, мне нужен здесь человек, которому я мог бы доверять, как тебе. У вас нет здесь никакой организованной группы?
– Мой друг, когда встречаются два кубинца, первым делом они организовывают комитет. Я могу сразу назвать имя. Поль Домингес. Одну секунду, найду в книжке. Вот: две тысячи восемьсот тридцать два, Уинтер-Хэйвен-Драйв, Лонг-Бич.
– Спасибо. Как он узнает, что меня благословил ты?
– М-м-м... Скажите, что он до сих пор должен мне пару туфель. Если и этого окажется недостаточно, пусть позвонит мне.
– Он смышлен? – спросил я.
– Больше нас с вами; амиго. И он мужчина, как мы с вами, вместе взятые.
Номер Домингеса я нашел в телефонном справочнике. Женщина с молодым приятным голосом сказала, что он будет около шести. Времени, чтобы съездить в Оушнсайд и выяснить, кто сдал «Колумбину» Рафаэлю Минеросу, уже не осталось. В телефонном справочнике я нашел номера Рафаэля Минероса из Беверли-Хиллз и Эстебана Минероса из Бель-Эйра.
В Буэна-Виллас я вернулся в половине пятого. На улице уже стояли восемь – десять машин. Я остановился перед домом номер 28. Когда я вылез из «фалькона», ко мне большими шагами направилась какая-то женщина, похожая на молодого Джорджа Вашингтона, только у нее были волосы цвета полированного красного дерева.
– Кто вы и что, черт побери, здесь происходит? – возмущенно поинтересовалась она с расстояния десяти шагов. Она была в китайском халате и светло-синих джинсах. Подойдя ко мне, женщина остановилась в ожидании ответа.
– Вы Хани? – спросил я.
– Да. Что, черт побери, затеяла эта Джунбаг?
– Может, вы поможете мне решить одну проблему, Хани?
– У меня у самой куча проблем. Френсин оставила дом под мою ответственность. Давайте ключи от дома и машины и убирайтесь отсюда!
Я достал пятидесятидолларовую купюру и поинтересовался:
– Моя проблема заключается в том, что я не могу решить, отдать ее Джунбаг, оставить на столике для Френсин или передать вам.
Глаза Хани забегали, враждебности поубавилось.
– За что это?
– За тихую квартирку. Никакого шума, никакой грязи, ничего, что могло бы расстроить миссис Броудмастер.
– Вы ее знаете?
– Видел много раз. Так отдать деньги Джунбаг?
– За все отвечаю я.
– Через несколько дней я верну ключ, а за Джунбаг не беспокойтесь. Она получит еще одну такую бумажку.
Рука Хани с быстротой молнии выхватила из моей руки купюру и спрятала в карман китайского халата.
– Я присматриваю за квартирой Френ и позабочусь, чтобы она получила эти пятьдесят долларов. Но вы не имеете права ездить на ее машине. За машину придется доплатить. Разве Джунбаг не предупредила вас, чтобы вы не трогали машину?
– Она не знала, что я заплачу. Я ей расскажу, о чем мы с вами договорились, – пообещал я.
– К чему излишние хлопоты? Ведь за все отвечаю я! Френ оставила ключ мне. Может, мне придется убирать после вашего отъезда. Джунбаг не станет убирать, и вы это знаете. Так что пусть все останется между нами. Френ разрешила мне пустить кого-нибудь, если я захочу. Услуга за услугу. Но за машину придется доплатить.
– Сколько, Хани?
– Ну... еще столько же.
– Если бы я знал, что это окажется так дорого, я бы лучше обратился к Джунбаг.
– Я не намерена торговаться с вами. Можете убираться!
– Отдайте мои деньги, и я верну ключи.
– Если вам нужна квартира, значит, она на самом деле вам нужна, – заявила Хани. – Как насчет двадцатки?
– Пойдет.
– Это, так сказать, страховка. Вы можете сделать дубликат ключа и потом отдать ключ Френ. Если кто-нибудь вас ищет и найдет...
– Ну что же, справедливо.
Хани посмотрела по сторонам, чтобы убедиться, что за нами никто не наблюдает.
– Завтра, когда стемнеет, положите двадцатку ко мне в почтовый ящик. Надеюсь, вы ничего не сломаете?
– Я хочу жить тихо.
– Скажите Джунбаг, что я приходила, мы поладили и я разрешила вам жить у Френ. О\'кей?
– Хорошо, – кивнул я.
– Френ вернется десятого мая.
– Не беспокойтесь, к этому времени и след мой простынет.
– Я весь день и половину ночи места себе не находила. Я беспокоюсь за вещи, о существовании которых вы даже не подозреваете, – сказала Хани.
Она перешла через дорогу и скрылась в четвертом доме, считая от моего.
В двадцать минут шестого в дверь постучала Джунбаг. Она еще не заходила к себе и была в рабочей одежде: темной юбке и белой нейлоновой блузе. Девушка многозначительно улыбнулась и поцеловала меня. Она принялась как хозяйка бродить по квартире и хвалить меня за порядок. Джунбаг сказала, что из меня выйдет неплохой муж, хотя по внешнему виду этого не скажешь. Я рассказал о встрече с Хани.
– О Господи! – испуганно воскликнула Джунбаг.
– Чего ты испугалась? Мы с ней отлично поладили. Она сказала, что твои друзья – ее друзья. Хани дала мне ключи от машины Френсин и попросила ездить аккуратнее.
– Ты шутишь! – не поверила девушка.
Я показал ключи от машины.
– Провалиться мне на этом месте! Кто бы мог подумать? Очередное доказательство, что чужая душа потемки. Мак, дорогой, какая же я дура, что забыла о еде! У меня сегодня зарплата. Как у тебя с едой? Черт, нужно было оставить тебе несколько баксов. Ты еще не получил свои деньги?
– Я нашел знакомого и немного у него занял. У меня все о\'кей.
– Ну и слава Богу! Хочешь, я тебе дам взаймы?
– Нет, спасибо. Все в порядке.
– Что будешь делать, вечером? – поинтересовалась Джунбаг. – По пятницам я люблю погудеть допоздна. Завтра не надо рано вставать.
– Я должен встретиться с одним человеком.
– По работе?
– Да.
– Но ведь встреча не займет у тебя весь вечер? – Джунбаг посмотрела на меня. Взгляд был таким же многообещающим, как поцелуй у двери. Очевидно, она обдумала сложившуюся ситуацию и пришла к определенным выводам. Инженер – в Канаде, и я должен буду ухаживать за ней, иначе дело так и не дойдет до самого главного. Я не стал ухаживать за ней, и таким образом спас Джунбаг от самой Джунбаг или себя от нее, несколько ущемив ее гордость, но царапина эта через секунду заживет.
Я подъехал к платному телефону и позвонил Полю Домингесу. Домингес пазговаривал с легким акцентом. Я не представился, а только сказал, что мне нужна помощь и Рауль Тенеро просил передать, что Домингес еще должен ему пару туфель.
После долгой паузы он спросил, откуда я звоню, попросив приехать к восьми в бар рядом с аэропортом Лонг-Бич. Сказал, что будет ждать у стойки и перед ним будут лежать две пачки сигарет, одна на другой. Поль назвал марку сигарет. Это хорошо срабатывало при встрече незнакомых людей. Он мне понравился, и я решил прибегнуть к его помощи в будущем.
Я заблудился и приехал в бар в десять минут девятого. Подошел к стойке, огляделся по сторонам и увидел две пачки сигарет одна на другой, лежащих перед мужчиной, который стоял в дальнем конце стойки. Он был высокий, стройный, загорелый, почти совсем лысый, но с молодым лицом и сильными руками. На Домингесе были брюки, белая спортивная рубашка и светло-синий пиджак. Я подошел к нему и поздоровался:
– Привет, Поль!
Он бросил на меня быстрый взгляд, улыбнулся и поздоровался. Потом посмотрел на меня внимательнее и слегка кивнул. Я оглянулся и увидел, как из кабины у двери вышли двое мужчин. Один на ходу допил пиво, поставил стакан на стол и поспешил за спутником.
Я заказал пиво, и мы отправились в кабину.
– Предосторожности? – полюбопытствовал я.
– Я позвонил Раулю. – Домингес пожал печами, – Он мне тебя описал, Макги. Ведь ему могли позвонить и представиться тобой. Если бы на встречу пришел не ты, все могло бы быть по-другому. Наверное, старые привычки. Чем я могу тебе помочь?
На рассказ ушло немало времени. Когда я дошел до смерти Норы, мой голос непроизвольно охрип, выдав больше личной заинтересованности, чем я хотел.
После того как я закончил, Домингес встал и пошел к стойке за двумя бутылками пива.
– Мой младший сынишка как-то упал со стула, потом вскочил и так пнул стул, что едва не сломал на ноге пальцы.
Я понял, что он имеет в виду.
– Дело не в этом, Поль. Томберлин во всем этом как-то замешан. Минероса в Пуэрто-Альтамуру привез он, Томберлин поджег фитиль.
– Ситуация уже была нестабильной. Карлов Ментерес слишком сильно любил гостей и веселье. Рано или поздно нашлись бы люди, которые хотели его смерти. Уехав с Кубы, он стал бельмом на глазу для всех кубинцев, в том числе для небольшой волчьей стаи заговорщиков, надеявшихся восстановить на Кубе режим Батисты, когда вакуум власти создал благоприятные условия для вторжения. Да, они потратили уйму денег, но не понимали, как быстро меняется мир. Те двое из белой машины, о ком ты говорил, Луис и Томас, должны, входить в их группу. Эти люди понимали, что для осуществления их безумной затеи потребуется поддержка семей типа Минеросов. Поэтому они рассказали, что смерть Минеросов дело рук Ментереса. Если бы они нашли твоего друга Таггарта и убили его, это был бы всего лишь жест доброй воли.
– Для кого? Кто-то еще уцелел?
– Сеньора Минерос, матриарх семейства. На Кубе она потеряла из-за Ментереса сына, невестку и внука. В Мексике потеряла второго сына и еще одного внука. Кажется, остались еще два внука, младшие сыновья Рафаэля. Им около пятнадцати и шестнадцати. И еще одна невестка, вдова Рафаэля. Остатки некогда большой семьи со своими традициями и значительным капиталом. Семья продолжает существовать. Они будут требовать возвращения собственности в Гаване, сохраняя базу для будущего сотрудничества. Ах да, чуть не забыл: есть еще один Минерос – старик, брат сеньоры, Эстебан Минерос.
– Значит, по-твоему, члены семьи знают, что сделал Таггарт?
– Да. Они рассказали, что Таггарт свяжется с Томберлином, чтобы продать золотые фигурки, которые очень хотел получить Томберлин. Минеросам было необходимо как-то договориться с Томберлином, чтобы расправиться с Таггартом. Из твоих слов я понял, что они забрали золото, все, кроме одной фигурки, но самому Таггарту удалось ускользнуть.
– Сначала Сэм хотел, чтобы я помог ему вернуть золото, но потом передумал и решил продать последнюю фигурку. Сэм считал свое положение хорошим и хотел поторговаться. Он что-то говорил о политическом скандале.
– Еще какой скандал, приятель! Подумай сам. Тайна исчезновения Минеросов, коллекция Ментереса у Томберлина. Стоило написать анонимное письмо какому-нибудь хорошему репортеру и возник бы международный скандал. Пропагандистская машина Кастро могла бы здорово погреть на нем руки.
– Так кто же убил Сэма? – воскликнул я.
Риторический вопрос. Если бы он умер быстро и легко, я мог бы написать тебе целый список людей. Но его смерть больше напоминает казнь. Было три молодых Талавера. Двое погибли на той яхте – Мария и ее брат Мануэль. Остался третий брат, Рамон. Он немного старше. Рамон не только брат Марии, но и хороший друг Энрике Минероса. Меня очень удивляет, что он тогда не отправился с ними.
– Рамон Талавера воспользовался бы ножом?
– Он – человек чести и считал бы своим долгом воспользоваться ножом, – ответил Поль.
– Ты их всех знаешь?
– Знал раньше так же, как и Рауль. Высший свет. Гаваны был не столь обширен, Макги. Но сейчас здесь между нами большая разница. Мы с Раулем приехали позже. Знаешь, мой друг, Кастро вывел новое уравнение. Чем позже ты уезжаешь, тем меньше у тебя остается. Так что сейчас мы вращаемся на разных уровнях.
– Как выглядит Рамон Талавера?
– Стройный брюнет среднего роста, светлая кожа, спокойный, холост. Думаешь, его следует наказать, если это он? Неужели у тебя в голове все так перепуталось?
– Нет. Если это был он, то это очень хладнокровный человек. Кого-то нанимают, и этот человек убивает ножом брата, сестру и лучшего друга. По-моему, от человека в подобной ситуации можно ожидать закономерного негодования.
– Все упирается в Томберлина.
– Ты мне опять напоминаешь моего маленького сына.
– Но золото ведь у него.
– Оно принадлежит не Томберлину, о\'кей. Оно твое?
– Я хочу задать тебе вопрос, – сказал я. – Может, это Рамон Талавера решил, что справедливости ради Сэма нужно отправить на тот свет? Ну, а это справедливо, что Томберлину достанется все?
– Тобой движет жадность или чувство справедливости? – спросил Домингес.
– И то и другое. Плюс еще любопытство.
– Мне понравился твой ответ, – улыбнулся кубинец.
– Ты его знаешь?
– Видел однажды на банкете в большом отеле, на одном из тех редких мероприятий, когда список приглашенных кубинцев достаточно велик, чтобы в него попал и Пабло Домингес. Томберлин – человек-гротеск. Любит испано-американцев. Особенно ему, по-моему, нравятся наши женщины. Похоже, его можно убедить жертвовать деньги на определенные цели. Думаю, он очень терпимый человек и с помощью денег способен проникнуть в любую организацию.
– Как бы я мог познакомиться с ним?
Домингес откинулся на спинку стула и погладил свою коричневую лысину.
– Интересная проблема. Насколько я знаю, он с подозрением относится к незнакомым людям. О нем ходят разные сплетни. У него довольно грязные привычки. Время от времени ему приходится откупаться от закона. Имеет вид испорченного, безнравственного и очень жадного человека. Томберлин – коллекционер. Дай мне подумать над этой проблемой, Макги. Я должен очень осторожно навести кое-какие справки. Если к этому делу подойти легкомысленно, все испортишь. Можешь приехать сюда завтра в это же время?
– Конечно.
Глава 17
Я опять умудрился заблудиться и опять немного опоздал. Поль Домингес сидел в той же кабине, одетый, как вчера. \"Поль был не один. Он встал и представил красивую яркую женщину – рослую, широкоплечую, с большими глазами и ртом, смуглой кожей, густыми черными бровями и осветленными до цвета мягкого серебра волосами. У нее были желтовато-зеленые глаза, насмешливые и по-кошачьи осторожные. Говорила она баритоном со слабым испанским акцентом. Домингес представил ее как Конни Мелгар, а меня – Джоном Смитом.
У Конни Мелгар была теплая, сухая ладонь. Руку она жала по-мужски крепко. Поль замешкался, потом сел рядом с ней и взял стакан.
– Констанция – венесуэлка, – сказал он. – Очень богатая и с очень тяжелым характером.
Констанция рассмеялась громко и заразительно.
– С тяжелым характером! Для кого? Для тебя, Пабло, с твоим дурацким гипертрофированным чувством мужского достоинства? – Она подмигнула мне. – Я вешаюсь ему на шею, а он говорит, что у меня тяжелый характер.
– Я объяснил ей твою проблему, – улыбнувшись, сообщил Поль Домингес.
– Ваша проблема, мистер Смит – естественно, Смит не может быть вашей настоящей фамилией, – заключается в том, что вы хотите познакомиться с Калвином Томберлином. Я могу устроить вам это. К этому джентльмену всегда имеют доступ определенные категории людей. Но мне было бы очень приятно, если бы вы меня заверили в том, что не упустите свой шанс, мистер Смит.
– То есть?
– Я буду очень рада, если вы сумеете нанести ему большой вред.
– Если все получится, как я хочу, я надеюсь сделать мистера Томберлина очень несчастным, миссис Мелгар.
Она изучала меня долгие пять секунд, склонив голову набок, потом вздохнула, похлопала Поля по руке и сказала:
– Спасибо, дорогой. Думаю, мы с мистером Смитом найдем общий язык.
Домингес вопросительно посмотрел на меня. Когда я кивнул, он встал и сказал:
– Передавай привет нашим друзьям, когда увидишь их.
– Спасибо за помощь, – поблагодарил я.
Он кивнул и поклонился Констанции Мелгар.
После его ухода она сказала:
– Он очень осторожный человек, но очень хороший. Вы это знаете?
– Нас познакомил один общий друг. Поль мне очень понравился:
– Пабло попросил помочь вам, мистер Смит. Он мне в прошлом не раз помогал. Он попросил не расспрашивать вас, но для меня не задавать вопросы очень трудно. Этот бар в любом случае не самое simpatiko
[22]место для разговоров. Вы на машине? Поезжайте за мной.
Констанция Мелгар очень ловко вела свой серый «Мерседес-300». Мне приходилось выжимать из маленькой машины Френсин все, на что та была способна, чтобы не потерять из виду ее задние огни. Конни остановилась на темной улице. Я пересел к ней в машину, и мы проехали еще с полквартала. «Мерседес» въехал в подземный гараж нового высотного многоквартирного дома. Мы вышли, и она оставила машину служителю. Когда сели в лифт, Констанция нажала на кнопку с цифрой «10». В туфлях на высокой шпильке ее рост достигал шести футов. Констанция Мелгар улыбнулась и сказала:
– Вы чертовски высокий мужчина, мистер Джон Смит. Рядом с вами я чувствую себя маленькой девочкой. Такое со мной бывает нечасто, хотя в Калифорнии больше высоких мужчин, чем где бы то ни было.
Жила она в квартире 10Б. Это была огромная квартира с обитыми темными панелями стенами, тяжелой резной мебелью и низкими настольными лампами с плотными абажурами. Небольшого роста служанка взяла у Констанции накидку. Конни что-то долго говорила ей по-испански. Судя по интонации, она что-то спрашивала и отдавала распоряжения. Служанка кивнула, кратко ответила и скрылась. Потом появилась полная женщина постарше. Она молча выслушала распоряжения Конни.
Констанция Мелгар повела меня в дальний угол огромной гостиной, где было возвышение. В этом углу стояли громадные кресла и диваны.
– Знаете, жизнь в этой квартире напоминает мне жизнь в кукольном домике. Я здесь все переделала: заставила обить стены панелями из настоящего дерева, мебель привезла из своего дома в Каракасе, велела разобрать одну стену, чтобы объединить две квартиры в одну. Но мне здесь все равно тесно. На ранчо мне нравится жить куда больше. У меня прекрасное ранчо в Аризоне.
– У вас отличная квартира, миссис Мелгар.
– Здание принадлежит мне, – объяснила Конни, вставляя в мундштук сигарету. – Как сказал Пабло, я богата до неприличия. Мне не нравится, что происходит на родине. То, что там делается, пугает меня. Я не спеша все распродала в Венесуэле и удачно вложила деньги здесь. Может, смешаете коктейли? Бар у двери. Мне, пожалуйста, темный ром со льдом.
– Очевидно, вы не очень дружны с Томберлином, – заметил я, смешивая коктейли.
– Он мне не нравится. Сама не пойму, почему я продолжаю встречаться с ним. У меня на ранчо есть лошадь, от которой я должна избавиться. Ее зовут Лагарто. Ящерица. Голова похожа на молоток, злые глазки. Она слушается до тех пор, пока ей не предоставляется шанс меня сбросить. Когда-нибудь эта лошадь меня убьет.
Я принес ей стакан с ромом. Когда Конни поднесла его к губам, я сказал:
– А что, если я хочу встретиться с Томберлином, чтобы его убить?
Рука со стаканом замерла в дюйме от рта. Желтые глаза пристально вглядывались в меня. Потом Конни сделала глоток и поставила стакан на стол.
– Я должна закричать?
– Я вас не настолько хорошо знаю, чтобы угадать, как вы должны себя вести.
– Если вы хотите его убить, полагаю, у вас имеются на то причины. – Констанция Мелгар внимательно изучала меня. – Если вы хотите его убить, вы убьете его, но только я должна остаться в стороне. Мне Томберлин противен не до такой степени.
– Что вы хотите этим сказать?
– Он просто богатый, больной и довольно глупый человек. Его может убить другой глупый человек. Но умный и серьезный человек знает, что ради Томберлина не стоит идти на подобный риск. Он – насекомое.
Я сел на диван и посмотрел на Конни.
– Какое насекомое?
– Вы его совсем не знаете? Томберлин – политический дилетант, который поддерживает деньгами очень сомнительные предприятия, каждое из которых, естественно, задумано во имя спасения мира. Калвин дает деньги группам грязных людишек, делает их сильными и значительными и потом теряет к ним интерес. Собирает экзотические коллекции, многие из которых просто отвратительны. Например, у него есть коллекция старинных орудий пыток, порнокниг, фильмов и картин. Еще он собирает ужасные скульптуры. От его книг просто тошнит. Судя по всему, Томберлин импотент и страдает половыми извращениями. В доме есть спальни, которые прослушиваются, в которых есть зеркала-окна. Вы смотрите в комнату, а вас не видят. Он часто устраивает групповые оргии и прочие мальчишеские штучки. Все это скучно и утомительно. Кал любит намеки на страшные заговоры и подобные мерзости. Последнее его увлечение – доктор Фейс.
– Кто?
– Доктор Гирдон Фейс со своим американским крестовым походом. В последнее время о нем много говорят. Лекции, шоу, выступления по телевидению и так далее. И еще специальные телефонные номера, по которым можно позвонить в любое время дня и ночи. Если запустить не посвященного в западное крыло дома Кала в Стоун-Каньон, с ним может случиться удар. Томберлина интересует многое. Знаете, иной раз становится немного не по себе от мысли, что его маленький доктор Фейс за короткий промежуток времени завоевал себе столько верных последователей.
– Я слышал, что. Томберлин жертвует деньги и латиноамериканцам.
– Они обхаживают его со всех сторон, но в основном он поддерживает крайне правые экстремистские группки, которые хотят покупать оружие и убивать пеонов. Томберлин не относится к умеренным, мой друг. Как вас называть? Я хочу, чтобы вы называли меня Конни.
– Джон Смит, пожалуй, чересчур. Может, Мак Смит?
– Осторожничаете?
– Имя может что-нибудь напомнить Томберлину, – объяснил я.
– А лицо?
– Лицо нет. Когда вы сможете устроить встречу?
– Мы поедем к нему завтра вечером. Калвин редко выходит из дома. Вокруг него, как всегда, будут виться подхалимы. Я придумаю что-нибудь, какой-нибудь предлог, чтобы заехать. Но вам придется сыграть роль, Мак Смит.
– Кем я буду?
Конни Мелгар потянулась всем своим пышным телом и сказала:
– Если не возражаете, лучше всего вам стоит представиться моим последним дружком. Где я вас нашла?
– Скажем, я плавал на яхте кого-нибудь из ваших друзей.
– Великолепно. На прошлой неделе я была в Монтеррее. Их зовут Симминсы. Гордон и Луиза. Я переманила вас, потому что собираюсь покупать яхту. Правда, Кала вся эта история особенно не заинтересует. – Она протянула стакан, и я сделал ей новый коктейль. Беря стакан, Конни провела по моей руке пальцами и спросила: – Не хотите, чтобы наши отношения оставались не только на словах?
– Вполне нормальная мысль, Конни, – ответил я, придвигаясь ближе. – Вы очень красивая женщина, и вы это знаете. Но я не уверен, что это хорошая мысль.
– То же самое сказала бы вам и я, если бы вы предложили сойтись поближе.
– А у вас какие причины?
– Мой дорогой, мои молодые друзья считают себя крутыми и независимыми ребятами, но их очень легко приручить. У нас с вами все было бы по-другому. Мы бы очень долго определяли, кто победитель, и по ходу действия я могла бы оказаться в проигрыше. Я не играю в игры, в которых могу проиграть, мистер Смит, таинственный мистер Смит. А каковы ваши причины?
– Если бы я согласился, я бы чувствовал себя так, будто стою в одной шеренге с вашими остальными друзьями, Конни, – улыбнулся я.
Ее глаза сузились, стали золотыми, губы слегка раскрылись, обнажая зубы. Потом она неожиданно расхохоталась и так хлопнула меня по плечу, что у меня онемела рука.
– Видите? Вы бы одолели меня такими разговорами. Однажды я бы разрыдалась и попросила у вас прощения. Как женщина. Видит Бог, мы с вами достаточно незаурядны, чтобы попробовать, но нет... Может, пять лет назад что-нибудь бы и получилось, но не сейчас. Я сейчас слишком стара, чтобы оказаться побежденной в физическом плане, вы же со временем поймете, что как раз этого-то вам и хочется. Потому что я невыносимая женщина, и я это знаю. Пошли.
Она ввела меня в кабинет, где хранились трофеи африканских сафари. На стенах висели несколько очень хороших голов леопарда, льва и буйвола, а также фотографии в рамочках более молодой, изящной, полной жизни и энергии Констанции Мелгар, стоящей рядом с убитым слоном, носорогом и огромной обезьяной. В стеклянных ящиках лежало отличное оружие.
– Мои ружья, – сказала Конни. – Мои любимые мертвые животные. Пять лет я возила своего мужа на сафари, надеясь, что это сделает его настоящим мужчиной, который мог бы меня удовлетворить. Он убивал зверей так же равнодушно, как бухгалтер заносит в книги цифры. Однажды наклонился над кустом, чтобы сорвать для меня цветок, и его ужалила в горло змея. Он умер еще до того, как упал на землю. Было бы можно, и я бы повесила на стену его голову тоже. И головы всех моих молодых друзей. Сейчас вы знаете меня лучше. Мак Смит. Вы можете оказаться подходящим для меня мужчиной. Наверное, меня никогда не перестанет волновать этот вопрос. Жалко только, что время, когда бы мы сумели выяснить это, уже прошло. Приезжайте сюда завтра в шесть, и мы поедем на моей машине. А сейчас спокойной ночи.
Я нашел выход. Уходя, услышал ее смех. Интересно, так же ли она смеялась, когда убивала носорога, слона и обезьяну, снятых на фотографиях, где миссис Мелгар стоит в брюках и с улыбкой держит в руках большое ружье?
Когда я взбежал на маленькое крыльцо миссис Броудмастер, пошел сильный дождь. Было начало одиннадцатого. Через десять минут в дверь постучали. Джунбаг пришла выпить перед сном стаканчик. Но сегодня Джунбаг не суждено было попасть ко мне в постель. Мне удалось избежать ее ловушек и в конце концов отправить ее домой всего с несколькими маленькими царапинами, задевшими ее гордость.
Пока Конни Мелгар одевалась, я выпил. Она вышла счастливой походкой женщины, которая не сомневалась, что нравится. Конни надела темное облегающее платье, прекрасные крепкие плечи медово-коричневого цвета были обнажены.
– Вы очень элегантны, Конни.
– Спасибо. Пожалуйста, оставьте это выражение на вашем лице на весь вечер, дорогой, и вы отлично справитесь со своей ролью.
– Выпьете?
– То же, что вчера, пожалуйста.
Она позвонила в гараж и попросила подогнать машину ко входу. Потом вернулась, взяла стакан и дотронулась до моего.
– За ваш успех. Мак Смит. Таинственный Мак Смит. Ваши глаза, мистер Смит, меня интригуют. Люди со светлыми глазами жестоки. У вас глаза цвета дождя на стекле ранним утром. Когда я увидела вас вчера вечером, вы показались мне вполне безобидным. Ведь это обман, не так ли?
– У меня вполне безобидные побуждения.
– Держите их, пожалуйста, при себе. Знаете, мне кажется, вам так же, как и мне, нравится насилие, но вы лучше себя контролируете. Чего вы хотите?
– Поближе увидеть мистера Томберлина.
– И это все?
– Я мог бы слегка сбить с него спесь.
– Что он вам сделал, дорогой?
– Скажем, он затеял одно дело, закончившееся благополучно только дли него одного.
– У кого вы работали?
– У Гордона и Луизы Симминсов из Монтеррея. А что?
– Я лучше в качестве хозяйки?
– Нас связывают более близкие отношения.
– Дорогой, у Томберлина соберутся разные люди. По всему дому будут бродить гости, которым будут прислуживать гавайцы. Я сегодня разговаривала с ним по телефону. Через два-три дня он уезжает в Монтевидео. – Констанция поставила пустой стакан на стол и поинтересовалась: – Мы готовы?
Я набросил ей на плечи светлого цвета палантин футов десять длиной, достаточно длинный даже для такой высокой женщины. В ушах у Конни были серьги с кошачьим глазом, на пальцах лишь одно кольцо с продолговатым изумрудом, длиною от одного сустава пальца до другого. Сумочку она оставила дома. Сигареты, зажигалку, губную помаду и пудру вручила мне – типичная ноша пленного мужчины. Констанция вывела меня на небольшой парад. Внизу дворецкий подал ей руку и торжественно усадил в машину. Он окинул меня оценивающим взглядом.
Я сел за руль, нашел нужные рычаги, и «мерседес» двинулся навстречу приключениям.
Глава 18
Холмистая местность, окружающая особняк Томберлина, была обнесена высокой проволочной оградой. Ворота оказались открыты. Нас встретил широкоплечий, маленький, улыбающийся китаец в форме. Бросив быстрый взгляд на Конни Мелгар, он сделал шаг назад, поднес руку к фуражке и улыбнулся.
Даль Роальд
На стоянке уже скопилось минимум двадцать машин – от сверкающего «бентли» до грязного пикапа. Огромный особняк возвышался на скалистом склоне. Он был весь из дерева, светлого камня, стекла, алюминия и покрыт шифером. Состоял из трех больших домов, расположенных уступами на склоне. Лестница огибала бассейн и заканчивалась на огромной террасе в нижней части дома. С террасы открывался прекрасный вид. Вместо широкой парадной лестницы Конни повела меня по узкой, которая привела нас к бассейну возле средней части особняка. В бассейне с наслаждением плескались стройные молодые девушки. Мы поднялись по лестнице дальше и вошли в огромную комнату, немного напоминающую холл отеля в Майами-Бич, только сделанную с большим вкусом. В зале толпились беседующие гости. Заметив, что на нас украдкой бросают оценивающие взгляды, я широко улыбнулся.
Скачущий Фоксли
Калвин Томберлин стоял среди небольшой группы приглашенных. Он действительно был человеком-гротеском: среднего роста, полноватый, с прямой осанкой, без бровей и ресниц, но в нарочито неестественном парике. Парик был серовато-черного цвета, тщательно завитый, и Калвин носил его на манер берета. Лицо у Томберлина было бледно-розового цвета, как ростбиф. Полные бледные губы едва шевелились, когда он говорил. Голос напоминал жужжание пчелы, запущенной в жестяную коробку. Костюм был из щелка цвета олова – спортивный пиджак без лацканов и желтый галстук.
Томберлин приветствовал Конни с напускной теплотой: слегка обнял и два раза хлопнул по плечу. Все это он проделал, как робот, запрограммированный встречать гостей на вечеринке.
Роалд Дал
Конни представила меня. У Томберлина оказалась холодная, мягкая, сухая ладонь. Он посмотрел на меня, как мясник смотрит на кусок мяса, и равнодушно отвернулся. Такими же взглядами меня одарили и остальные – определили, сколько во мне мяса, принадлежащего миссис Мелгар, и тоже отвернулись. Я принялся бродить по залу. Группки образовывались, распадались, вновь образовывались и постоянно менялись. У бассейна толпился народ. Я вышел на широкую террасу, в дальней части которой размещались спальни. Верхняя часть служила гостиной, столовой и библиотекой. День клонился к вечеру, постепенно загорались огни.
Скачущий Фоксли
Я нашел Конни и, выждав удобное время, отвел ее в сторону.
Вот уже тридцать шесть лет, пять раз в неделю, я езжу в Сити поездом, который отправляется в восемь двенадцать. Он никогда не бывает чересчур переполнен и к тому же доставляет меня прямо на станцию Кэннон-стрит, а оттуда всего одиннадцать с половиной минут ходьбы до дверей моей конторы в Остин-Фрайерз. Мне всегда нравилось ездить ежедневно на работу из пригород; ) в город и обратно: каждая часть этого небольшого путешествия доставляет мне удовольствие. В нем есть какая-то размеренность, действующая успокаивающе на человека, любящего постоянство, и в придачу оно служит своего рода артерией, которая неспешно, но уверенно выносит меня в водоворот повседневных деловых забот.
– Что вы говорили о западном крыле?
Всего лишь девятнадцать-двадцать человек собираются на пашей небольшой пригородной станции, чтобы сесть на поезд, отправляющийся в восемь двенадцать. Состав нашей группы редко меняется, и когда на платформе иногда появляется новое лицо, то это всякий раз вызывает недовольство, как это бывает, когда в клетку к канарейкам сажают новую птицу.
– Там у него маленький музей. Вверх по ступенькам и налево, но музей всегда заперт, – ответила Констанция Мелгар.
По утрам, когда я приезжаю на станцию за четыре минуты до отхода поезда, они обыкновенно уже все там, все эти добропорядочные, солидные, степенные люди, стоящие на своих обычных местах с неизменными зонтиками, в шляпах, при галстуках, с одними и теми же выражениями лиц и с газетами под мышкой, не меняющиеся с годами, как не меняется мебель в моей гостиной. Мне это правится.
– Как бы на него взглянуть?
Мне также нравится сидеть в своем углу у окна и читать \"Тайме\" под перестук колес. Эта часть путешествия длится тридцать две минуты, и, подобно хорошему продолжительному массажу, она действует успокоительно на мою душу и старое больное тело. Поверьте мне, чтобы сохранять спокойствие духа, нет ничего лучше размеренности и постоянства. В общей сложности я уже почти десять тысяч раз проделал это утреннее путешествие и с каждым днем наслаждаюсь им все больше и больше. Я и сам (это отношения к делу не имеет, но любопытно) стал чем-то вроде часов. Я могу без труда сказать, опаздываем ли мы на две, три или четыре минуты, и мне не нужно смотреть в окно, чтобы сказать, на- какой станции мы остановились.
– Не знаю, – нахмурилась она. – Попробовать можно. Подождите где-нибудь здесь. Если получится, я вернусь за вами.
Когда она отошла, ко мне приблизился вихляющей походкой высокий блондин с лицом расклейщика афиш. У него был такой вид, словно он вот-вот расплачется.
Путь от конца Кэннон-стрит до моей конторы ни долог, ни короток -- это полезная для здоровья небольшая прогулка по улицам, заполненным такими же путешественниками, направляющимися к месту службы по тому же неизменному графику, что и я. У меня возникает чувство уверенности от того, что я двигаюсь среди этих заслуживающих доверия, достойных людей, которые преданы своей службе и не шатаются по всему белу свету. Их жизни, подобно моей, превосходно регулирует минутная стрелка точно идущих часов, и очень часто наши пути ежедневно пересекаются на улице в одно и то же время па одном и том же месте.
– Славно посмеялся, когда она дала мне отставку, приятель? – поинтересовался он.
К примеру, когда я сворачиваю на Сент-Свизинз-лейн, я неизменно сталкиваюсь с благонравной дамой средних лет в серебряном пенсне и с черным портфелем в руке. По мне, это образцовый бухгалтер пли, быть может, служащая какой-нибудь текстильной фабрики. Когда я по сигналу светофора перехожу через Треднидл-стрит,. в девяти случаях из десяти я прохожу мимо джентльмена, у которого каждый день в петлице какой-нибудь новый садовый цветок. На нем черные брюки и серые гетры, и это определенно человек пунктуальный и педантичный, скорее всего -- банковский работник или, возможно, адвокат, как и я. Торопливо проходя мимо друг друга, мы несколько раз за последние двадцать пять лет обменивались мимолетными взглядами в знак взаимной симпатии и расположения.
– Ты не прав. Она не давала тебе отставку.
Мне знакомы по меньшей мере полдюжины лиц, с которыми я встречаюсь в ходе этой небольшой прогулки. И должен сказать, все это добрые лица, лица, которые мне нравятся, все это симпатичные мне люди -- надежные, трудолюбивые, занятые, и глаза их не горят и не бегают беспокойно, как у всех этих так называемых умников, которые хотят перевернуть мир с помощью своих лейбористских правительств, государственного здравоохранения и всякого такого прочего.
– А ты очень сообразительный, – покачал он головой. – Все знаешь. Конни стоит миллионы, и она лучшее, что тебе встретилось за всю твою жизнь. Я прав? Ты живешь на полную катушку, парень. Напрягись, потому что она собирается...
– Чак! – раздался резкий голос Конни. Парень повернулся и посмотрел на нее. Констанция печально покачала головой. – Ты становишься очень надоедливым, дорогой. Уходи.
Итак, как видите, я в полном смысле этого слова являюсь довольным путешественником. Однако не правильнее ли будет сказать, что я был довольным путешественником? В то время, когда я писал этот небольшой автобиографический очерк, который вы только что прочитали, -- у меня было намерение распространить его среди сотрудников нашей конторы в качестве наставления и примера -- я совершенно правдиво описывал свои чувства. Но это было целую неделю назад, а за это время произошло нечто необыкновенное. По правде говоря, все началось во вторник на прошлой неделе, в то самое утро, когда я направлялся в столицу с черновым наброском своего очерка в кармане, и все сошлось столь неожиданным образом, что мне не остается ничего другого, как предположить, что тут не обошлось без Провидения. Господь Бог, видимо, прочитал мое небольшое сочинение и сказал про себя: \"Что-то этот Перкинс становится чересчур уж самодовольным. Пора бы мне проучить его\". Я искренне верю, что так оно и было.
– Я должен поговорить с тобой, Конни. Клянусь Богом, я хочу с тобой поговорить.
Как я уже сказал, это произошло во вторник на прошлой неделе, в первый вторник после Пасхи. Было теплое светлое весеннее утро, и я шагал к платформе нашей небольшой станции с \"Тайме\" под мышкой и наброском очерка \"Довольный путешественник\" в кармане, когда меня вдруг пронзила мысль -что-то не так. Я прямо-таки физически ощутил ропот, разом прошедший по рядам моих попутчиков. Я остановился и огляделся.
– Ты слышал, что тебе сказала леди? – вмешался я.
Незнакомец стоял прямо посередине платформы, расставив ноги и сложив на груди руки, глядя на окружающее так, словно все вокруг принадлежало ему. Это был довольно большой, плотного сложения мужчина, и даже со спины он умудрялся производить сильное впечатление человека высокомерного и надменного. Определенно это был не наш человек. У него была трость вместо зонтика, башмаки на нем были коричневые, а не черные, шляпа серого цвета сидела как-то набекрень, и, как на него ни посмотри, что-то все-таки обнаруживало в нем лоск и внешний блеск. Более я не утруждал себя разглядыванием его персоны. Я прошествовал мимо него с высоко поднятой головой, добавив -- я искренне надеюсь, что это так, -- настоящего морозцу в атмосферу, и без того достаточно холодную.