Айрис Мердок
Человек случайностей
Даль Роальд
Чемпион
Роальд Даль
ЧЕМПИОН
(из цикла \"Песик Клода\")
Весь день мы возились с изюмом, нагибаясь над столом в тесном офисе заправочной станции, то и дело отвлекаясь на клиентов. Изюмины разбухли в воде, можно было слегка надрезать кожуру и выдавить сердцевину.
Всего было сто девяносто шесть изюмин, и мы еще не закончили приготовлений. До вечера оставалось совсем недолго.
- Отлично, - сказал Клод, потирая руки. - Который час?
- Начало шестого.
Через окно мы увидели, как к колонке подъехала многоместная машина. За рулем была женщина, за ней как минимум восемь детей ели мороженое.
- Скоро надо идти, сказал Клод. - Если мы не будем на месте до захода солнца, все пойдет насмарку. Он начинал психовать. Его лицо покраснело и глаза почти вылезли из орбит, как было перед собачьими бегами или когда вечером предстояло свидание с Клариссой.
Мы вышли на улицу, Клод залил бензина сколько спросили. Женщина уехала, и он остался стоять посреди дороги. Он щурился на солнце, которое теперь стояло низко, всего лишь на ширину ладони над кромками деревьев по ту сторону долины.
Я сказал:
- Хорошо, закрываемся.
Он пошел от колонки к колонке, замыкая каждую на висячий замок.
- Лучше сними желтый свитер, сказал Клод.
- Это еще почему?
- Будет сильно маячить в лунном свете.
- Ничего не будет!
- Гордон, послушай меня, сними ты его! Выходим через три минуты.
Он исчез в своем фургончике, стоявшем за заправочной станцией, а я пошел на станцию и переоделся в синий пуловер.
На нем были черные брюки, темно-зеленая водолазка и кепка. Козырек был надвинут на глаза. Всем своим видом он напоминал актера из ночного клуба, изображающего бандита. Я заметил, как оттопыривается его живот:
- Что это у тебя там?
Он приподнял свитер, и я увидел два тонких, но довольно вместительных белых хлопчатобумажных мешка, аккуратно обвязанных вокруг поясницы.
- Надо же в чем-то нести, - зловеще проговорил он.
- Понятно, - сказал я.
- Ну, пошли.
- Все-таки, по-моему, лучше на машине.
- Слишком рискованно. Нас могут заметить.
- До леса целых три мили!
- Да? А в тюрягу на шесть месяцев ты не хочешь?
- Что же ты раньше мне об этом не говорил?
- Разве нет?
- Знаешь, не хочу я в это впутываться. Оно того не стоит.
- Вот я и говорю: пошли пешком, Гордон, так полезней для здоровья.
Стоял солнечный тихий вечер; клочья белых облаков недвижно парили в небе, и вся долина была наполнена тишиной и прохладой. Мы двинулись в путь по обочине дороги на Оксфорд, петлявшей между холмами.
- Изюм взял? - спросил Клод.
- В кармане.
- Отлично, - ответил он. - Замечательно.
Через десять минут мы свернули с большой дороги на тропинку c изгородью по обе стороны. Теперь приходилось тащиться в гору.
- Сколько там всего лесников? - спросил я.
- Трое.
Клод выбросил наполовину выкуренную сигарету. Через минуту закурил другую.
- Вообще-то я не одобряю новых методов, - сказал он. - Тут лучше поосторожней.
- Конечно.
- Но на этот раз чувствую: то, что надо!
- Да?
- Можешь не сомневаться.
- Ну, дай Бог.
- Мы открываем новую страницу в истории браконьерства. Но только не вздумай никому рассказывать, как мы все это провернули. Стоит об этом узнать хоть одной душе, каждый дурак станет делать то же самое, и на весь район не останется ни одного фазана.
- Никто от меня и слова не услышит.
- Ты молодец, - продолжал он. - Умнейшие люди занимались этой проблемой с незапамятных времен, и никто из них до такого не додумался. Почему же ты раньше мне ничего не говорил?
- Да ты же меня и не спрашивал.
И это была правда. Собственно говоря, еще два дня до того Клод даже и не заговаривал со мной о самом святом: о браконьерстве. Летними вечерами я часто видел, как он в своей кепке выскальзывал из фургончика и исчезал в направлении леса; и иногда, наблюдая за ним из окна заправочной станции, я задумывался над тем, что же именно он предпримет на этот раз, на какие уловки пустится там, в одиночестве, в полной темноте. Он редко возвращался рано, и никогда, никогда не приносил добычу с собой. Но на следующий день, - и я себе не представлял, каким образом, - в сарае за станцией висел фазан, или заяц, или связка куропаток нам на съедение.
Этим летом он проявлял особенно бурную деятельность, а последние пару месяцев вообще ходил по пять раз в неделю. Но дело было не только в этом. Мне показалось, что в последнее время в его отношении к браконьерству произошла таинственная, едва уловимая перемена. Теперь в нем появились целеустремленность, молчаливость и напряжение, как будто это была не игра, а настоящая борьба, которую Клод вел в одиночку с невидимым, ненавистным врагом.
Но с кем? Точно я не знал, однако подозревал, что враг был не кто иной, как всем здесь известный мистер Виктор Хейзел, хозяин и земли, и фазанов. Мистер Хейзел был фабрикантом пирожков и колбас, он имел невероятно заносчивый характер. Это был чрезвычайно богатый человек, его владения простирались на многие мили по обеим сторонам долины. Всем этим он был обязан только себе, однако не обладал ни обаянием, ни сколько-нибудь значительными добродетелями. Всех людей скромного достатка он презирал, так как и сам был когда-то одним из них, и теперь изо всех сил старался общаться с приличными людьми, как он это понимал. Он охотился с гончими и без гончих, носил модные жилетки, и по будним дням отправлялся на своем \"Роллс-Ройсе\" на фабрику, проезжая мимо нашей заправки. Иногда, мельком, мы успевали увидеть за рулем лицо мясника - розовое, как ветчина, рыхлое, воспаленное, оттого что мяса в его диете слишком было много.
Вчера днем, ни с того ни с сего, Клод сказал мне:
- Сегодня вечером я опять пойду к Хейзелу в лес. Хочешь со мной?
- Кто, я?
- В этом году на фазанов последний шанс, - сказал он. - Сезон начинается в субботу, и тогда все они разлетятся по лесу, если вообще останутся.
- Но что так вдруг? - спросил я, подозревая неладное.
- Просто так, Гордон. Просто так.
- Мы ничем не рискуем?
Он не ответил.
- У тебя там спрятано ружье?
- Ружье!? - воскликнул он насмешливо. - Фазанов не стреляют, ты разве не знал? Да у Хейзела из игрушечного пистолета стрельнешь, лесники тут же сбегутся.
- А что же ты делаешь?
- Ха! - сказал Клод, и таинственно прикрыл глаза.
Потом выждал долгую паузу и спросил:
- Сможешь ли ты держать язык за зубами, если я тебе кое-что расскажу?
- Безусловно.
- Я этого еще в жизни никому не рассказывал, Гордон.
- Это большая честь. Можешь мне полностью доверять.
Он повернул голову и уставился на меня блеклыми глазами. Они, большие и влажные, как у быка, были теперь так близко, что в центре каждого я увидел перевернутое отражение собственного лица.
- Сейчас я тебе расскажу три лучших в мире способа добыть фазана, сказал он.
- А раз уж ты сегодня гость, то тебе выбирать, каким мы воспользуемся. Ну как, идет?
- Мне все это не нравится.
- Успокойся, Гордон, ну в самом деле!
- Ладно-ладно, давай.
- Так вот. Первый секрет. - Он замолчал и глубоко затянулся сигаретой. - Фазаны, - негромко проговорил он, - очень любят изюм.
- Изюм?
- Обыкновенный изюм. У них какая-то изюмомания. Мой отец первый об этом узнал, уже больше сорока лет назад. И он открыл все три способа, которые я тебе сейчас расскажу.
- Ты, кажется, говорил, что твой папа был пьяница.
- Может, и так. Но кроме того, он был великим браконьером, Гордон. Возможно, величайшим за всю английскую историю. Мой папа изучал браконьерство, как настоящий ученый исследователь.
- Да ну?
- Серьезно, Гордон.
- Верю.
- Между прочим, папа держал целый двор петухов в самом соку, только для экспериментальных целей.
- Петухов?
- Ага. И каждый раз, как придумывал новый способ словить фазана, проверял этот способ на петухе. Так он открыл секрет изюма. И так изобрел ловлю на конский волос.
Клод замолчал и оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто за спиной.
- Вот как это делается, - сказал он. - Для начала берешь несколько изюмин и оставляешь их на ночь в воде, чтобы они как следует разбухли. Потом берешь конский волос и режешь его на кусочки по полдюйма. Потом протыкаешь ими изюмины, так, чтоб по обе стороны волос торчал на восьмую дюйма. Понятно?
- Да.
- Теперь, фазан склевывает такую изюмину. Да? А ты смотришь из-за дерева. И что дальше?
- Наверно, она у него застрянет в горле.
- Это и так понятно. Но вот что удивительно. Вот что заметил мой папа: как только это случится, птица больше не двигается с места! Она как будто к земле прирастает, так и стоит, и в горле у нее как будто поршень ходит, а ты себе спокойно вылезаешь из засады и берешь ее голыми руками.
- Не может этого быть.
- Клянусь, - сказал он. - Если уж фазан заглотил конский волос, у него над ухом можно палить из ружья, он и не пошевелится. Это такая мелочь, которую может заметить только гений.
Он сделал паузу, и глаза его сияли от гордости за гениального отца.
- Это был метод номер один. Метод номер два еще проще. Все, что надо, леска и крючок. Ловишь фазана на изюмину, как рыбу. Забрасываешь леску ярдов на пятьдесят и лежишь себе в кустах, пока фазан не клюнет, и вытаскиваешь!
- По-моему, это не твой папа придумал.
- Этот метод популярен среди рыбаков, - сказал он, предпочитая меня не слышать. - Заядлый рыбак, если не может часто ездить на море... Ему это напоминает рыбалку. Только это довольно шумный метод. Когда поймаешь фазана, он орет, как сумасшедший. Все лесники сбегаются.
- А что же метод номер три? - спросил я.
- Метод номер три еще лучше. Его папа придумал перед смертью.
- Последний шедевр?
- Вот именно, Гордон. Я даже помню тот день, когда это произошло. В воскресенье утром папа заходит на кухню с огромным белым петухом в руках и говорит:
\"Кажется, придумал\". Он слегка улыбается, а глаза так и горят. Очень спокойно опускает петуха посреди стола и говорит: \"Слава Богу, наконец придумал.\" - \"Что ты придумал?\" - спрашивает мама и поднимает глаза от раковины. - \"Хорэс, убери эту дрянь со стола.\" На голове у петуха бумажный колпачок, вроде стаканчика от мороженого, только вверх ногами. Папа показывает на петуха: \"Потрогай, - говорит, - он не сдвинется ни на дюйм.\" Петух хочет лапой содрать колпачок, но не тут-то было - он чем-то приклеен. \"Никакая птица с закрытыми глазами не убежит,\" - сказал папа и потыкал петуха пальцем. Петух даже не заметил, как его толкают туда и обратно по всему столу. \"Этого можешь забрать, - сказал папа, - можешь зарезать его и приготовить обед в честь моего открытия.\"
А потом он взял меня за руку и вывел за дверь, и мы пошли через поле в большой лес по ту сторону Хэдденхема, который раньше принадлежал Герцогу Бэкингемскому, и меньше чем за два часа мы там словили пять отличных фазанов так же просто, как будто купили их в магазине.
Клод перевел дух. Его глаза увлажнились и заблестели, когда перед ними снова предстал чудесный мир юности.
- Что-то не понимаю, - сказал я, - как это он одевал бумажные колпачки на головы фазанам в лесу?
- Ни за что не догадаешься.
- Я в этом не сомневаюсь.
- Тогда я тебе скажу. Выкапываешь в земле небольшую ямку. Потом сворачиваешь из бумаги фунтик и опускаешь его в ямку открытой стороной вверх, как чашку.
Обмазываешь его птичьим клеем, и бросаешь туда несколько изюмин. Потом выкладываешь изюм дорожкой до самой ловушки. Теперь представь - идет себе фазан и склевывает одну за другой изюмины, а когда доходит до ямки, то сует туда голову, чтобы сожрать изюм. Вот и все! У него на голове бумажный колпачок, и он ничего не видит! До чего только некоторые люди не додумаются! А, Гордон?
- Твой папа был гений.
- Так что выбирай. Как тебе больше нравится, так сегодня и сделаем.
- Все-таки, тебе не кажется, что все эти методы немного сыроваты?
- Сыроваты? Боже мой! А у кого в доме был жареный фазан почти каждый день последние шесть месяцев, и все это не стоило ему ни пенни?
Он повернулся и зашагал к дверям мастерской. Его очевидно задело мое замечание.
- Подожди минутку, - сказал я, - не уходи.
- Ты идешь со мной или не идешь?
- Да, только я хотел у тебя спросить... У меня есть одна идея...
- Можешь оставить ее при себе. Ты в этом ничего не понимаешь.
- Помнишь пузырек со снотворным, который мне дал док, когда у меня болела поясница?
- Ну, помню.
- Как ты думаешь, подействуют они на фазана?
Клод прикрыл глаза и снисходительно покачал головой.
- Дай договорить.
- Тут нечего говорить, - сказал он, - никакой фазан не станет клевать эти дурацкие таблетки. Разве непонятно?
- Ты забываешь об изюме, - сказал я ему. - Теперь послушай. Берем изюмину.
Размачиваем. Бритвой чуть-чуть надрезаем с одной стороны. Потом немного выдавливаем содержимое. Открываем одну облатку и засыпаем оттуда в эту изюмину весь порошок. Теперь берем иголку с ниткой и очень аккуратно зашиваем надрез, и...
Краем глаза я заметил, как у Клода приоткрылся рот.
- И, - сказал я, - теперь мы имеем обычную с виду изюмину, в которой находится два с половиной грана секонала. И уж поверь мне, от такой дозы вырубится взрослый мужчина, не то что птица.
Я помолчал секунд десять, чтобы не испортить эффект.
- Кроме того, с таким методом мы могли бы достичь серьезных результатов. Мы смогли бы приготовить хоть двадцать изюмин; вечером, на закате, разбросать их на месте кормежки и спокойно уйти. Через полчаса можно возвращаться, снотворное начнет действовать, а фазаны к этому времени рассядутся на ночь на деревьях и начнут засыпать. Никакой фазан, съевший хотя бы одну изюмину, не удержится на ветке. Милый мой, они посыпятся с деревьев, как яблоки, а нам останется только их подбирать.
Клод смотрел на меня, не скрывая восхищения.
- Ого, - прошептал он.
- К тому же, нас никогда не поймают. Мы будем гулять по лесу, роняя по дороге изюм, и даже если за нами станут следить, все равно ничего не заметят.
- Гордон, - сказал он, положив мне руку на колено и глядя на меня огромными и яркими, как звезды, глазами, - если это сработает, то произведет революцию в браконьерстве.
- Очень рад это слышать.
- Сколько у тебя осталось таблеток?
- Сорок девять. В бутылочке было пятьдесят, я принял одну.
- Сорок девять не хватит. Нам нужно как минимум двести.
- Ты с ума сошел!? - воскликнул я.
Он медленно отошел к двери и остановился в дверном проеме, спиной ко мне, уставившись в небо.
- Меньше, чем двести никак нельзя, - тихо проговорил он. - Нет смысла возиться, если на двести не наберется.
\"Что за бред, - подумал я, - чего он хочет?\"
- Последний шанс перед открытием сезона, - сказал Клод.
- Больше мне их неоткуда взять.
- Ты ведь не хочешь возвращаться с пустыми руками, правда?
- Но зачем так много?
Клод обернулся и посмотрел на меня невинными глазами.
- Почему бы нет? - мягко проговорил он. - Ты что, против?
\"Да, - подумал я, - он, кажется, хочет испортить мистеру Хейзелу открытие охотничьего сезона!\"
- Достанешь двести таблеток, тогда будет смысл этим заняться.
- Неоткуда.
- Но попробовать-то ты можешь?
Открытие сезона всегда происходило первого октября, и было значительным событием. Изнуренные джентльмены в твидовых костюмах, некоторые титулованные, а некоторые просто при деньгах, прикатывали за много миль в компании своих егерей, жен и детей; и весь день над долиной громыхала ружейная пальба. Фазанов хватало всегда, потому что каждым летом их завозили в лес по много дюжин, что обходилось в невероятные суммы. Как говорили, чтобы вырастить и содержать каждого фазана до охотничьего сезона, нужно было потратить более пяти фунтов (цена приблизительно двухсот буханок хлеба). Но мистер Хейзел не тратил деньги зря. Хотя бы на несколько часов, он становился важной фигурой, и даже генерал-губернатор графства запанибрата похлопывал его по спине и, прощаясь, называл его по имени, если конечно не забывал, как его зовут.
- А что, если бы мы просто уменьшили дозу? - спросил Клод. - Почему бы нам не разделить каждую таблетку на четыре изюмины?
- Можно и разделить, - согласился я.
- А хватит четверти таблетки на фазана?
Его наглостью можно было только восхищаться. Было опасно украсть и одного-единственного фазана. Он же собирался взять всех, что были.
- Четверти хватит с лихвой.
- Ты уверен?
- Посуди сам. Считается по живому весу. И так будет в двадцать раз больше, чем нужно.
- Тогда разделим дозу на четыре части, - сказал он, потирая руки. Он замер на секунду, производя в уме необходимые расчеты. - Выйдет сто девяносто шесть.
* * *
– Грейс, милая, ты согласна стать моей женой?
- Ты представляешь, сколько это займет? - сказал я. - Не час и не два.
– Согласна.
- Ну и что с того? Завтра пойдем. На ночь положим изюм в воду, пусть размокнет, а завтра у нас будет целое утро и целый день на приготовления.
– Что?
Так мы и поступили.
– Согласна.
Теперь, через двадцать четыре часа, мы шли по дороге. Мы шли уже сорок минут, и приближались к тому месту, где тропинка вела направо через гребень холма к большому лесу, где жили фазаны. Оставалось пройти еще с милю.
Людвиг Леферье вглядывался в невозмутимо-спокойное личико Грейс Тисборн и не видел даже намека на усмешку. Неужели она все-таки шутит? Несомненно, шутит. О Боже…
- У лесников, конечно же, ружей нет? - осведомился я.
– Грейс, ты серьезно?
- У лесников всегда ружья есть, - ответил Клод.
– Да.
Именно такого ответа я и опасался.
– То есть ты хочешь сказать, что…
- В основном, от хищников.
– Но может, ты передумал, тогда…
– Да нет же! Но, Грейс… Грейс, ты меня любишь?
- Ага.
– Разве это не следует алгебраически из того, что я сказала?
- Но, конечно, нельзя гарантировать, что лесник не выстрелит в браконьера.
– Не хочу алгебраической любви.
- Не пугай.
– Я тебя люблю.
- А чего тут пугать? Стреляют они всегда сзади. Любят засадить по ногам ярдов за пятьдесят.
– Невероятно!
- Они не имеют права! - возмутился я. - Это же уголовное преступление!
– Какое-то странное слово.
- Так незаконное вторжение - тоже уголовное преступление, - сказал Клод.
– Грейс, я не могу поверить!
Некоторое время мы шли молча. Солнце уже спряталось за высокой изгородью справа от нас, и тропинка была в тени.
– Чему ты не можешь поверить? Не понимаю… Давно уже все ясно. Все мои друзья и родственники в курсе.
- Тебе еще повезло, что сейчас не тридцать лет назад, - продолжал он. Тогда сразу стреляли на месте.
– Да Бог с ними, с родственниками… Мне надо знать… Грейс, ты не обманываешь? Я так тебя люблю…
- Ты этому веришь?
– Ну что за глупости, Людвиг… Иногда ты становишься таким глупеньким. Я в тебя влюбилась с той самой минуты, когда мы поцеловались за гробницей в Британском музее. Я раньше и не представляла, что можно быть такой счастливой.
- Я просто знаю. Помню, когда я еще пацаном был, по вечерам видел на кухне, как папа лежал на столе, лицом вниз, а мама выковыривала у него ножиком из задницы дробь.
- Перестань. Мне это не нравится.
– Но ты ждала, что я объяснюсь?
- Ты что, мне не веришь?
– Ждала, и именно сегодня.
- Верю, верю.
– А я нет.
- После этого у него оставалось много таких белых шрамиков, он был в шрамах, как в снегу.
– И теперь готов взять свои слова обратно?
- Ладно, хватит уже!
– Ну что ты! Не мыслю жизни без тебя. Но ты, как бы это сказать, слишком роскошная. Все тебя обхаживают.
- Это называлось \"зад браконьера\". Во всем городе не было мужчины, который бы так или иначе не отличился. Но мой папа был чемпион.
– Ничуть я не роскошная. И что за пошлые намеки?
- Поздравляю.
– Не сердись…
- Черт, если бы он был жив, - сказал Клод с тоской, - он бы все отдал, чтобы сегодня пойти с нами.
– Я маленькая заурядная девочка, а ты такой умный, все знаешь.
- Вместо меня, - сказал я, - с удовольствием.
– Если бы… Я совершенно теряюсь в толпе твоих поклонников.
Мы достигли перевала, и теперь был виден весь лес, темный, дремучий; солнце опускалось за деревья, и сквозь них сверкало золото.
– Ты единственный.
– А я и не догадывался о твоих чувствах. Ты такая скромная.
- Давай изюм сюда, - сказал Клод.
– Девушка должна быть скромной. Так что, беремся за руки и идем, объявим родителям?
– Нет, погоди… А они не будут возражать?
Я передал ему пакет, он бережно опустил его в карман брюк.
– Они будут в восторге.
- В лесу не разговаривать. Идти за мной, и на ветки не наступать.
– Мне почему-то казалось, что они хотят выдать тебя за этого парня, Себастьяна.
Через пять минут мы были на месте. Тропинка подходила к опушке и огибала лес на расстоянии около трехсот ярдов, отделенная только невысокой изгородью. Клод пролез через нее на четвереньках, и я последовал за ним.
– Они хотят того, чего хочу я.
В лесу было темно и прохладно. Солнечный свет сюда совершенно не проникал.
– А вдруг им не понравится, что я американец?
- Тут мрачновато, - проговорил я.
– Почему же не понравится? К тому же ты ведь не собираешься возвращаться.
- Шшш!
– Ты как-то обмолвилась, что они хотят видеть твоим мужем именно англичанина.
Клод сильно нервничал. Он шел прямо передо мной, высоко поднимая ноги и мягко ступая по влажной земле. Он постоянно крутил головой, высматривая опасность. Я пытался делать то же, и вскоре лесники стали мерещиться мне за каждым деревом, и я перестал.
– Только из-за боязни, что я уеду вместе с мужем. Но ты ведь останешься здесь. Мы будем жить в Оксфорде.
Затем над нами появилось небо. Я понял, что мы были у той самой поляны, о которой рассказывал Клод: в начале июля сюда выпускали молодых фазанов, здесь их кормили, поили и охраняли, и здесь же многие из них оставались по привычке до тех пор, пока не начинался отстрел.
– С Оксфордом еще не решено окончательно. Господи, Грейс, все еще не верю. Какое счастье… Дорогая, пожалуйста…
- На поляне всегда полно фазанов, - говорил он.
- И лесников, наверное, тоже.
Располагавшийся под длинной белой полкой диванчик, на котором они сейчас сидели, был страшно узок. К тому же эти кучи маленьких пухлых подушечек, «кошечек», как звала их Грейс, еще больше сужали пространство для сидения и лежания. Людвиг стукнулся теменем о полку. Одну ладонь он подсунул под теплую ногу Грейс. Наклонив голову, ощутил небритой щекой шелковистость ее облегающего платья… Два сердца бились рядом – каждое в своей клетке. Завеса безмятежности куда-то улетучилась. Людвиг застонал. Они еще ни разу не занимались любовью. Затруднительная ситуация.
- Оно конечно, но вокруг везде густые заросли, так что все в порядке.
– Осторожно, столик!
Теперь мы приближались короткими перебежками от дерева к дереву, пригибаясь к земле и прислушиваясь. Наконец, мы стали на колени за ольхами, растущими вплотную у самого края. Клод ухмылялся и толкал меня локтем в ребра, показывая сквозь ветки на фазанов.
Но Людвиг уже падал, подвернув под себя ногу и тем смягчив падение. Вот он и на полу с кофейником в объятиях. А над ним сдавленный смех Грейс: «Людвиг, тш-ш!»
Все было забито птицами. Их было сотни две, не меньше, и они важно расхаживали между пеньками.
Дом Тисборнов в Кенсингтоне звался претенциозно – Поместье Питта, – но был довольно тесен и к тому же снизу доверху заставлен антикварной мебелью, весьма хрупкой. Людвиг уже успел поломать два стула. За тоненькой стеной комнаты Грейс всегда находились родители. Как раз в эту минуту Клер Тисборн, склонившись над перилами, объявила мужу: «Пинки, душа моя, Одморы уже вторую неделю приглашают нас на уик-энд». Неподходящий момент для занятий любовью, даже если бы Грейс не возражала. А к себе он не мог ее привести, потому что Грейс не симпатизировала Митци Рикардо. Митци, в свою очередь, недолюбливала Грейс и называла ее «мадамочкой», пока не сообразила, что Людвиг влюблен. Не навестить ли снова Британский музей?
- Теперь ты понял? - прошептал Клод.
– Так что будем делать? – спросил он.
Перед нами открывался потрясающий вид - сон браконьера наяву. А как близко они были! Некоторые - шагов за десять от нас, не больше. Курочки были светло-коричневого цвета, раскормлены они были так, что перья на груди почти мели по земле. Петушки были стройные, красивые, с длинными хвостами и алыми пятнами вокруг глаз, как будто носили красные очки. Я посмотрел на Клода. Его чем-то бычье, туповатое лицо окаменело в восторге. Рот был чуть приоткрыт, и глаза возбужденно блестели при виде фазанов.
– В каком смысле?
Мне кажется, все охотники проявляют такую же реакцию в такие моменты. Вот так женщины смотрят на крупные изумруды в витрине ювелира, с тем лишь отличием, что готовы воспользоваться гораздо менее достойными методами. Зад браконьера - ерунда по сравнению с тем, чему женщина может себя подвергнуть ради добычи.
Они никогда не разговаривали о сексе. Девственница Грейс или нет, кто знает. Может, именно сейчас надо рассказать ей о своих прошлых связях? Боже правый!
- Ага, вот и лесник, - прошептал Клод.
– Я все понимаю, Людвиг, любимый, но давай посидим спокойно, держи меня за руку.
- Где он?
- Вон там, с другой стороны, у дерева. Посмотри внимательно.
Он глядел в непостижимо простодушные глаза девушки, которой готовился посвятить всего себя – свою жизнь, свои мысли, свои чувства, все свое духовное существо. Она так невообразимо молода. Он чувствовал себя лет на сто старше этого бутона, лишь готовящегося расцвести. Грубым, заурядным, старым и нечистым. И в этот же самый миг к нему пришла мысль, что он ее совсем не знает. Он влюбился, он дал обещание существу, совершенно ему незнакомому.
- О Боже!
– Грейс, ты такая чистая, такая настоящая.
- Ничего, не бойся. Он нас не видит.