Светлая горошина на экране «навигатора» медленно миновала «Гранд Опера» и аккуратно повернула налево, на бульвар Осман...
— Она приглашает его полететь с ней на каникулы к ее отцу... Ты слышишь? — спросил «водитель» у «фотографа».
— Я почему-то слышу только первую половину фразы, а потом — треск... И все пропадает... Или наоборот. Только вторую половину. И опять треск...
— Черт! Наши же группы, работающие в Сингапуре, Гонконге, по всей Юго-Восточной Азии, даже в Южной Америке, имеют замечательную современную технику! Мы же почему-то вынуждены довольствоваться изношенным и устаревшим дерьмом!..
«Фотограф» презрительно оглядел свою громоздкую аппаратуру:
— Хотя все знают, что в Европе работать тяжелее всего!
— Это ты мне говоришь? — с горькой иронией спросил «водитель».
На дисплее «навигационной системы» светлая горошина, обозначающая старенький «рено» с Николь Лоран и ее приятелем, уже миновала бульвар Монмартр и вкатилась на его продолжение — бульвар Пуасонье...
— Слушай... — слегка удивленно проговорил «фотограф». — Тебе не кажется, что эта Николь Лоран очень смахивает на твою младшенькую? Тоже, я тебе скажу, очень хорошенькая...
— Черт его знает... — откликнулся «водитель», неотступно следуя за «рено». — В этом возрасте все они свеженькие, все хорошенькие и до отвращения одинаковые! Поколение клонов... Те же искусственно рваные и черт знает в чем вытравленные джинсы, коротенькие маечки, те же голые животики с этим идиотским пирсингом в пупках, у всех одни и те же куртки, у всех рюкзачки за спиной, дешевенькие сигаретки... Хорошо еще, если травку не курят. А если курят?
И в его голосе отчетливо и нескрываемо прозвучала тревога отца взрослеющей дочери...
* * *
... Карты, карты, карты...
«Тройка, семерка, туз... Тройка, семерка, дама!!!»
Никаких дам! Всем объявлено: «В связи с крайней загруженностью доступ к телу С.А. Мартова временно прекращен».
Правда, по мере описания пройденного «Федором Достоевским» пути часть его маршрутных штурманских карт отправлялась в архив Сергея Александровича, но оставался еще такой увесистый рулон, что Мартову казалось, будто это «Путешествие...» просто никогда не кончится...
Плюс — огромный пятикилограммовый (!!!) Атлас океанов с подзаголовком — «Проливы Мирового океана», выпущенный в 1993 году Министерством обороны Российской Федерации.
Сам не зная зачем, Мартов когда-то купил этот атлас за семь дойчмарок на гамбургском субботнем фломаркте (барахолке) у какого-то нагловатого румына — торговца советской военной формой и настоящими советскими боевыми орденами и медалями Второй мировой войны.
Один взгляд на толстенный рулон с морскими картами — и этот атлас-монстр отодвигал мысль о предстоящем когда-нибудь завершении повести в полную и непредсказуемую даль неизвестности.
А если все эти морские карты с Атласом океанов еще и помножить на блокноты записей, заметок, фактов и фактиков, обрывки чьих-то фраз, согни метров диктофонных пленок, многочасовые блуждания по Интернету?.. На несколько вариантов поэпизодного плана, в конце концов!
Так не погорячился ли Сергей Александрович, объявив всем своим дамам, и в первую очередь самому себе, что «доступ к телу С.А. Мартова временно прекращен»?
Вот, например, последней ночью Сергею Александровичу снилось такое!.. Такая разнузданная и мощная половуха, о которой в его возрасте теперь можно только мечтать! Что-то совсем институтско-студенческое, но уж такое реально осязаемое, что Мартов, тяжело дыша, весь в поту, пробудился в половине третьего ночи прямо-таки в состоянии, готовом к незамедлительному употреблению!.. Еле удержал себя от безумного желания тут же, срочно, по тревоге, вызвать к себе Эльку Конвицку.
Прошлепал босиком в кухню, достал из холодильника бутылку пива «Аугустинер-гольд», выпил половину бутылки прямо из горлышка и снова лег спать. И уже, наверное, под утро ему приснились испанский берег вдалеке и большой, белый, сверкающий на солнце пароход, взрезающий мелкие волны с седыми гребешками...
И хотя он знал, что судно, о котором он пытается что-то там написать, выглядело совсем иначе, следующий эпизод он начал именно с этой картинки.
* * *
... Ранним утром, под уже палящим солнцем, взрезая черно-синие воды Атлантики с мелкими волнами и нахлобученными на них белыми вспененными шапочками, ежесекундно меняющими свой фасон, быстро плыл почти двухсотметровый теплоход «Федор Достоевский».
На Солнечной палубе (эта палуба так и называлась — Солнечная) пассажиры играли в волейбол мячом, летавшим по воздуху на тонком шнуре.
Играли «на вылет». Человек пятнадцать ждали конца партии, чтобы сразиться с победителями.
В одной команде прекрасной техникой игры выделялся молодой англиканский священник Ричард Роуз. В пропотевшей спортивной фуфайке и шортах, он меньше всего походил на святого отца...
Главный доктор судна Тимур Петрович Ивлев уже выходил из дверей своей медицинской епархии, когда его перехватил Вася Котов — тот самый матрос палубной команды, которому несколько дней тому назад, пребывая в отвратительном состоянии духа, Тимур Петрович удалял зуб.
— Опять зуб? — уже в коридоре спросил Тимур у Котова.
— Да нет, док... Тут малость другое. Только между нами, Тимур Петрович... А то перед ребятами совестно. Скажут — такой бугай и...
— Что случилось? Говори быстрее, я на обход опаздываю. — И Тимур Ивлев быстро взглянул на часы.
— Мне бы чего-нибудь укрепляющего, Тимур Петрович... Такая слабость, просто спасу нет. Иду — голова кружится. Час поработаю — с ног валюсь... С чего бы это, а, док?
— Опять? — удивился Ивлев и с недоверием оглядел мощную фигуру матроса. — У тебя же и в прошлом рейсе было то же самое. Когда в Палермо заходили...
— Точно! — радостно подтвердил Вася Котов. — Вы мне тогда еще элеутерококк давали. Может, это у меня от солнца?
— А черт тебя знает — от чего это. — Ивлев снова тревожно посмотрел на часы. — Потом зайдешь, Эдуард Юрьевич тебе кардиограммку сделает. Витаминов надо жрать болше! А то на берегу все экономите, засранцы, жмотничаете, а потом в море слабость на вас нападает!
— Да вы что, Тимур Петрович?! Ни хрена я не жмотничаю на берегу! Вот только счас домик под Сестрорецком достроил, машинку сменил — двухлетнего «мерсика» взял... Жена с детями одеты, обуты не хуже других, видики-шмидики, ди-ви-ди разные, апельсинов в доме — от пуза...
— Это на какие же бабки, Вася? — искренне удивился Ивлев.
— В море ж на всем готовом, Тимур Петрович! На отоварку в загранке теперь никто не тратится. В Питере и так все есть — еще и дешевше. А тут поднес багаж в пассажирскую каютку — на тебе! Вынес обратно — та же история... Вот кто жмотничает — так это немцы и французы! Сунут пару евро и воображают о себе черт-те что! А Черчилли...
— Кто-кто?.. — не понял Ивлев.
— Ну, англичане... Те — в порядке! А канадцы там или америкосы — те вообще будьте-нате отстегивают! Главное — здоровье сохранить. Правильно я говорю, доктор?
— Ладно, некогда мне. Элеутерококк тогда в Палермо помог?
— Да как сказать... — Вася понизил голос, оглянулся по сторонам. — А может, у вас эта есть... ну, как ее?.. Ну, которые еще поют... виагра?
— Совсем спятил паренек! Слышал звон и не знаешь, откуда он... Виагра тебе нужна, как петуху тросточка. Нет у меня никакой виагры. Я ж не при борделе работаю...
Ивлев приоткрыл дверь санитарной части, крикнул в глубину:
— Луиза! Дай Котову пузырек элеутерококка. Пусть принимает три раза в день по пятнадцать — двадцать капель до еды!.. Я ушел на обход!
На второй закрытой палубе, за стойкой информационного бюро, сидели Таня Закревская и переводчица с французского и испанского — Лялька Ахназарова.
Таня по-немецки читала в микрофон объявление о работе баров и начале киносеансов, а Лялька ловко вязала на спицах что-то очень яркое и красивое. Шерстяная нитка тянулась из полиэтиленового мешка, лежавшего на полу бюро.
К стойке информационного бюро подошел молодой худенький паренек в рабочей корабельной робе и очень пижонской бейсбольной шапочке с большим козырьком — боцман Алик Грачевский и протянул Ляльке и Тане по одному большому цветку махровой темно-красной гвоздики.
— Боже, какая прелесть!.. — восхитилась Лялька Ахназарова.
А Таня, не прерывая немецкий текст, идущий от нее в микрофон и дальше — по всем пассажирским территориям огромного судна, просто встала со стула, перегнулась через барьер стойки бюро и благодарно поцеловала Алика Грачевского в щеку. И продолжила по-немецки читать в микрофон распорядок корабельного бытия.
— Откуда? — негромко и счастливо спросила Лялька.
— Там, за кормой, их полным-полно, — рассмеялся Алик. — Сами плывут за нами.
— А если серьезно?
— Если отвечу серьезно, я сразу же перестану быть тебе интересен.
Таня закончила читать немецкий текст, отключила микрофон, засунула обе гвоздики в бутылку из под минеральной воды и коротко спросила:
— Обход?
Алик кивнул головой. И в ту же секунду с разных сторон к стойке информационного бюро подошли старший помощник капитана Петр Васильевич Конюхов, старший пассажирский помощник Костя Беглов и доктор Тимур Петрович Ивлев.
— Привет, девочки, — подмигнул старпом Тане и Ляльке и оглядел свой командный состав: — Все в сборе? Вперед!
И все пошли за Конюховым. Таня Закревская крикнула им вслед:
— Тимур Петрович! Заходил доктор Вольф, спрашивал, когда мы «поднимем бокалы, содвинем их разом»? Вы ему обещали!
— Как только вы будете свободны, — на ходу ответил ей Тимур Ивлев и тут же перехватил недобрый, ревнивый взгляд Кости Беглова.
Это был обычный плановый обход судна.
Они шли по кораблю, придирчиво осматривая все на своем пути, заглядывая во все, известные только им, закоулки огромного судна.
Старпом тихо отдавал распоряжения, боцман Алик Грачевский сразу записывал все в небольшой блокнотик. Доктор Ивлев что-то помечал в своей записной книжке...
...а неотразимый и элегантный старший пассажирский помощник Костя Беглов холодно и любезно раскланивался на ходу со встречными восхищенными стайками пассажирских дам всех возрастов, вероисповеданий и подданств. При этом Костя умудрялся строгим шепотом продолжать наговаривать свои деловые замечания в небольшой цифровой диктофон последней модели.
Когда они проходили по Солнечной палубе, где волейбольное ристалище уже собрало минимум сотню галдящих и темпераментно болеющих зрителей, совершенно мокрый, со слипшимися от пота волосами англиканский священник Ричард Роуз, которого никто не мог вышибить с игровой площадки, не прерывая розыгрыш мяча, крикнул им:
— Хелло, чиф! Хелло, док!..
— Хелло, мистер Роуз, — улыбнулся ему старпом Конюхов.
Но тут взмыленный Роуз получил точный и высокий пас, взлетел над сеткой и ударил по мячу так, что противники и не попытались отразить этот сокрушительный удар...
— Специально для вас, чиф!!! — крикнул Роуз, и болельщики восторженно зааплодировали.
Честно говоря, Тимур Петрович Ивлев не переваривал эти обходы судна. Почему хирург высшей категории должен участвовать в этом узковедомственном традиционно флотском представлении, он никак не мог понять!
Однажды, во время своего второго рейса, он попытался не пойти на такой обход, а послал своего терапевта — Эдуарда Юрьевича. Человека опытного во всевозможных корабельно-морских политесах, плавающего еще «...со времен Очакова и покоренья Крыма», знающего все безопасные правила поведения на ступеньках иерархической лестницы командных взаимоотношений в открытом море.
Кончилось это все достаточно унизительно для самого Тимура Ивлева. Уже спустя час он был вызван к капитану. Самым жестким и неприязненным тоном Николай Иванович Потапов устроил главному судовому врачу Тимуру Петровичу Ивлеву такую постыдную выволочку, после которой Тимур Петрович больше ни разу даже не пытался нарушить соответствующую статью Устава корабельной службы, специально отредактированную для судов, принадлежащих российской судовладельческой компании «Посейдон».
Тимур смирился, но покорен не был. Он и по сей день не очень-то жалует эти обходы.
... На корме под солнцем несколькими рядами стояли штук пятьдесят разноцветных шезлонгов.
Три шезлонга у самого фальшборта занимали канадские гиганты Сердюки — слоноподобный папа Пол дремал, мама Маргарет с хрустом поедала печенье из объемистой красивой жестяной банки, а почти двухметровая неуклюжая Галю своими постоянно испуганными прекрасными глазами украдкой, ласково и всепрощающе посматривала на сидящего неподалеку от них нетрезвого пожилого англичанина.
Это был тот самый вечно непросыхающий мистер Джеффри Бриджес, который еще при посадке на корабль в Тильбери был уже изрядно пьян и поднимался по трапу, вызывающе помахивая наполовину опорожненной бутылкой виски. С тех пор трезвым его никто ни разу не видел.
Вот и сейчас он сидел в шезлонге со стаканом в левой руке и остановившимися, почти бессмысленными глазами смотрел в убегающий за кормой пенный кильватерный след корабля. А под правой рукой у него стояла почти пустая бутылка.
От звука шагов за спиной старик Бриджес очнулся, развернулся в шезлонге почти всем корпусом и увидел «обход».
— Привет, док! — подняв стакан, хрипло сказал Бриджес. — Не желаете глоток?
— Сожалею, сэр. — Тимур показал на пустую бутылку: — Не очень ли велика доза?
— Единственное, что помогает. — И Джефф Бриджес потыкал себя пальцем в живот.
— Заглянули бы как-нибудь ко мне в медицинскую часть...
Но Джефф только отхлебнул из стакана и обреченно махнул рукой.
А старпом придирчиво подергал провисшую растяжку тента над последними рядами шезлонгов...
...в другом месте колупнул ногтем вспучившийся пузырек масляной краски, под которым постоянная соленая морская взвесь образовала разрушительное пятно ржавчины...
...в третьем месте с сомнением потрогал ногой железное ребро ступеньки наружной лестницы, ведущей на нижнюю палубу.
Что-то помечал у себя в блокноте, хотя мог бы этого и не делать. Ибо боцман Алик Грачевский, следовавший по пятам за старпомом, ловил каждое его движение, все записывал в своем боцманском кондуите. А старший пассажирский помощник Костя Беглов тут же перешептывался с диктофоном...
«Надо бы посмотреть этого алкаша-англичанина, — подумал Тимур. — Что-то выглядит он хреновато...»
Этажом ниже, на другой палубе, пассажиры играли в палубный хоккей. Деревяшкой, похожей на швабру без щетины, фрау Голлербах толкала в разграфленные на палубе квадраты крупные деревянные шайбы. В глазах старухи пылал огонь азарта!..
— Восемь и восемь! — вопила фрау Голлербах. — Семь!..
Толпа болельщиков подбадривала ее как могла...
— Немецкие туристы — лучшие туристы мира, — заметил Беглов.
— Почему? — спросил Ивлев.
— Им все в радость. Все, за что они заплатили, должно быть им обязательно интересно! И они к этому готовы заранее...
За иллюминаторами-окнами спортивного зала метались боксерские груши, кто-то чуточку нелепо висел на шведской стенке — тщетно пытался поднять ноги... Кто-то с великими муками преодолевал тяжесть трехкилограммовых гантелей... Заняты были почти все инерционные велосипедные тренажеры. На одном из них самозабвенно и неистово крутил педали мокрый от пота доктор Зигфрид Вольф...
Через стальную водонепроницаемую дверь старший помощник капитана Петр Васильевич Конюхов, старший пассажирский помощник Константин Беглов, боцман Алик Грачевский и доктор Тимур Ивлев вступили в коридор пассажирских кают правого борта.
В другом конце коридора стюардесса, убиравшая самую последнюю каюту, вынесла мусор в стоявший в коридоре специальный контейнер, увидела «командирский обход», сдавленным голосом панически прошипела в соседнюю каюту, где работала вторая стюардесса:
— Обход, Нинка!..
Та на мгновение высунула нос в коридор, увидела неумолимо приближающийся кортеж и снова юркнула в каюту. На скатерти каютного столика красовалось изрядное кофейное пятно. Сменить скатерть она явно не успевала. В отчаянии она схватила большую пепельницу, быстро прикрыла ею пятно. Тут же включила пылесос и стала преувеличенно старательно водить щеткой по ковру...
«Обход» остался в коридоре. Пассажирская служба была целиком вотчиной Беглова, и в каюту зашел только он один.
Окинул привычным взглядом заправку постелей, заглянул в шкафы — в каком порядке повешена одежда проживающего здесь пассажира, а потом приподнял пепельницу со стола и увидел пятно на скатерти.
— Новый стиль работы? — спросил он помертвевшую стюардессу.
Сдернул двумя пальцами скатерть со стола и брезгливо бросил ее на пол каюты. Сказал, не повышая голоса:
— На твое место, дорогая, за такую зарплату у меня в очереди по сто человек стоит. И тоже с высшим образованием и двумя языками.
И вышел в коридор. Молча, отнюдь не по-джентльменски, одним указательным пальцем подозвал к себе вторую стюардессу, посмотрел на нее ледяными глазами.
— А тебя, подруга, предупреждаю: еще раз во время обхода рот откроешь — в следующий рейс не пойдешь, а поедешь домой на троллейбусе без выходного пособия. Ясно?
Весь состав традиционного «командирского обхода» вышел из пассажирского коридора в слегка подавленном состоянии.
Но Копытин сделал вид, что вся эта сцена — дело первого пассажирского помощника и его совершенно не касается. Боцман Алик Грачевский давным-давно уяснил себе, что на судне совать нос в чужие дела не принято, а у боцмана в море своих заморочек — лопатой не разгрести...
Доктор же Тимур Петрович Ивлев еще не успел превратиться в опытного и осторожного морского волка. А посему время от времени позволял себе плевать на целый ворох так называемых морских традиций. С его точки зрения, в ряде случаев совершенно бессмысленных.
Наверное, поэтому он единственный, кто сказал в коридоре Беглову:
— Я бы вам, Константин Павлович, порекомендовал разговаривать с женщинами в несколько ином тоне. Даже когда они в чем-то виноваты. Начните с того, что вы не будете обращаться к ним на ты.
Беглов презрительно оглядел Тимура с ног до головы и холодно произнес, глядя прямо ему в глаза:
— В каждой избушке — свои погремушки, Тимур Петрович. У вас сколько подчиненных? Трое? А у меня их двести. Из них — сто пятьдесят женщин. Так что уж позвольте обойтись без ваших рекомендаций.
Он повернулся к старпому:
— Вы теперь в машинное, да, Петр Васильевич? Если позволите, я дальше с вами не пойду. У меня здесь дел по горло...
... В машинном отделении корабля — зале колоссального размера — стояли два огромных двигателя. Каждый величиной с добротный деревенский дом. Все остальное — тоже многотонное, в два-три человеческих роста: компрессоры, дизель-генераторы, насосы рядом с главными двигателями казались детскими игрушками.
В зале стоял ровный могучий грохот, сливающийся в непрерывный гул, раздавливающий и вбирающий в себя все остальные звуки, какими бы громкими они ни были...
Все занятые в машинной вахте работали в наушниках.
Старпом Копытин и старший механик машинной вахты стояли у репетиров машинного телеграфа. Вахтенный механик что-то кричал старпому на ухо. Старпом внимательно слушал, кивал и все записывал в свой блокнот.
Около столика с разбросанными костяшками домино, привычного места подвахтенных, стояло четыре грязных кресла. Одно из них и вовсе дышало на ладан... Боцман Алик внимательно разглядывал это почти развалившееся кресло и отмахивался от наседавшего на него вахтенного моториста, который потрясал этим креслом перед носом Алика Грачевского...
У распределительного щита с многочисленными рубильниками, кнопками и приборами с затрепанным вахтенным журналом в руках стоял верный хахаль фельдшера Луизы электрик Валерик и, сверяясь с большими часами над силовым щитом, списывал в журнал показания приборов. Он тоже был в плотных и выпуклых наушниках и поэтому не сразу услышал, как доктор Ивлев прокричал ему:
— Почему нет изоляционного коврика?
Валерик повернулся, недоумевающе посмотрел на доктора, улыбнулся и сдвинул наушник с левого уха.
— Где резиновый коврик?!! — снова прокричал Тимур Петрович.
Валерик пожал плечами. А потом улыбнулся еще шире и бесшабашно махнул рукой — дескать, и так сойдет!
Но Тимур Петрович взял за рукав вахтенного механика и потыкал пальцем в висящую рядом с силовым щитом инструкцию.
Вахтенный механик пытался было что-то возразить, но Тимур отрицательно покачал головой и сунул ему под нос довольно увесистый кулак.
Все это со стороны напоминало диалог двух глухонемых, но изоляционный коврик из специальной защитной резины был тут же кем-то принесен и торжественно подстелен под ноги электрику Валерику.
... Теперь за стойкой информационного бюро, ни на секунду не прекращая вязать, в микрофон по французски вещала Ляля Ахназарова.
По всем корабельным территориям, отданным в полное и безраздельное владение пассажирам, из динамиков лилась хорошая французская Лялькина речь, а в информбюро...
...безостановочно двигались деревянные спицы, из полиэтиленового мешка тянулись несколько разноцветных шерстяных ниток, и в тонких, породистых руках Ляльки Ахназаровой рождалось что-то буйное, красочное и, по всей вероятности, очень модное. В будущем.
Таня Закревская только что получила из корабельной типографии две пачки листков с программами завтрашнего дня и теперь должна была разнести это по старшим стюардессам, которые, в свою очередь, раздадут их подчиненным, а те уже разложат по каютам гостей.
Чертыхаясь и прижимая к груди рассыпающиеся пачки скользких страничек с программами, Таня направилась к лифту.
К этому же лифту, а вернее, к Тане быстрым шагом из пассажирского коридора вышел первый пассажирский помощник Костя Беглов. Только он было собрался остановить Таню, как на его пути неожиданно возникла мокрая и взъерошенная фрау Голлербах с полотенцем на шее, в обвислой пропотевшей майке и широких шортах, из которых выглядывали тоненькие синеватые подагрические старушечьи ножки.
— Мой дорогой капитан!.. — кокетливо воскликнула фрау Голлербах.
— Таня, подожди! — крикнул Беглов и тут же по-немецки ответил фрау Голлербах: — Слушаю вас, мадам.
— Я очень тороплюсь, Константин Анатольевич, — сказала Таня.
— Мой дорогой и неотразимый капитан... — Очень по-женски, еще не забытым жестом фрау Голлербах откинула волосы со лба и взмахнула тем, что раньше было ресницами. — Я хотела спросить вас вот о чем...
— Секунду, Таня! — в отчаянии крикнул Беглов. — Я слушаю, слушаю вас, мадам!..
Беглов был слишком хорошо вышколен на этой работе и не мог послать фрау Голлербах ко всем чертям даже в тот момент, когда ему на секунду показалось, что жизнь его рушится и теряет всяческий смысл...
Таня уже нажала кнопку вызова лифта и теперь ждала, когда он к ней опустится или поднимется...
— Я же просил — секунду, Таня! — еле сдерживая бешенство, крикнул Беглов. И по-немецки: — Простите, что вы хотели, фрау Голлербах?
— Я бы очень хотела, чтобы за тот сервис, который предоставляет ваш сотрудник Базиль — нам, женщинам, уже давно вышедшим из берегов юности, — мы могли бы расплачиваться с ним не наличными деньгами, а кредитными картами. В нашем возрасте, мой милый капитан, каждый раз бегать в ченч-кассу... Прекрасный и совершенно новый комплекс услуг вашей фирмы, взявшей на себя такую тонкую и деликатную заботу о здоровье женщин преклонного возраста...
Но Беглов ничего не понимал и не слышал старуху. Он видел, как перед Таней медленно раздвинулись створки лифта и она вот-вот уедет...
Беглов зацепился за последнюю фразу фрау Голлербах о «...здоровье женщин преклонного возраста...» и быстро проговорил:
— Уверен, что мы решим все ваши проблемы, фрау Голлербах! Настоятельно рекомендую обратиться к доктору Тимуру Ивлеву...
И Беглов бросился к лифту.
— О-о-о!.. — залилась счастливым смехом старуха. — Все-таки вы прелесть, мой капитан!
В последнюю секунду Костя Беглов успел вставить ногу между закрывающимися за Таней створками лифта. Створки вздрогнули и снова расползлись в стороны. Беглов протиснулся в кабину лифта.
— Тебе куда? — спросил он Таню.
— На самый верх.
Беглов нажал кнопку, и лифт медленно пополз наверх.
— Что происходит, Таня?
— Ничего.
— Так почему в прошлом рейсе все было в порядке от первого до последнего дня, а в этом ты не только не пришла ко мне ни разу, но даже трубку телефона не подняла, чтобы позвонить?
— Потому что между тем и этим рейсами прошло два месяца на берегу. В Петербурге.
— И за это время у тебя там кто-то появился?
— Нет. Но и тебя за это время там не было ни разу.
Красивое лицо Кости Беглова исказилось, словно от зубной боли. Он горестно покачал головой и уставился глазами в пол лифта.
— Ну, Танюша... Ну, Татка... Это же запрещенный прием, — тихо и растерянно проговорил Беглов. — Ты же знаешь... У меня дом, семья...
— Значит, я только для рейса? — безжалостно к самой себе сказала Таня и, прижав к груди кипу выскальзывающих листков программы, пододвинулась к дверям: — Пусти. Мне выходить.
— Да погоди ты! — яростно выкрикнул Беглов и сильно нажал на кнопку «Стоп».
Лифт резко дернулся и завис между этажами. Кипа листков выскользнула из Таниных рук и рассыпалась по полу лифта.
Таня присела на корточки и стала собирать их, низко опустив голову, чтобы скрыть закипающие слезы.
Беглов тоже присел, лихорадочно сгребая программки в стопку...
— Ну, Танюшка... Ты не права... Пойми меня...
— Не хочу!.. Понимать не хочу, тебя не хочу, ничего не хочу!.. — Стоя на коленях, Таня подняла на Беглова глаза, полные слез. — Ты мне на берегу был нужен! Я там одна. Одна! Понимаешь?!! Ты мне за весь отпуск даже не позвонил ни разу!.. Я, как собачонка, у телефона сутками просиживала! Из дому боялась выйти, чтобы звонка твоего не пропустить!..
Они ползали по полу лифта, вырывали друг у друга информационные листки, неловко пытались сложить их в одну стопку, а они снова рассыпались и рассыпались...
Наконец Тане удалось собрать их в кучу, она прижала пачку к груди, поднялась с колен и выпрямилась. Встал и помятый, раздавленный Костя Беглов — самый красивый и импозантный член командного состава судна.
Таня нажала на кнопку своего этажа. И сказала неожиданно тихо и спокойно:
— Это на судне, в рейсе, вокруг меня тысяча человек крутится. И я вокруг них... Как белка в колесе. И в этом спасение. А на берегу — одиночество. Иногда безвыходное. Вот когда нужно быть рядом, Костя...
Лифт остановился. Разъехались двери. Не глядя на Беглова, Таня вышла, прижимая к груди пачку программок завтрашнего дня.
На этаже уже скопились несколько пассажиров, но впереди всех стоял молоденький электрик из палубной команды. На плече у него висела сумка с инструментами. В верхнем кармане ярко-оранжевого комбинезона, словно авторучка, торчал приборчик для определения напряжения в сети.
Электрик увидел в лифте Беглова, тревожно сказал:
— Здравия желаю, Константин Анатольевич! Меня вызвали, кричат: «Ой-ой-ой!.. Пятый лифт застрял между этажами!» Что тут у вас случилось, Константин Анатольевич?
Ах, как прекрасно был тренирован старший пассажирский помощник Беглов! Никто лучше его, наверное, не смог бы изобразить полное равнодушие и пренебрежение к произошедшему...
— А черт его знает, — ответил Беглов. — Наверное, какая-нибудь кнопка не контачит.
— Какая, Константин Анатольевич? — наивно спросил электрик.
— Ну, знаешь, парень, это уже твои проблемы, — сухо проговорил Беглов и прошел сквозь толпу пассажиров, которые радостно приветствовали его на разных языках...
После машинного отделения старпом Петр Васильевич Конюхов поднялся на капитанский мостик, предоставив доктору Ивлеву и боцману Грачевскому продолжить обход судна уже без него.
В таких случаях обо всех обнаруженных недостатках доктор и боцман были обязаны поставить в известность руководителей тех корабельных служб, где эти нарушения были выявлены и замечены. В чрезвычайных случаях следовал немедленный доклад старпому или самому капитану...
Однако уже через полчаса разъяренный доктор Ивлев решил никому ничего не докладывать, а использовать свое уставное и административное положение на судне на полную катушку!..
Большую столовую для команды судна сотрясало настоящее Чрезвычайное Происшествие!
Сотня человек взбудораженной судовой команды сидели в столовой за пустыми столами, между которыми, стараясь перекричать шум и гам, металась старшая буфетчица:
— Ну, ребятки!.. — плачущим голосом кричала она. — Ну, миленькие!!! Ну, ничего страшного!.. Обед вашей смены перенесен с четырнадцати часов на пятнадцать ноль-ноль!..
А из-за столов неслось возмущенное:
— Мне же на вахту!..
— А я только с вахты, мать вашу в душу! Когда же мне теперь спать?!
— Ну, ребяточки!.. — чуть не рыдала старшая буфетчица. — Это в ваших же интересах... Главный доктор забраковал весь обед для команды. Теперь кухня готовит новый... Для вас же стараемся!.. Доктор же приказал!..
— Ну, дает доктор!!! Чтоб ему...
... Судовая кухня лайнера — гигантский комбинат с цехами, сложными агрегатами, огромными электроплитами, котлами, в каждом из которых можно было бы сварить по десятку грешников...
— То, что вы сделали, — возмутительно! — говорил доктор Ивлев директору ресторана и шеф повару. — Я бы вообще это квалифицировал как преступление!..
Боцман Алик Грачевский держал в руках тарелку с большим куском сливочного масла. Весь кусок был покрыт черными крапинками.
Алик сунул тарелку с испорченным маслом под нос шеф-повару:
— Чем команду кормишь, засранец?! Я тебе сейчас устрою «Броненосец Потемкин»! Тебе одесская лестница детской горкой покажется, жлобяра!
Директор ресторана пытался спустить скандал на тормозах. Говорил ласково, вполголоса. Стараясь придать голосу примирительные нотки:
— Не волнуйтесь, Тимур Петрович. К пятнадцати ноль-ноль команда будет накормлена. Прискорбнейшая случайность... Ну, Алик... Ты-то хоть пойми. Всякое бывает...
— Вот заставить бы вас обоих сожрать это масло! — гаркнул на всю кухню боцман и отшвырнул тарелку с испорченным маслом на разделочный стол.
— Моментик! — неожиданно приободрился директор ресторана. — Тимур Петрович! На приемке продуктов присутствовал ваш же доктор — Эдуард Юрьевич. Он все проверил и подписал... Вот, взгляните. — И директор ресторана протянул Ивлеву пачку приемных актов.
— Вызывайте лифт! — распорядился доктор Ивлев. — Поедем в провизионные кладовые. И пригласите туда Эдуарда Юрьевича.
Алик Грачевский нажал на кнопку лифта.
«Господи Боже мой! Чем это я занимаюсь?! За что, мать вашу за ногу?.. — в смятении думал доктор Ивлев в ожидании лифта. — Люди гибнут за металл... Автомобильный, стеклопакетный... За стальную квартирную дверь. А я-то за что им противостою? За доплату к предстоящему размену? Или я просто сбежал из дому? Перетрусил, что прощу, что вернусь после всей той истории, и смылился... А не послать ли мне вас всех, господа хорошие?!»
... Несколько тяжелых металлических дверей провизионных кладовых были закрыты. Приоткрыта была всего лишь одна. Услышав звук пришедшего лифта, из приоткрытой двери выглянул кладовщик в ватнике и теплой шапке, с посиневшим от холода лицом. Тревожно посмотрел на свое начальство — директора и шефа кухни, зачем-то сказал:
— Вот... лед сбиваю в морозильной камере.
— Покажите сливочное масло, предназначенное для команды, — сказал ему Ивлев.
Кладовщик неуверенно посмотрел на шеф-повара, перевел растерянный взгляд на директора ресторана, но тот немедленно приказал:
— Сейчас же покажи доктору масло!
Кладовщик отомкнул одну из дверей продуктовых кладовых, распахнул дверь холодильной камеры. Оцинкованные переборки были покрыты инеем.
За бортом бежали теплые воды Гольфстрима, с голубого неба пекло яркое солнце, а тут — пар изо рта, мороз до костей...
На решетчатых стеллажах стояли коробки со сливочным маслом.
— Открывай, не боись, — сказал боцман замявшемуся кладовщику.
— Открывай, открывай, — приказал директор ресторана.
Кладовщик вскрыл одну коробку — масло было чистым.
Директор ресторана улыбнулся. Шеф-повар возмущенно засопел, презрительно оглядел Алика и Тимура Петровича.
Хлопнула дверь грузового лифта. Приехал встревоженный терапевт Эдуард Юрьевич и испуганно присоединился к общей группе. Ивлев даже не взглянул на него.
— Следующую, — приказал он кладовщику. — И все остальные.
Кладовщик открыл еще три коробки. В двух из них масло было все в черных пятнах. Алик Грачевский вырвал коробку из рук кладовщика, прочитал маркировку:
— Пожалуйста, Тимур Петрович! Срок хранения истек еще до того, как масло погрузили на судно! До того, как мы вышли из Питера, блядь... Виноват.
Вот тут главный врач судна повернулся к своему коллеге — Эдуарду Юрьевичу и негромко спросил:
— Значит, вы приняли на борт заведомо списанное масло?
— Зря вы это, Тимур Петрович, — тихо и угрожающе проговорил шеф-повар. — У нас с Эдуардом Юрьевичем никогда таких разногласий не было. А мы с ним в море уже не первый год. Вы когда-нибудь сами-то на погрузке бывали? Привозят, понимаешь, все сразу, за час до отхода, — разве уследишь...
Но директор ресторана был явно умнее своего шеф-повара:
— Никаких оправданий! Это наши проблемы, и Тимур Петрович совершенно прав. Масло сактировать, убытки возместить. Дорогой Тимур Петрович! Виновные будут наказаны самым строгим образом.
Казалось, что после такого горячего заверения разговор должен был закончиться сам собой. Но тут боцман Алик углядел в открытой соседней кладовой вздутые трехлитровые банки с томатным соком и спросил:
— А это что?
— Сок для команды. И он тебе не нравится?
— Тебя бы, бляха-муха, заставить этот сок выпить.
— И пожалуйста! — уже не сдерживаясь, зло выкрикнул шеф-повар.
— Пей! — властно сказал боцман.
— С нашим удовольствием!..
Шеф злобно и решительно снял с полки трехлитровую жестяную банку, поставил ее на оцинкованный стол, подхватил тяжелый нож для разделки замерзшего масла и с размаху вонзил его в рифленый верх этой банки...
В кладовой раздалось адское шипение, свист, и...
...тугая бордовая струя скисшего томатного сока мощно ударила в склонившееся к банке лицо шеф-повара!..
Все бросились врассыпную.
— Ой, мамочка!.. Ой, родная!!! — заходясь в хохоте, восторженно орал на все кладовые боцман Алик Грачевский.
* * *
... Вот уже трое суток Сергей Александрович Мартов не мог сдвинуть рукопись с места. Закончил эпизод со скисшим томатным соком, а дальше...
Как говорится — ни тпру, ни ну, ни кукареку.
И это при таком-то роскошном материале! Имея под руками кучу самых различных карт, добрую сотню фотографий, километры видео— и магнитофонных пленок, уйму заметок, пуды записей — от не очень серьезной и не всегда трезвой околоморской трепотни до самых важных разговоров с капитанами дальнего плавания, штурманами, очевидцами событий и даже отставными, слегка потускневшими от времени бывшими звездами Интерпола!
А ведь знал, старый дурень, все, что должно было происходить в дальнейшем, а вот, пожалуйста, как это поведать на бумаге — понятия не имел! Уперся лбом в стенку, и все тут...
То порывался немедленно вернуться в залив принцессы Дайяны, в дом несчастного лоцмана Анри Лорана, то казалось, что неплохо бы прислушаться к внутрикорабельной истории фрау Голлербах. О каком-то таинственном Базиле, со своим новейшим деликатным комплексом сервисных услуг, который, оказывается, пользуется на судне негласной, но сумасшедшей популярностью у пожилых пассажирских дам. Без каких бы то ни было дамских возрастных ограничений: от семидесяти до бесконечности...
Добро бы Мартов сочинял киносценарий! Там мучения свелись бы к минимуму. Нашел бы необходимую «перебивку», которая и сама бы несла некую связующую драматургическую нагрузку; придумал бы толковый монтажный стык и с легкостью кошки перешагнул бы в следующий эпизод.
Здесь же такие номера не проходят. Или — проходят, но не часто. Тут нужна четкая повествовательная интонация. Потому что перед глазами читателя нет, как у кинозрителя, еще и экранного пластического ряда, который вносит ясность в события зачастую больше и точнее, чем прочтенное или услышанное слово.
От такой профбезысходности пришлось даже слегка напиться с одной залетной московско-издательской бывшей подругой, случайно оказавшейся в Гамбурге. Что отнюдь не способствовало качеству их дальнейших матримониальных упражнений.
На четвертые сутки наконец пришло не бог весть какое оригинальное, но вполне приемлемое решение — все-таки продолжить легковесно-анекдотическую историю с фрау Голлербах...
Описание жестоких событий, назревавших далеко от лайнера — на границе двух океанов, в одном из сказочных фиордов залива Принцессы Дайяны, неподалеку от прелестного рекламно-открыточного городка и порта с гордым и звучным названием Гамильтон, — наверняка потребует значительно больше душевных и физических затрат, на которые сейчас Мартов был просто не способен.
* * *
... Когда главный доктор «Федора Достоевского» Тимур Петрович Ивлев появился на пороге своей медицинской службы, чтобы сменить забрызганную томатным соком форменную рубашку, там его уже ждали фрау Голлербах и переводчик с немецкого Таня Закревская.
При виде Тимура у старухи Голлербах от ужаса отвалилась челюсть, а Таня в панике бросилась Тимуру навстречу со словами:
— Господи!.. Какой ужас! Вы весь в крови, Тимурчик!
— Это не кровь, Танечка, — счастливо произнес Тимур Петрович. — Это всего лишь прокисший томатный сок. Но если вы еще раз назовете меня «Тимурчик», я готов...
— Прошу прощения, Тимур Петрович, — тут же смутилась Таня Закревская и продолжила чуточку нарочито суше, чем следовало бы: — У нас тут возникла одна проблемка... Вернее, не у нас, а у фрау Голлербах. Она уже пыталась говорить об этом со старшим пассажирским помощником Бегловым, но он, кажется, к счастью, не успел ее выслушать и посоветовал ей обратиться по поводу этой проблемы непосредственно к вам.
— Секунду, Танюша, — мягко прервал ее Ивлев. — Я, с вашего разрешения, переодену рубашку и вымою руки. И успокойте, пожалуйста, фрау Голлербах. А то она от вашего всплеска все никак в себя прийти не может.
Уже через три минуты Тимур Петрович Ивлев в чистой форменной рубашечке с короткими рукавами сидел перед фрау Голлербах и слушал весьма занимательный рассказ милой, веселой немецкой старухи в почти синхронном, бесстрастном переводе Тани Закревской.
Слушал и поражался не пикантности ситуации, о которой говорила старуха, а тому, с каким блистательным спокойствием, не позволяя себе ни малейшей иронии, Таня Закревская передавала по русски то, о чем, ничуть не стесняясь, а уж тем более не видя в этом ничего дурного и запретного, рассказывала фрау Голлербах.
Слушал Тимур Петрович глуховатый Танин голос, с нежностью смотрел на нее и думал: «Какая превосходная, абсолютно интеллигентная дипломатическая школа!..»
А историйка действительно вырисовывалась весьма забавная.
Некий находчивый матрос палубной команды, Базиль, уже который рейс занимался тем, что обслуживал старух пассажирок, не утерявших интереса к плотским наслаждениям. Так как, по разумению Тимура Петровича, один взгляд на такую старушку, как фрау Голлербах, должен был сделать из нормального молодого мужика импотента недели на две вперед, то этот самый героический Базиль появлялся в старушечьих каютах полностью технически оснащенным на случай внезапного (и вполне естественного!) отсутствия эрекции. В инструментальной сумке он приносил с собой небольшой собственный видеоплейер и парочку затасканных порнографических кассет.
Ловко и споро матрос подключал свой видак к каютному телевизору, вставлял примитивнейшую порнушку и, не отрывая глаз от экрана, начинал пользовать старушню во все мыслимые и немыслимые завертки...
Мало того! Наученный горьким опытом позапрошлого рейса, когда одна из его клиенток — англичанка восьмидесяти двух лет от роду — от наслаждения чуть не отдала концы, Базиль теперь, кроме видеомагнитофона и кассет, приносил с собою специально закупленные еще в Питере корвалол, валокордин и даже нитроглицериновый спрей. А также на всякий случай крохотный пузырек с нашатырем.
За такое разовое обслуживание Базиль получал со старушки сто долларов. Одна вахта — минимум три старушки. Ибо свободным от вахты членам команды без официального вызова в пассажирских коридорах появляться было запрещено.
Пожилые одинокие пассажирки передавали Базиля друг другу по цепи. Из уст в уста...
Все сходились на том, что этот вид круизного сервиса — безусловное и необходимое, чисто русское ноу-хау. Очень многие дамы преклонного возраста разных стран даже специально, именно ради подобной сферы обслуживания, покупают себе эти отнюдь не дешевые путешествия...
Однако за последнее время в среде почтенной международной половой клиентуры Базиля начался глухой ропот: как и все прекрасные российские начинания, бизнес Базиля страдал некоторыми серьезными организационными недоработками. С точки зрения западной клиентуры, издавна привыкшей к сервису в добротном его исполнении.
Во-первых, почему бы не увеличить количество Базилей на женско-пассажирскую половину серьезной возрастной градации и таким образом сократить естественно образующуюся очередь среди пожилых дам и время ожидания этих сервисных услуг?
Второе. Во всем мире давным-давно в оплату принимаются любые банковские кредитные карты. Как, впрочем, и на этом замечательном судне — в парикмахерской, в ресторане, в барах, казино, магазинах беспошлинной торговли.
И только вид обслуживания, порученный матросу Базилю, требует расчета наличными деньгами! Что создает для пожилых особ, не всегда способных резво передвигаться по судну, ряд дополнительных неудобств...