Понс задумчиво кивнул. Несколько мгновений он сидел с закрытыми глазами, сложив перед собой домиком тонкие длинные пальцы.

SPATIUM III

Я снял копию присланного Обри письма и вернул оригинал Джемисону.

Совет да любовь Бескорыстных Заговорщиков, или мемуары Просперо Кольрауна, боевого мага трона

(ледоколец-месяц, четыре с половиной года тому назад)

Понс открыл глаза:

Сплетням о боевых магах несть числа.

— Расскажите мне об Обри. Какой он из себя… Высокий, жирный, небольшой ростом?

Один разметал свинцовым градом орды тугрийской конницы под Шамширом. Другой, трубя в Заветное Горнило, обрушил стены Еросолиума на головы защитников. Третий пылающим флеймоглобусом вскипятил геенну снежную, после чего все демоны Нижней Мамы ходили красные и варенные «в мешочек». Четвертый, когда разверзлась пучина Кручина, выпуская наружу спящее Зло, съел на завтрак Квадригу Белобородцев и закусил островами Вах-Вах, последним убежищем темных сил. Пятый восемь дней дрался на Общем Погосте с превосходящими силами мертвяков, в итоге оживив всех до единого. Шестой…

Джемисон пожал плечами.

Просперо Кольраун ненавидел дураков и трубадуров.

— Среднего роста. Приблизительно с вас. Но чуть потяжелее. Худое лицо, пышная борода.

Это чувство он передал ученикам.

— Великолепно! — воскликнул Понс. Строгое лицо его вдруг оживилось. — Он живет один?

Ведя в Реттийском Универмаге курс начальной военной подготовки, он неизменно, на самой первой лекции, задавал слушателям один и тот же вопрос:

Инспектор кивнул.

— Если боевая магия способна на такие подвиги, зачем нужны армии?

— Полагаю, что мы спасли ему жизнь своим своевременным появлением в доме.

Слушатели чесали в затылках и соображали.

— Значит, у вас есть доступ в его дом?

— Уходя, мы все заперли.

После неудачного покушения на жизнь Эдварда II боевой маг трона был вызван во дворец. Не сразу; пять месяцев спустя. Король на глазах у маршалов, сенешалей и камерариев облобызал Просперо, прижав спасителя к груди, после чего удалился с ним в отдельные покои. Где маг и узнал о депеше Совета Бескорыстных Заговорщиков. С одной стороны, приятно выяснить, что отныне король неприкосновенен для СоБеЗа, но, с другой стороны, раздражал сам факт интереса сих господ к августейшей особе. Уж лучше бы на короля посягнул очередной бастард, возжелав скипетра и державы. Хуже нет, чем бескорыстные поклонники чистого искусства…

— Умоляю, пришлите мне ключ, Джемисон, и описание внешности Обри. Рассчитываю получить их к вечеру. Полагаю, что времени у нас в обрез. Предоставьте мне три дня. В конце этого срока, возможно, окажется целесообразным провести тщательный обыск в его доме.

СоБеЗ был учрежден печально известным Нотацием Репатриантом, епископом секты хаотитов. Радикальное крыло хаотитов — так называемые братья-катакомбисты, к коим принадлежал Нотаций, — любую власть полагало результатом небесного произвола, плодом соития Отца-Хаоса с самим собой, отрицая логические предпосылки перемен. Стоило катакомбисту заикнуться, что владыка X — тиран и деспот, а посему замена его на милосердного реформатора желательна ради процветания страны, или что повелитель царства N — старый маразматик, а посему…

Джемисон несколько мгновений просто смотрел на него. Потом, с трудом сдержавшись, чтобы не обрушить град вопросов на Понса, кивнул:

Такого брата ждал карцер до полного осмысления.

— Через час здесь будет ключ вместе с фотографией Обри. Хотя я, возможно, и пожалею об этом!

Нотацием, прозванным меж хаотитами Внезапным, возглашалась доктрина «Беспорядочных связей». Согласно ее догмату, заговоры и покушения должны быть бессмысленны в сокровенной основе своей. Это благотворно влияет на карму владык и склоняет последних к растерянности в поступках, обновляя вечное звучание Хаоса в цитадели порядка. К концу жизни Нотаций, приор-мэтр Совета Бескорыстных Заговорщиков, впал в детство, сложил полномочия, отказался от заблуждений прошлого и покаялся, но было поздно.

Нахлобучив на голову котелок, он влез в рукава пальто и пожелал нам «доброго вечера».

Идея нашла сторонников.

— Признаюсь, — сказал я, — смысл этого письма остался скрытым от меня.

Неофит СоБеЗа пред лицом братьев торжественно отказывался от личных и государственных интересов. Учиняя заговоры и обустраивая покушения, он руководствовался полным отсутствием каких бы то ни было соображений, помимо чистой случайности выбора. Финансовые мотивы отрицались еще более категорически, чем прочие. В идеале заговор списывался жертвами и родственниками жертв на злую судьбу, невинных людей или природные катаклизмы. В зависимости от уровня и качества, а также количества проведенных актов бескорыстия член-заговорщик продвигался по иерархической лестнице Совета: от рядового кнехта до магистра, полного мэтра или даже приора, если повезет.

— Э, содержание его ясно, как день, всякому, кто не искал в нем загадок, — ответил Понс. — Автор этого послания заслуживает восхищения и пробуждает во мне интерес. Как и сам мистер Абрахам Обри. Надеюсь, он оправится от болезни, хотя его сердечный приступ способен помешать нашему маленькому расследованию.

— Конечно, поразившая его внезапная болезнь не может оказаться простым совпадением.

Кошмар правителей, Совет Бескорыстных Заговорщиков, как ни странно, вызывал в Их Величествах извращенный интерес. Говорят, на высочайших ассамблеях даже заключались пари: кто кого и когда? Опять же, став персоной нон грата после неудачного покушения, любой владыка вызывал зависть и уважение коллег.

Один Просперо Кольраун не видел в этом ничего хорошего.

— В столь маленькой записке не может быть ничего страшного. Как вы видели собственными глазами, она не подписана. Тем не менее готов присягнуть, — Обри сразу понял, кто послал ее. И он не рассчитывал когда-либо встретиться с этим человеком. Позвольте мне указать вам, что письмо это пришло из Принстона, местечка, где расположена Дартмурская тюрьма.

Любимчики судьбы долго не живут.

— Значит, оно было послано заключенным?

— Серафим озабочен, — без предисловий начал Эдвард II, когда они остались наедине. — Каземат-сыскари, телепни безногие, опоздали. Розыск не дал результатов. А после этой дурацкой депеши дело закрыто. Все вроде бы ясно, и лишь мы одни чувствуем себя как на иголках. Друг мой, короли ничего не смыслят в Высокой Науке. Но очень хочется знать: что на самом деле случилось в Филькином бору?

— Какого, например?

— По-моему, это достаточно здравое предположение, — сказал Понс.

— Понятия не имею, — чистосердечно ответил Просперо, развалясь в кресле. Один из немногих, он обладал редкой привилегией: сидеть и лежать в присутствии короля. — Стыдно признаться, государь, но у меня есть лишь слабое объяснение моих действий: интуиция. Надеюсь, Ваше Величество помнит, что матерью скромного Просперо Кольрауна была Хусская сивилла?

— Понятия не имею.

— Тогда я вынужден сказать нет.

— Но смысл его — если таковой вообще существует — мне недоступен.

Король усмехнулся, любуясь красотой собственных ногтей:

— Ты совершал когда-нибудь поступки похуже, чем все мы?

— Ни в коем случае.

— Разумеется, друг мой. Это ведь она предсказала падение династии Шлезвигов Гробокопателей и крах мятежа Эймунда Щербатый Топор? Великая женщина… И отца вашего, заклинателя ветров Авеля, мы чудесно помним. Милейший человек; жаль, что так рано вышел в отставку. Полагаю, это у вас наследственное: лучше всех в королевстве чуять, откуда ветер дует. Клянусь назойливостью нашей охраны, мы верим тебе без оговорок.

— Согласен. Но филолог способен разобраться и в нем, — он улыбнулся. — Но если оставить в стороне его смысл, можно установить несколько фактов. Автор, если его, возможно, не очень интересовали лингвистика и филология, был, во всяком случае, достаточно близко знаком с Обри, чтобы получить известное представление о предмете этих наук. И связь эта, предположительно, была прервана. Чем же, как не заключением в тюрьму нашего автора? Вполне возможно также, что разрыв между друзьями сопровождался ссорой, которая и объясняет то потрясение, которое испытал Обри, получив по почте это послание. Эти факты, сколь бы скудными ни казались, подталкивают к некоторым интересным размышлениям об истинной природе взаимоотношений между Абрахамом Обри, торговцем антиквариатом и любителем филологии, и неизвестным нам типом, который почти наверняка был арестован по воле короля.

— Тогда ты чист. — По безмятежному выражению лица Ральфа и тому глубокому вздоху, который он издал, глядя из дверного проема на ряды рабочих столов, можно было подумать, что он созерцает тучное пастбище и вдыхает воздух, наполненный ароматами цветущей бирючины, жимолости и непрекращающимся жужжанием бесчисленных буколических совокуплений. — Просто дух захватывает, — воскликнул он. — Двое-трое из наших самых надежных мозговых трестов утверждают, что если долго стоять вот в этих моих дверях, то рано или поздно можно увидеть президента. Хочешь подождать?

Голд подозрительно взглянул на него, снова испытывая сомнения в том, что он правильно понял своего друга-протестанта.

Маг взглядом переслал себе в рот ломтик инжира из вазочки. Тщательно прожевав, вытер губы платочком и продолжил:

Он пожал плечами:

— Мне нужно идти делать предложение Андреа.

— Однако не будем предаваться праздным размышлениям. Со временем мы проанализируем эту проблему целиком.

— Президент будет рад.

— В Филькином бору, после цепочки убийственных совпадений, не обнаружив вредоносной атаки в адрес Вашего Величества, я осмелился подумать: какого беса?! Извините за вежливость, это профессиональное. И стал искать защиту. Метод «от противного» противен по определению, но часто дает результаты. Вот и сейчас — я довольно быстро нашел, что искал. Мощнейшая «Trias Septem-Lumen»: ограда такого уровня ставится для обуздания демонов рангом не ниже Праздного Дракона! Вы будете смеяться, государь, но демона я учуять не смог.



Верный своему слову Джемисон прислал нам ключ от расположенного в Степни дома Обри вместе с фотографией этого человека, вне сомнения, сделанной кем-то из Скотленд-Ярда, так как она запечатлела его лежащим на больничной койке. Сразу же после их получения Понс погрузился в деловую активность. Он скрылся в своем кабинете и спустя полчаса вышел оттуда с бородой, кустистыми бровями и бакенбардами, делавшими его похожим на Обри.

— Ты предположил, что демон вызван для угрозы престолу Реттии?

НА ПРОТЯЖЕНИИ всего обеда Голд нервничал и испытывал легкое головокружение. Сохраняя внешнее спокойствие, он снова искусно внушал Андреа мысль о необходимости воздерживаться от обсуждения их отношений и частностей сексуальной близости с кем бы то ни было, а в особенности с кем-либо, вроде мисс Плам. Андреа слушала его с доверчивым восхищением, отчего он испытывал чувство собственной исключительности и некоторой тревоги. Он не привык к тому, что может оказывать такое гипнотическое воздействие на людей, перед которыми благоговеет.

— Пойдемте, Паркер. Начинается игра. Мистер Абрахам Обри возвращается домой.

Шотландская копчушка и литовский ржаной хлеб, которые он привез из Нью-Йорка, прошли хорошо, а Андреа обещала узнать у знакомых в министерстве торговли и сельского хозяйства, можно ли где-нибудь в мире достать арабский мокко, или его больше не производят. Арабский мокко он предпочитал французскому. Голд поставил последние тарелки в сушилку и перешел в гостиную, где Андреа полулежа ждала его на софе в позе, которая вызывала ассоциации с картиной и мраморной статуей, изображающей мадам Рекамье[87], — ее рука легко подпирала голову, а ее изящные, гибкие ноги покоились поверх подушек. И снова у него перехватило дыхание от бледно-лиловых лучиков, радиально исходящих из ясных, цвета морской волны колечек вокруг ее зрачков. У нее было самое красивое лицо из всех, что ему доводилось разглядывать, и он еще раз задал себе вопрос: почему на него время от времени находит такая скука. Ее пальцы нежно играли темными волосами сзади на его шее.

— Ничуть. Подпруга, хрыч, промах баронета… В сих мелочах напрочь отсутствует демоническое начало. Вызванный демон любого профиля должен войти с намеченной жертвой в непосредственный контакт, словно зверь с добычей. Поверьте мне на слово, Ваше Величество, и позвольте опустить специальные обоснования. А в нашем случае защита была, демон то ли был, то ли нет, а характер неприятностей с объектом и вовсе не поддавался классификации. Тогда я решил вызвать огонь на себя. Я еще никому этого не говорил, государь…

— Ральф считает, — сказал он, целуя ее, — что мы должны пожениться.

— Понс! Неужели вы собрались так просто войти в дом больного человека и занять его?

Смущенно откашлявшись, Просперо долго молчал.

Щеки у нее засверкали, вспыхнув от прихлынувшей к ним краски.

— Я тоже так думаю.

— Ах, Паркер, вы наделены сверхъестественной способностью читать мои мысли, — ответил Понс. — Быть может, в доме номер 7 она несколько ослабнет.

— Ваше Величество, все, что я сделал, — это четко обозначил свое присутствие и враждебные намерения. Мой ученик испортил дурным влиянием указанный ему район леса, а я имел честь накрыть упомянутую «Trias Septem-Lumen» ковровым заклятьем, сметающим защитные ограды. Если демон имел место, он освободился. Если там находились опытные маги, я самым недвусмысленным образом вмешался в чужое дело. Короче, я ждал ответного удара: демоны и мои коллеги в таких ситуациях удивительно единодушны. Они не прощают самовольного вмешательства. Но ответа не последовало, демон никак себя не проявил, маги-обузданты затаились… А вы, государь, благополучно вернулись в столицу. Победителей не судят.

— Он считает, что это будет хорошо для страны, — сказал Голд, залившись краской стеснения, которое, как он считал до сего момента, оставляет людей после четырнадцати и которое он, предпринимая спартанские усилия, пытался скрыть. — Понимаешь, я буду работать в правительстве. Теперь это уже абсолютно точно, хотя я и не уверен.

— А где находится дом? — спросил я, игнорируя выпад.

— Разумеется, друг мой! Кто же рискнет судить победителей! Их казнят без суда и следствия! — Эдвард II с доброжелательством подмигнул Кольрауну, переходя на «вы». — У нас к вам просьба, наш верный защитник. Если вы разузнаете какие-нибудь подробности об этом странном деле, ваш король всегда выкроит часок для увлекательной беседы. Надеюсь, мы поняли друг друга?

— Я всегда хотела выйти замуж за кого-нибудь, занимающего высокий пост в правительстве, — сказала Андреа. — За кого-нибудь, кем я восхищаюсь и кто захочет увидеть меня еще раз.

— На Олдерни Род, — прочитал он на присоединенной к ключу пластинке.

— Сегодня я получил большое повышение.

Кольраун еле удержался, чтоб не спросить: «Это приказ, государь?»

— Я бы сказал, что Степни — не слишком подходящее место для антикварной лавки.

— С какой должности?

— Не могу сказать, — таинственно сообщил он.

Он и так знал: это хуже, чем приказ. Это намек.

— Этот район обладает кое-какими достоинствами с точки зрения антиквара. Его часто посещают матросы, а море нередко оказывается источником разных диковинок, которые делец может продать с выгодой для себя.

— А что ты будешь делать?

— К сожалению, об этом я тоже не могу сказать.

Поначалу судьба благоволила к боевому магу. Довольно быстро, повертевшись в обществе друзей-чародеев, которое Просперо ласково именовал «террариумом», он вышел на приват-демонолога Матиаса Кручека, доцента Реттийского Универмага. Фундаменталист и книжник, автор многих спорных теорий, доцент Матиас никак не мог иметь отношения к досадной охоте, — но в случайном разговоре он обронил важную информацию. Его близкий друг, практикующий охотник на демонов Фортунат Цвях, незадолго до казуса в Филькином бору делал запрос на членство в СоБеЗе.

— Если Обри обслуживает здесь клиентуру из числа мореходов, вполне возможно, что он имеет внушительный доход, торгуя предметами, в отношении которых никто не станет задавать неприятных вопросов. Но пойдемте. Мы придем туда открыто. Я надеюсь… я рассчитываю, что нас увидят.

— Спорим, угадаю, — сказала, дразнясь, Андреа и принялась щекотать его. — Представитель?

— Что могло привлечь столь опытного практика в этой бессмысленной организации? — изумился Просперо, делая вид, что интерес его чисто академический. Не было никаких гарантий, что именно мастер Фортунат злоумышлял на короля прошлой осенью. Но боевой маг хорошо знал талант прославленного охотника.

— Ну, уж нет, — без ложной скромности ответил Голд, одновременно с ней давясь от смеха. Они оба валяли дурака. — Я уже переведен много выше.

Мы сели на поезд подземки в Паддингтоне, потом сделали пересадку в Финчбурге и через полчаса оказались на станции Степни, что на линии Мидленд, До Олдерни Род от станции идти было недолго, и мы проделали весь путь пешком — по каким-то сомнительным улочкам, часто плохо освещенным, и населенным самыми разнообразными представителями человеческой породы, которые можно отыскать в Лондоне.

«Trias Septem-Lumen» могли поставить единицы. Доцент Матиас пожал плечами:

— Источник? — Она с азартом поддерживала игру. — Выше, чем официальный представитель? — продолжала она в ответ на отрицательный жест Голда. — Ну, тогда я не знаю, — сказала она, вдруг посерьезнев. — Председатель Объединенного комитета начальников штабов? Государственный секретарь? Генеральный прокурор? Председатель Верховного суда?

Дом, когда мы, наконец, добрались до него, оказался самым обычным — не потрепанным, как некоторые из соседних строений, но и не ласкающим взгляд, — чего, собственно и следовало ожидать. Слабо освещенный с улицы, он словно прятался в облаке тайны, которую лишь подчеркивали прикрытые ставнями окна. Понс сразу же направился к крытому входу, извлек присланный Джемисоном ключ, и вошел внутрь. Обнаружив выключатель, он щелкнул им.

Голд приложил палец к ее губам.

— Мне сложно понять мотивы почтенного Цвяха.

— Очень близко, дорогая, — твердо сказал он ей. — Но это должно оставаться в тайне. И я думаю, мы можем начать думать о свадьбе. Я чувствую, мы как бы всегда этого хотели. Я знаю, у меня от тебя всегда голова кружилась.

Неяркий свет лампы высветил совсем другой мир, чем остался снаружи, — мир диковинок и курьезов, старой мебели, стеклянной посуды, резьбы — самого разнообразного антикварного товара, расставленного на особых полках и столах посреди обыкновенной мебели, которой повседневно пользовался Обри, в причудливой комнате, из которой на второй этаж вела узкая лестница. Книги, художественные сокровища, произведения ремесленников, наделенные каждое особой долей обаяния старины, жили собственной жизнью при свете лампы.

— Ты такой смешной.

— Но вы же друзья с младых ногтей!

— Блаженство! — в экстазе воскликнул он, когда понял, что его предложение принято. — Такого я еще не испытывал.

— Обри должен быть состоятельным человеком, — заметил я.

Итак, все было решено. Оба приняли как должное, резюмировал позднее Голд, что он так или иначе расстанется с Белл, потому что никто из них не обмолвился о ней ни словом.

— Совершенно верно. Тем не менее… Понимаете, у меня беда. Мой сын… малыш Янош… Он тяжко болен.

Позднее, лежа в постели, она сказала:

— Если измерять состояние в количестве вещей, — согласился Понс. — Но я в данном случае не предлагаю составлять опись. Нам необходимо отыскать себе место, где можно провести ночь.

— Можешь этого не делать. Я почти никогда не кончаю.

— Вы обращались к лекарям? К коллегам по Высокой Науке?

По всем мыслимым стандартам она была совершенством.

— Конечно же не здесь! — воскликнул я.



— Спасибо за заботу, коллега Просперо. Но это пустая трата времени. Болезнь моего сына иного рода. Она неизлечима.

ДОМА Голд стал раскручивать этот предмет постепенно. Процедура ухода от жены нагоняла на него страх, но у него было значительное преимущество — его студия, куда он мог переехать с минимумом неудобств для себя.

— А где еще? Роль требует своего, — возразил Понс, усмехаясь.

— Тогда при чем здесь Фортунат Цвях? Он ведь охотник на демонов, а не кудесник-медикус?

— Я снова был у доктора, у психиатра, — уклончиво начал он. — По поводу переутомления.

— Да? — сказала Белл.

Поверхностный осмотр дома позволил нам обнаружить спальню на втором этаже и маленький альков на первом, явно использовавшийся Обри для собственного ночлега. В нем находилась кровать со сложенным в ногах постельным бельем и царил порядок — в той же мере, в какой его не было в остальных частях дома.

— Фарт обожал малютку Яноша. С рождения. Знаете, это звучит бредом, но однажды он сказал… Нет, я отказываюсь повторить!

— У меня сейчас большие нагрузки — преподавание, мои книги и вся моя работа в Вашингтоне.

— Ты мне говорил об этом всего пару дней назад.

— Полно, мастер Матиас! Здесь все свои!

— Паркер, вам будет удобно здесь. Ночевать одетыми нам с вами не впервой.

— Видишь, какие у меня провалы в памяти? Он мне настоятельно рекомендует пожить где-нибудь одному какое-то время, чтобы поправить нервы.

— Конечно, — сказала Белл.

— Он сказал, что Совет Бескорыстных Заговорщиков для него — еще одна ступень к излечению моего сына. Что именно бессмысленность СоБеЗа — ключ к успеху.

— А где расположитесь вы?

— Понимаешь, отпуск сейчас я не могу взять. И он предложил мне ночевать в моей студии, когда я в Нью-Йорке, одну ночь в неделю, может быть, две, ну, как бы жить там три-четыре дня в неделю, пока я как бы не поправлю нервы.

— Хорошо, — сказала Белл.

— Я займу глубокое кресло в центральной комнате.

Просперо Кольраун тогда не знал, что история заглохнет на много лет, прежде чем Андреа Мускулюс свяжется с ним из Ятрицы, уставясь в кружку пива. Не подозревал он и того, что в конце связи, доверив малефику известные подробности, рекомендует ученику разузнать все обстоятельства давнего дела, какие окажутся в радиусе досягаемости. Но с важным условием — без отрыва от основной работы.

— Белл, ты понимаешь? Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— Конечно, — сказала Белл.

После чего боевой маг пнул лярва-питуха, допил из чужой кружки остаток пива и погрузился в дурные размышления.

— Понс, вы ожидаете гостей?

— У меня по ночам столько раз возникает желание встать и начать печатать, а мне не всегда удобно делать это здесь.

Конец связи.

— Пока я в этом не слишком уверен. Посмотрим, чем закончится завтрашнее приключение.

— Хорошо.

С этими словами он оставил меня в алькове. Устроившись на ложе, я постарался расслабиться, а Понс еще некоторое время расхаживал по дому, выдвигал ящики, открывал и закрывал дверцы шкафов… Наконец я погрузился в беспокойный сон.

Дальше придется связывать концы по новой.

Натолкнувшись на такое непротивление, его решимость ослабела. При мысли, что ей может быть это безразлично, он испытал меланхолическое разочарование.

Дневной свет некоей радугой играл за закрытыми ставнями окон, когда Понс разбудил меня.

— Так что, — объяснил он со скорбным першением в горле, — мы какое-то время поживем порознь. Отдельно. Как бы сами по себе. — Она ничего не ответила. — Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Времени нам хватит в обрез, чтобы отыскать какой-нибудь еды и добраться до Кингз Кросс[1], чтобы сесть на идущий до Линкольна поезд.

— По крайней мере, пока я не поправлю нервишки.

— И сколько, — спросила Белл, — ты будешь поправлять нервишки?

Спустив ноги на пол, я увидел в его руке прочный рюкзак, нагруженный какими-то тяжелыми предметами. Зная его привычку отмахиваться от расспросов, я не стал интересоваться тем, что в нем находится, но отметил, что форма предметов предполагает металл.

— Этого никто не знает.

Мы осторожно покинули дом тем же путем, которым и попали в него. Понс не спешил уходить от двери и, наконец спустившись на улицу, постоял, оглядывая дом сверху донизу и как бы гордясь своим маскарадным костюмом, что подтвердило уже сложившееся у меня мнение, что мой компаньон испытывает особенную, я даже сказал бы, детскую страсть ко всякого рода переодеваниям, что безусловно вносило достаточно красочную нотку в драматический интеграл его натуры.

— Как ты думаешь, — спросила Белл, — ты сможешь поправить нервишки к юбилею твоего отца в следующую пятницу?

— Можно еще свистнуть в свисток, чтобы привлечь к нам внимание соседей, — сухо предложил я.

CAPUT IV

— Да, конечно, — Голд согласился пойти ей навстречу с отважной готовностью, не очень вязавшейся с тем неврастеническим состоянием, которое он только что описывал. — Я по-прежнему буду часто приезжать сюда на обед и за почтой, почистить костюмы и забрать стиранное белье. Мне для Вашингтона понадобятся мои старые темные костюмы и кой-какие из тех старых белых рубашек.

— Иначе он захочет подольше остаться в Нью-Йорке, чтобы помочь тебе поправить нервишки.

— Пусть нас видят те, кому это нужно, однако свистки и клаксоны в данном случае излишни, — возразил Понс.

«Жизнь мага хороша собой: тернистый путь, суровый бой — чего и вам желаем…»

— Я буду много времени проводить в Вашингтоне.

И с этими словами мы отправились вдоль по улице.

— Он и в Вашингтон захочет поехать, чтобы помочь тебе поправить нервишки.

Вот так, значит. Как в популярном лэ Томаса Биннори: «Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». Причем не в ущерб основной работе. При мысли об «основной работе» у Мускулюса заболел зуб: в качестве напоминания. Морщась, Андреа осторожно, чтоб не порвать, потянул за нити дозорной паутины. Линька задерживается, «ледяной дом» стоит… Что ж, на время сменим квалификацию: из малефиков в сыскари.

— Я буду на юбилее, — сказал Голд, — и буду приходить куда нужно, пока они не уедут. Белл, ты уверена, что не возражаешь?

В середине утра мы уже ехали на поезде, совершавшем трехчасовой рейс до Линкольна через Грантем.

Прав был ланд-майор: колдовское дело — не сахар! Щелкнув пальцами, он подозвал смазливую подавальщицу. Расплатившись, демонстративно подбросил на ладони серебряный шмон.

— Почему я должна возражать?

— Потому что я почти каждый вечер буду у себя в студии и буду редко ночевать здесь. Иногда я буду отсутствовать целые уик-энды.

— Как мне найти ведьму Мэлис, голубушка?

— Как я слышал, вы вчера предприняли маленький обыск, — заметил я после того, как поезд оставил Лондон и покатил по сельским просторам, расположенным к западу от него. — Что вы искали?

— По правде говоря, — сказала Белл, — если бы ты мне не сказал, я, может быть, и не заметила бы.

— Не заметила бы?

— А вы, сударь, спуститесь к Ляпуни. И по бережку, во-он туда, — девица указала пальчиком вниз по течению речки, невидимой за домами. — Сперва излучина, после мостик встанет. Красивый, с перильцами. Только вам на ту сторону не надо. Минуете мостик и шагайте себе дальше. Первый дом, какой за мостом увидите, — ведьмин и есть. Легких вам ножек, сударь!

— Кое-какие предметы, по моему мнению, необходимые нам в сегодняшней поездке. И в процессе осмотра дома я выяснил, что Обри родился в Стоу и переехал оттуда в Лондон. Предположительно, расположенная возле Стоу ферма, которая принадлежит ему, была местом рождения этого джентльмена и досталась ему от родителей, — глаза его блеснули. — Если судить по разнообразию вещей, Обри принадлежит к тем, кто предпочитает часть целому.

— Ведь ты живешь так уже не первый год.



Объясняя дорогу — подробно, как несмысленышу, — красотка старательно глядела мимо денежки. Шмон ее не интересовал. Просто решила помочь человеку. По доброте душевной. Естественно, бескорыстие и отзывчивость были соответствующим образом вознаграждены. Раскланявшись с девицей, Мускулюс двинулся в указанном направлении. За спиной стихали хохот, крики, отчаянный визг поросят и могучий, оперный бас китовраса.

Дальнейших подробностей Понс меня не удостоил.

ДОЧЬ Голда, хотя ей и исполнилось всего лишь двенадцать, была не столь легковерна, она чувствовала: что-то происходит.

— Ты переезжаешь, да? — сказала она с проницательностью, редкой для столь юных лет.

Через три часа, сойдя с поезда в Линкольне, мы пересели на поезд Донкастерской линии, чтобы совершить непродолжительную поездку до Стоу Парка, после чего нам пришлось идти две мили до деревушки Стоу пешком.

По мере приближения к Ляпуни город постепенно сходил на нет, без какой-либо четкой границы. Можно было бы счесть таким рубежом саму речку, но — весьма и весьма условно. Каменные дома с крышами из черепицы горбились, приседали, жались к земле, словно под гнетом незримой длани великана Прессикаэля. Пошли бревенчатые избы, хижины, хибары и развалюхи. В брусчатке мостовой сперва объявились выбоины, затем — изрядные прорехи. В конце концов, улица ударилась оземь и превратилась в ухабистый проселок, заросший по обочинам пыльным лопухом и лакримозой с мясистыми, сочными листьями.

— Нет, не переезжаю. — Услышав ее презрительный смешок, он скорчил ей гримасу. — Я просто упаковываю вещи, которые мне понадобятся в студии для работы и которые мне будут нужны в Вашингтоне.

— Не вешай мне эту лапшу, — сказала Дина. — Ты разводишься.

Сельская местность была в самом цвету, и сады и зеленые изгороди пестрели самыми разнообразными бутонами и лепестками. Заливались песнями жаворонки и зяблики, а утренний туман, уступив натиску солнца, растворился в небесах. В тенистых местах траву и листья еще покрывала необильная роса, и все вокруг словно светилось неким зеленым и радостным светом. Понс, как я отметил, явно никуда не спешил. Время близилось к полудню, поскольку поездка из Донкастера заняла всего двадцать минут. Он в основном молчал, если не считать короткого комментария по поводу находящегося в Стоу старинного норманнского храма, возвышавшегося впереди.

За кустами лисотрава сверкнула зеленоватая гладь реки. Вскоре обнаружилась тропинка, ведущая вдоль берега. Миновав рыбацкие мостки, обманщица-тропа вероломно нырнула в салатные дебри. Согнувшись в три погибели, Андреа топал по тоннелю из переплетенных над головой побегов и тихо ругался. А когда, наконец, смог выпрямить спину, сразу понял, что попал в театр боевых действий. Причем не на галерку и даже не в партер, а прямиком на самую что ни на есть авансцену.

— Маленьким девочкам не следует так разговаривать.

— И тебе наплевать, что будет со мной?

— Лучше не подходите. Убью, — мрачно пообещал герой, прижавшись спиной к иве-лозянице.

— Жаль, что нам не хватит времени, чтобы осмотреть его, — сказал Понс. — Мы не сумеем вернуться в Линкольн, чтобы успеть на отходящий в 2:10 поезд, но на 4:40 должны попасть. Последний поезд отходит после шести.

— Да.

— Зачем вы меня тогда родили, если я была вам не нужна?

Почти сразу же за церковью Понс свернул в проулок и остановился перед одноэтажным фермерским домом, за которым располагалось несколько сараев и амбаров. Некоторое время мгновений он молча изучал сцену.

Роль героя исполнял знакомый Мускулюсу актер: парень-дурачок, любитель детских игр, фальшивой магии и таинственных плюшек. Сейчас парнишка нисколько не походил на блаженного: в руках он сжимал увесистую корягу, готовый без колебаний пустить ее в ход. К парню жался мальчик лет пяти, в подражание старшему выставив перед собой ореховый прутик. Малыш был изрядно напуган, но настроен не менее решительно, чем старший приятель. Бледное лицо, глазенки отчаянно округлились — и в то же время губы плотно, по-взрослому сжаты. Зареветь? — разве что зареветь бычком, кидаясь в бой.

— Кто же знал, что это будешь ты?

Сейчас малыш очень напоминал Леонарда Швеллера, каким кожевник был до болезни жены.

— Наверное, нужное нам место расположено за этими домами, которые скроют нас, — заметил он наконец, — Обри наверняка сдает ферму арендатору.

— Это что еще значит?

— Спроси кого-нибудь другого.

Мы уже шли мимо строений фермы.

К герою с дитятей медленно приближались трое злодеев. Один знакомый: Якоб Гонзалка, архивариус магистрата. Несчастный отец, чья дочь пропала без вести. В руках архивариус неумело сжимал короткий плотницкий топор. С ним — еще двое. Угрюмый, наголо бритый детина: холщовая рубаха-распашонка, волосатая грудь, в руке — мясницкий нож-секач. И жилистый дядька; кусты бровей, вислые усы с проседью. Из «подстреленных» рукавов кожуха нелепо торчат лапы-грабли; пальцы до белизны в костяшках сжали суковатое полено.

— Ну, ты и тип.

— Делай уроки или иди погуляй на улицу.

— Что мы ищем? — спросил я наконец.

— Слыхал, Мятлик? Это мы, значитца, не подходим. Это он нас, значитца, убивать будет. Поговори мне, сучонок! Куда Якоба дочку дел, паскуда?!

— У тебя другая женщина, да? Я же вижу. Ты, наверно, думаешь, что хочешь на ней жениться, да?

— В этом нет ни слова правды, — сказал Голд.

— Небольшой пруд или ручей, возле которого находятся розовые кусты и пчелиные ульи, — причем посреди пастбища или небольшого поля. Скорее всего, пастбища. — Он указал налево. — А вот, смею заметить, и наш пруд.

— Скажет он, все скажет, Клаус. Ты справа заходи, а я слева. А ты, Якоб, посередке, у тебя топор.

— Враки. Я знаю, ты всю мою жизнь трахал других теток. Ты думаешь, я не вижу, что происходит вокруг? Мог бы и сам мне рассказать. Я имею право знать. Я все равно узна́ю.

Понс свернул с проулка.

— Мальца Шишкиного не зацепите! Шишмарь задавит опосля…

— Не лезь не в свое дело.

— Что, тоже свести хотел, гаденыш?

Перед нами раскинулось небольшое пастбище, посреди которого были заметны только круглые крышки ульев да четыре рядом стоящих дерева и кусты роз. Почва уходила от нас небольшим уклоном, возможно, что внизу действительно находился пруд, на что намекал и узкий ручей, вольно петляющий по полю.

— А мне как быть? Приезжать к тебе в гости на уикэнды?

— Даже и звонить не думай.

Архивариус шел молча.

Мы вскоре добрались до места, о котором и говорил Понс: кусты, действительно оказавшиеся розовыми, окружали четыре улья. Понс опустил на землю рюкзак и на мгновение замер, потирая руки и поблескивая глазами.

— Ты блядун. Нужно мне начать ходить к психоаналитику, чтобы тебе навредить. Из школы меня выпрут. Я из тебя всё до последнего цента вытяну.

— Будешь ходить в бесплатную клинику, — сказал Голд, у которого вдруг защемило сердце, потому что Дина обычно выполняла свои угрозы. — На один прием в неделю. В группе.

— Ну, давайте разом…

— А вот, Паркер, и нужный нам пихтль земли, он же пиккель или пиддль, если вам угодно. Пингвид пихтль… так он выразился. Английский язык — язык благородный и выразительный. Как жаль, что множество превосходных и точных слов уже канули в забвение.

— Надеюсь, она наградит тебя сифилисом и триппером.

— Великолепно! — сказал я не без ехидцы. — А что же, ради бога, скажите, навело вас на мысль об ульях и розовых кустах?

Мускулюс хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

— Подотри задницу, паршивка.



— Еще одно из этих превосходных слов, мой дорогой друг, — родомель. Слово это, если я не ошибаюсь, означает смесь меда и сока, выжатого из розовых лепестков. Слово поэта или филолога. Не сомневаюсь в том, что Обри сразу же понял его, — он нагнулся к своему рюкзаку. — А теперь попробуем побарахтаться и поковыряться возле этой самой родомели.

— Эй, судари мои! Помощь не требуется?

ОТДЕЛАВШИСЬ от Белл и полностью обговорив все дела с дочерью, Голд решил остаться на обед и на ночь. Дома он чувствовал себя уютнее, чем в студии, где по ночам у живших по соседству гаитянских шлюх грохотала адская музыка, свободно проникавшая сквозь стены, словно перегородки были бумажными.



Вся компания уставилась на единственного зрителя, словно это был король Реттии в блеске и славе.

Первым делом он извлек из рюкзака пару высоких сапог, снял туфли и натянул рабочую обувь. После он достал составной стержень и собрал его.

ПЕДАНТИЧНО сверившись с наручными часами, Голд, раздуваясь от растущего чувства сановного величия и преисполненный предвкушением заманчивых перспектив на будущее, брезгливо миновал захудалую приемную редакции и, осторожно ступая на скрипучие половицы между грозившими обвалиться кипами нераспроданных и возвращенных журналов, начал пробираться по коридору в самый дальний угол, к кабинету, который по убогости, неряшливости и затхлости не мог сравниться ни с одним из тех, что он повидал. Худшего он и представить себе не мог. Старая перьевая метелка, словно только что вынутая из помойного ведра или извлеченная из покинутого трущобного жилища, лежала на вершине стопки изрезанных и пожелтевших от времени листов Нью-Йорк Таймс Мэгазин, откуда Либерман постоянно воровал большинство из своих новых редакторских идей.

— Иди-ка, мил-человек, куда шел. Сами справимся.

— Итак, — заметил я, глядя на него. — Барахтаться в данном случае означает ходить по грязи или топи.

— Я пользуюсь ею для чистки, — извинился Либерман.

— А я не у вас спрашивал, уважаемые. Слышишь, парень? Помощь нужна?

— Великолепно, Паркер. Но мы этим не ограничимся.

— Для чистки? — повторил Голд ледяным тоном, призванным возвести между ними непреодолимую преграду шириной не менее вытянутой руки. — Как тебе удается найти для чистки что-то грязнее этого? — Он не мог припомнить, когда получал такое огромное удовольствие от разницы в их положении, кроме того давнего счастливого случая, когда Либерману за одну неделю отказали подряд в стипендии Родса[88], стипендии Фулбрайта[89], гранте Гуггенхейма[90] и библиотечном абонементе. — Выкини ее отсюда к черту, если хочешь, чтобы я здесь сел и что-то подписал.

Либерман, ревниво реагировавший на восходящую звезду Голда, произвел на свет еще одно из своих воззваний. Голд прочел:

Хотя оружия Мускулюс не носил, выглядел он внушительно и прекрасно знал это. Бойцы из троицы аховые, глядишь, призадумаются.

Он направился в самую грязь и начал прощупывать ее стержнем, уходившим в отдельных местах фута на два. Занятию этому он посвятил минут десять, после чего щуп наткнулся на какой-то предмет. Он оставил его воткнутым в грязь, вернулся к рюкзаку за разборной лопатой и немедленно начал копать возле стержня.


ПРИЗЫВАЮ ПОКОНЧИТЬ С КОММУНИСТИЧЕСКИМ ПРАВЛЕНИЕМ В АЛБАНИИ.


— Как видишь, — сказал Либерман, — я позволяю некоторым из моих коллег, числящих себя интеллигенцией, вместе со мной субсидировать это воззвание. Мы хотим по пятьдесят долларов с каждого подписавшего, чтобы разместить рекламу в самых влиятельных изданиях мира, включая мое. Мы планируем собрать подписи тысячи известных людей, и я решил позволить тебе быть среди них. Я лично гарантирую участие пяти сотен.

— Смотрите по сторонам на случай появления незнакомцев, — предупредил меня Понс.

— Я тебя видел, — заявил вдруг архивариус, удобней перехватив топорик. — В «Хромом Мельнике». Думаешь, если с Намюром пил, так теперь у Нижней Мамы в кумовьях?!

— Сколько у тебя есть сейчас?

— Там, позади нас, по ту сторону проулка, стоит какой-то фермер.

— Ни одного. — Далее в его воззвании шел такой текст:

— Они заодно! — крикнул бритоголовый Клаус. — Рви ноготь, заодно! Шайка! Вместе детей сводят…


МЫ ТРЕБУЕМ
1. ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДЕМОКРАТИИ В АЛБАНИИ.
2. СВОБОДЫ ПРЕССЫ В АЛБАНИИ.
3. РЕЛИГИОЗНОЙ ТЕРПИМОСТИ ПО ОТНОШЕНИЮ К АЛБАНСКОМУ НАРОДУ.
МЫ НЕ ПОЗВОЛИМ, ЧТОБЫ ОТ НАШИХ ТРЕБОВАНИЙ ОТМАХНУЛИСЬ!!!!!!


— Местный житель. За нами следили — и вчера, когда мы пришли в дом Обри, и сегодня, когда мы его оставляли. Нас провожали и до Кингз Кросса.

— Мы сейчас всю шайку-лейку… Якоб, иди первым, у тебя топор!..

Дальше Голд читать не стал.

— Я никого не видел.

— Корягу дать? — весело поинтересовался от дерева паренек. Он то ли и вправду ни капельки не боялся, то ли осмелел с перепугу. — Тут еще одна валяется. Мы спина к спине у мачты, против тысячи вдвоем!

— Я не подпишу этого.

— А я?! — пискнул малыш.

— Это потому, что вы и не приглядывались. Я ожидал появления незнакомца. Он отстал от нас возле Кингз Кросса. Я бы сказал, что он ждет нас на Олдерни Род, приглядывая за домом Обри.

— А пятьдесят долларов дашь?

— Я и пятидесяти центов не дам. С тех пор как я стал неоконсерватором, прогрессистом-прагматиком, обеспокоенным демократом, выступающим за коалицию демократического большинства, либеральным реакционером и просвещенным республиканцем, я больше не плачу денег из своего кармана для рекламы своих политических принципов. И ты тоже.

— Втроем! Ну конечно же, втроем! Становитесь рядом, мастер Андреа! А лучше заколдуйте их к песьим шлепам! Колдун вы или кто?!

Говоря это, Понс не прекращал работы. Наконец, он издал возглас удовлетворения и принялся окапывать какой-то предмет, а потом осторожно подцепил его лопатой. Извлеченный на свет предмет этот показался мне свертком, обернутым кожей, изрядно пострадавший в результате пребывания в сырой земле.