– Ты маленькая богиня!

Пятерка Кубков[41]

– А вот и мы, – миссис Парк поставила поднос с кофе и маленькими миндальными пряниками на столик у лестницы. Момент был упущен.

– Чтобы не мешать собирать пазл, – объяснила она. – А где Милтон?

– Ушел к себе, – сказала Сабина. – Молли, у вас есть сахар?

Миссис Парк отправилась за сахарницей, а Сабина, достав из кармана фляжку, одарила Блю дьявольской усмешкой.

– Не желаешь кофе по-ирландски? – Она плеснула виски себе в чашку, затем в чашку Блю, прежде чем та успела сказать, что она не пьет и что у нее болит голова.

– Сегодня вечер субботы. – Сабина подмигнула и подавила улыбку, поскольку вернулась миссис Парк с сахарницей.

Блю захотелось не трогать разбавленный спиртным кофе и взять другую чашку, однако в этом случае виски досталось бы миссис Парк.

– Нерафинированный тростниковый, вы не против? – спросила Молли.

Блю напомнила себе, что все они взрослые люди. Наводнение положило конец пансионату; теперь не осталось никаких причин, почему Сабина не может насладиться алкоголем. Как и Блю, раз уж об этом зашла речь.

Кофе наполнил ее рот резким сладким теплом, горло обожгло алкоголем. Сабина наблюдала за ней, глядя поверх своей чашки. Затем все вернулись к пазлу, а когда миссис Парк, извинившись, отправилась помогать мужу с ужином, Сабина плеснула еще виски им в чашки.

Блю вызвалась добавить кучку Милтона к своей. Она по очереди потрогала каждую деталь, но ничего не почувствовала – лишь онемение, вызванное спиртным, и легкую тень отчаяния. Своего собственного или принадлежащего Милтону – она не смогла определить.

Головокружение усилилось, когда Джошуа Парк окликнул их, приглашая на кухню. Блю испытала облегчение от возможности наполнить желудок едой. Она забыла про странные видения, забыла про сломавшуюся машину, про открытые двери, разлившийся ручей, про страх никогда больше не вернуться к себе домой…

Вместо этого Блю видела изгибы тела Сабины под джемпером и джинсами. Видела материнскую доброту в глазах миссис Парк, слышала веселые нотки в баритоне мистера Парка, улавливала борьбу в каждом вдохе Милтона и испытывала к нему сочувствие. Захватив чашку с кофе на кухню, Блю допила остатки, когда все сели за стол. Ее больше не волновали правила – никакие правила.

На столе гордо стояла бутылка белого вина, и Джошуа Парк наполнил бокал жене.

– Ты можешь устроить себе вечер отдыха, – сказал он, после чего налил вина всем, и даже Милтон немного приободрился.

Виски и вино развязали Сабине язык. Она показала себя великолепной рассказчицей, смешила всех анекдотами, а когда все поели и миссис Парк поставила на стол блюдо с пудингом, мистер Парк, использовав кулак в качестве молотка, встал с места.

– Сегодня субботний вечер, нас затопило, работа пансионата приостановлена, – открыв дверь в кладовку рядом с сейфом, он указал на буфет в глубине, заставленный, помимо всего прочего, бутылками вина, – и к пудингу предлагается десертное вино!

– Оно же для особых случаев… – начала было миссис Парк.

– А это разве не особый случай?

– Это же для Пасхи…

– До Пасхи еще целый месяц; мы купим новую бутылку.

– Всего одну, и в маленькие бокалы…

– В огромные бокалы, – возразил мистер Парк, полностью разлив бутылку на пятерых.

Напряжение вытекало из тела Блю подобно древесному соку. Золотисто-янтарное вино оказалось сладким и божественно вкусным; оно растопило остатки ее беспокойства. Миссис Парк явно было не по себе, но даже она вынуждена была улыбнуться, когда Сабина предложила отправиться к камину слушать музыку, заявив, что Молли Парк, глава пансионата и потрясающая хозяйка, возьмет на себя роль маэстро.

Из буфета извлекли еще одну бутылку вина. Блю поразилась, как легко был отброшен запрет на спиртное.

Когда все устроились перед камином, мистер Парк рассказал о том, как работал в хлебопекарной мануфактуре, как пытался стать бизнесменом, а затем миссис Парк включила акустическую систему. Она выбрала мягкий, мелодичный джаз, музыку, так резко контрастирующую с рассказами мистера Парка о своих коллегах, которые по вечерам спускали все деньги в стриптиз-клубах Бирмингема, которые по четвергам напивались так, что утром на следующий день заявлялись на работу все еще пьяными.

– Мистер Парк, а вы тогда были ангелом? – подняв бровь, спросила Сабина.

– Подобный образ жизни меня не интересовал, – ответил мистер Парк. – У меня хватило ума понять, как вести эту игру и когда из нее выйти.

– Вы не присоединялись к своим коллегам? – продолжала Сабина.

– Я без сожаления провожал их копать себе преждевременную могилу. – Залпом осушив бокал, мистер Парк открутил пробку с новой бутылки. – Я усвоил, что не всегда разумно следовать за другими. Иногда лучше прокладывать свой собственный путь.

– Наверное, вы трудились очень усердно, – заметила Сабина.

– Я трудился усердно, чтобы добиться желаемого, – ответил мистер Парк, а его жена удивила всех, забрав у него бутылку и наполнив всем бокалы до краев.

В камин отправилось еще одно полено.

Снова была принесена банка с шоколадными конфетами.

Один только Милтон хранил молчание, уронив подбородок на грудь так, словно он заснул. Дважды Блю замечала, как он моргал и что-то бормотал себе под нос. Она поняла, что он внимательно все слушает.

Сабина расслабленно развалилась в кресле, бокал на высокой ножке у нее в руке смотрелся как естественное продолжение тела.

– Ты всегда жила в Блэкпуле? – Из-за своего акцента она растянула последнее слово, отчего оно прозвучало необычно.

Бокал вина был у Блю уже пятым. Она наслаждалась тем, что сидела в мягком кресле. Наслаждалась тем, что находилась рядом с этой женщиной, первым человеком за долгое время, с которым, как ей казалось, она могла подружиться.

– Я родилась в Престоне. А ты когда переехала в Лондон?

– Когда мне было уже за двадцать. Чем ты занималась до того, как устроилась в хоспис?

– Работала на складе. А ты где работала перед тем, как стала аналитиком?

– Я всегда была аналитиком. У меня диплом по вычислительной технике. А ты училась в университете?

– Нет. Ты где училась?

– В Мюнхене. А в какую школу ты ходила?

– Я не ходила в школу, – не задумываясь, ответила Блю и почувствовала, как у нее в желудке перевернулись вино, виски и ризотто. Ей захотелось отозвать ответ, однако Сабина уже вопросительно склонила голову набок.

– Ты обучалась на дому?

– Ага.

– Должно быть, мать занимала в твоей жизни большое место, – сказала Сабина, а Блю подумала, что вряд ли сможет описать, какое огромное место занимала в ее жизни Бриджет Форд. – У тебя есть братья и сестры?

– Я с ними больше не общаюсь, – покачала головой Блю.

– Значит, вы жили вдвоем с матерью?

– Да, после смерти отца. – И это действительно было так. Целых несколько лет после того, как Девлина сразил инфаркт. Они с матерью вдвоем, в том доме. Они вместе ездили на выступления, вместе селились в дешевых гостиницах, стояли на сцене, держась за руки… До того вечера, когда тот мужчина схватил Блю за горло.

– Расскажи мне про Германию. Ты по ней скучаешь? – И, положив щеку на подголовник, Блю стала слушать рассказ Сабины про то, как та росла, ссорилась со своими братьями и сестрами, убегала из дома и возвращалась назад, как поступила в университет и впервые в жизни заскучала по дому. Она чувствовала, какое для Сабины облегчение говорить о чем-то другом, не о своей утрате, видела, как расслабилось ее лицо, разгладились складки на лбу, а морщинки в уголках глаз становились глубже с каждой новой улыбкой. Когда Сабина рассказывала о семье, ее акцент усиливался; когда она заговаривала о работе, в ее голосе появлялись легкие гнусавые нотки Лондона.

Блю представила себе карты Сабины, как когда-то давно представляла себе карты соседских детей. Перетасовать колоду и протянуть ее ей, ощутить легкое прикосновение кончиков ее пальцев, почувствовать поток ее энергии. «Ты была бы Верховной жрицей, – подумала Блю. – Ты была бы Королевой Кубков».

С последней каплей вина опьянение сразило ее, и она откинулась на спинку кресла.

– Ты прекрасная слушательница, – сказала Сабина, зеркаля ее позу.

– Господи, – зевнул мистер Парк, – уже почти полночь!

– Кто-нибудь хочет какао? – слегка заплетаясь языком, спросила миссис Парк. Щеки у нее горели огнем, как и нос, волосы растрепались.

– Ох уж ты со своим какао! – Мистер Парк поцеловал жену в макушку, и Блю увидела это сквозь туман алкоголя, сквозь марево огня. На нее накатилась меланхолия при мысли о матери и о том, какое горе обрушилось на Бриджет, когда умер Девлин.

– Я бы не отказалась, – сказала Сабина, – как и Блю.

– Вот как? – рассмеялась Блю.

– Да, это полезно для души.

– Чудесно, просто чудесно! – воскликнула миссис Парк, радуясь возможности побаловать своих гостий. Ее муж собрал бокалы, отказавшись от помощи. Блю наблюдала, как он выскочил следом за своей женой, направившейся на кухню, услышала хихиканье миссис Парк.

– Они просто очаровательные. – Сабина проследила за ее взглядом.

Вскоре миссис Парк вернулась с какао, и Блю вспомнила чай с ромашкой, который давала ей на ночь Бриджет, и поцелуи, с которыми она укладывала ее спать.

Сладостная истома обвила женщин подобно кошачьему хвосту; они неспешно потягивали какао, перемежая глотки с зеванием. Наконец все пожелали друг другу спокойной ночи.

Блю приходилось прилагать все усилия, чтобы держаться на лестнице. На полпути она упала и больно ударилась голенью о ступеньку. Выругавшись вслух, она тем не менее обрадовалась боли. Это явилось оправданием для напряженности подбородка и жгучей рези в глазах.

Вино сделало ее сентиментальной. Она вдруг остро прочувствовала, как ей не хватает матери.

– Ты как? – Рука Сабины легла ей на плечо. Прикосновение получилось легким и неуверенным, словно Сабина боялась к ней притронуться, и Блю почувствовала, как ее стиснула смирительная рубашка собственной исключительности.

– Все в порядке, просто оступилась. – Язык заплетался; она услышала за спиной дыхание Сабины, уловила запах алкоголя.

По мансардному окну барабанил дождь, пытаясь привлечь внимание Блю: «Она рядом, позади тебя, совсем близко». На небе носились тучи, скрывая луну, звезды, склонившиеся деревья, разлившийся ручей.

Хлопнула дверь.

Женщины застыли на месте.

– Это внизу, – пробормотала Блю, но сама не поверила в это. – Дверь на кухню или в комнату хозяев.

– Это была дверь в мою комнату, – сказала Сабина, – это был мой проклятый призрак.

– Призраков не существует, – возразила Блю. Машинально.

– Тогда мой демон.

– И их тоже.

– Глупости! – покачала головой Сабина.

Коридор простирался в обе стороны. Перила отбрасывали тень, похожую на тюремную решетку.

– Как ты думаешь, завтра механик приедет? – спросила Сабина. – Починит машины, чтобы мы смогли уехать?

– Дождь еще больше усилился, – заметила Блю.

Они вместе прошли по короткому коридору. Хотя выпили они одинаково, с точностью до бокала, Сабина сохранила твердую поступь. Блю шатало, она то налетала на стену, то натыкалась на плечо Сабины, не в силах идти по прямой.

С ужасом думая о том, что обнаружит, когда заглянет в комнату Сабины.

Еще больше боясь, что комната окажется пустой.

– Перед сном выпей воды. – Порывшись в кармане, Сабина достала ключ от своей комнаты. – Иначе завтра тебе будет мерзко. У тебя есть что выпить?

– Все в порядке, честное слово. Я просто оступилась и потеряла равновесие, вино тут ни при чем. – Блю рассмеялась, однако смех получился невнятным, и оставалось надеяться только на то, что Сабина этого не услышала.

Тучи раздвинулись, и наружу проглянул голубой луч луны. Слабый ночной свет выхватил лицо Сабины.

– У тебя точно все хорошо? – спросила она и, подняв руку, смахнула у Блю с лица прядь черных волос, завела ее ей за ухо, а Блю сделала над собой усилие, чтобы не шарахнуться. Сказала себе, что этот жест выражает нежность и заботу.

Однако кожа ее загорелась огнем в том месте, где к ней прикоснулась Сабина.

Ноющее от боли сердце образовало в груди пустоту.

Тут что-то было, однако дар Блю рикошетом отскочил от скорлупы, которую возвела Сабина вокруг своего ядра-сердца.

Блю широко раскрыла глаза. Сабина бросила на нее взгляд, прочитать который она не смогла, и это еще сильнее потрясло ее, потому что, не имея возможности читать Сабину, она вынуждена была читать себя саму, а ей уже до смерти надоело собственное сердце.

– Тебе одиноко, – сказала Сабина, и только тут до Блю дошло, что ее взгляд выражал жалость. Чувство гордости наполнило ее ноги зудом, призывая бежать прочь, а страдания породили желание бессильно рухнуть на пол, чтобы ее утешила Сабина. Чтобы ее утешил кто угодно, все равно кто. Ей захотелось сказать: «Разве ты не видишь, как мне одиноко? Разве никто не видит, как мне одиноко?»

– Извини, – поспешно произнесла Сабина, – виски сделало меня сентиментальной. Не обращай внимания. – И прежде чем Блю смогла возразить, заверить ее, что все в порядке, что она может об этом говорить, что ей нужно об этом говорить, пожалуйста, дайте ей говорить об этом, Сабина отступила прочь и открыла дверь в свою комнату. – Не хочешь еще по последней на сон грядущий? Во фляжке больше ничего не осталось, но у меня в чемодане еще бутылка. – Она широко зевнула.

Блю пошатнулась.

Насыщенная спиртом кровь холодной волной отхлынула от головы.

Носовые пазухи обожгло зловоние гнилого мяса.

Во рту пересохло, горло сдавило.

В комнате Сабины стояла фигура, наполовину скрытая дверью. Блю разглядела щуплое плечо, длинные светлые волосы, крепко стиснутый кулак разозленного ребенка.

Горло стиснуло еще сильнее. Чья-то невидимая рука зажала ей рот и нос, и она не смогла сделать выдох, не смогла вобрать в легкие свежий воздух, и только стояла, чувствуя обжигающий образ в глазах, чувствуя раздражающий обоняние смрад.

– Ну? – спросила Сабина.

Видение было жутким, но еще хуже было сознание того, что оно так близко к Сабине.

Захлестнутая отвращением, Блю отшатнулась назад, зажмурилась, попыталась удержаться на ногах, однако дышать она все равно не могла.

Она не сможет войти в эту комнату. Не сможет подойти к Сабине, если именно Сабина причина… этого видения.

– Твоя племянница… – прохрипела Блю пересохшим, сдавленным горлом, – как ее звали?

Фигура сместилась. Сначала было видно только одно ухо, теперь появилась скула.

– А ты сама не можешь сказать? – спросила Сабина.

– Нет. Как ее звали? – Блю затаила дыхание, мысленно умоляя Сабину ничего не говорить, назвать другим именем девочку, которую она потеряла. «Только не Джессика Пайк! – подумала Блю. – Только не Элеонора! Только не…»

– Лорен, – сказала Сабина.

– Извини… – пробормотала Блю, и надежда вытекла, словно вода из ванны, в которой выдернули пробку. Позади Сабины она видела чьи-то светлые волосы, скулу и плечо. И прежде чем эти мертвые глаза смогли ее увидеть, Блю развернулась, бросилась к себе в комнату и захлопнула за собой дверь. Согнувшись пополам, она уперлась руками в колени, жадно вдыхая сладостный свежий воздух.

– Ну тогда спокойной ночи! – крикнула ей вслед Сабина, и Блю услышала, как она закрыла дверь, представила ее в той чистой белой комнате, не замечающую девочку, которая стоит у нее за спиной.

От шестнадцати лет до двадцати одного года

Выработался четкий порядок действий: Бриджет бронировала зал на целый месяц. Во второй половине дня отводилось окошко для Блю, поскольку та была еще ребенком, а вечер целиком отдавался Девлину, чтобы тот мог продемонстрировать свое чарующее обаяние, которого так жаждали некоторые зрители. После каждого представления раздавались листовки.

От желающих узнать свою судьбу по картам не было отбоя. В возрасте шестнадцати лет Блю давала три выступления в неделю, а в свободное время готовилась к экзаменам по пяти обязательным предметам, на чем настоял местный совет, несмотря на то что она обучалась на дому. Девлин выступал один раз в день. Он говорил, что, если будет выступать чаще, это его истощит. Бриджет занималась планированием, рекламой, деньгами, а после того как у Девлина случился первый сердечный приступ, взяла на себя роль медсестры. Она уверяла всех, что ключом к физическому здоровью является медитация, что никакие лекарства и диеты не сравнятся с силой рассудка.

В тот год Бриджет накупила множество магических кристаллов, отлила множество свечей, и это напомнило Блю их старую квартиру в Престоне, их прежнюю жизнь. Ее сны превратились в отрывистое стаккато давно погребенных воспоминаний: щека Бриджет на столешнице из меламина, запах старой оттоманки, очередь за субсидией, отсутствие того, кто говорит ей, что он ею «очень гордится», отсутствие теплой руки на затылке.

Денег по-прежнему постоянно не хватало. Блю смотрела из окна на то, как соседи выходили из дома, отправляясь в магазин или на работу, уходя очень рано и возвращаясь к ужину. Она видела, как они несут вещи в машину, собираясь отправиться в отпуск, видела в их окнах отсветы компьютерных мониторов, слышала мелодии их сотовых телефонов, видела купленные в магазине подарки, которые они дарили друг другу на Рождество. Бриджет уверяла, что все это пустяки по сравнению со свободой, которую давал им их образ жизни. Девлин извинялся за то, что у него уже не хватает сил работать больше.

Десяти часов работы в неделю и двух выступлений на сцене в месяц было недостаточно для содержания семьи, но только после второго инфаркта, случившегося у Девлина, Блю поняла, как же бедно они живут. Это произошло дома. Девлин упал – жирная морская звезда, распростертая на полу на кухне, и санитарам пришлось воспользоваться специальным устройством, чтобы поднять его и отвезти до кареты «скорой помощи».

Когда в больнице им сказали, что случилось, Бриджет выла так громко, так пронзительно, что Блю показалось, что она истощила все звуковые волны и воздух просто не справится еще с одним криком. Вцепившись дочери в руку, Бриджет умоляла семнадцатилетнюю девушку сказать ей, что это неправда, спрашивала, кто теперь будет о ней заботиться, кто будет ее любить. Блю сглотнула подступивший к горлу клубок.

– Я буду всегда о тебе заботиться, мама.

Сбережений у них не было. Пенсию мать не получала. Девлин оставил им свой дом, так что можно было не опасаться возвращения в тесную старую квартиру, однако неоплаченные счета накапливались. Когда Блю исполнилось восемнадцать, детские выплаты, на которые полагалась мать, закончились.

– Мне говорят, что я должна устроиться на работу, но моя работа – это ты, – сказала Бриджет.

После визита в пенсионный фонд она на целую неделю впала в ступор.

– У меня попросили бухгалтерские отчеты, чтобы доказать, что мы были самозанятыми. Если я смогу доказать, что работаю какое-то количество часов в неделю, может быть, мне будет положено что-то.

И тогда Блю обнаружила, что мама не сохранила ни одной записи о своих гонорарах, арендной плате, расходах. Если платили наличными, деньги тратились на всякую всячину. Если платили чеком, деньги шли на то, чтобы заплатить по счетам. Нельзя было даже точно определить, сколько денег выручалось за одно выступление: Бриджет решала, сколько запросить, в зависимости от того, в какую сторону отклонялось пламя свечей.

Неизбежность неминуемой катастрофы потрясла Бриджет. Блю не могла допустить, чтобы это потрясло и ее тоже, иначе рассыпалось бы вообще все. Она отправилась в библиотеку. Результаты экзаменов оказались впечатляющими для ребенка, ни разу в жизни не ступавшего в школу, – «удовлетворительно» по математике и английскому языку. Помогал библиотекарь: он подбирал книги по мелкому бизнесу, учил Блю регистрироваться в качестве индивидуального предпринимателя, не спрашивал, почему это интересует ее в таком юном возрасте, и почему теперь она, а не Девлин проверяет раз в неделю электронную почту, и почему Блю просто не остается дома и не дает выход своим слезам. Библиотекарь помогал ей и обо всем молчал.

Эта новая решимость придала жизни Бриджет и ее дочери законность и организованность. Она помогла Блю сосредоточиться на чем-то другом помимо дыры, оставшейся после смерти Девлина, о которой девочка старалась не думать. Если она провалится в эту дыру, если позволит себе посидеть какое-то время в комнате с бархатными шторами, вспоминая теплый юмор, терпение, если позволит себе затосковать по мягкому прикосновению к плечу, по руке, взъерошившей ей волосы, или по ободряющим словам, сказанным Девлином, она больше никогда не выкарабкается оттуда. Поэтому Блю не думала.

Она установила одинаковый гонорар за одни и те же услуги. Стала проводить таро-консультации дважды в день и два раза в месяц выступать с демонстрациями, но ограничилась только дневными часами, так как до кипучей энергии Девлина ей было очень далеко. Блю обнаружила, что ей положена кое-какая финансовая помощь, и оформила необходимые документы, заверив себя в том, что это временно, так как конечной ее целью будет добиться полной самодостаточности.

Девушка рассчитывала на то, что мать будет гордиться ею, но, похоже, Бриджет вообще ничего не заметила. Она по целым дням валялась на диване, накручивая на палец длинные пряди седых волос. Бриджет не снимала расшитый украшениями черный кафтан, который был на Девлине, когда тот умер, и ее ключицы торчали, словно шпангоуты.

Арла не отходила от матери. Сидела в своем грязном комбинезоне у нее в ногах, постоянно плача и теребя свои мокрые локоны. Боди маячил в дверях со своей кислой как лимон ухмылкой, как будто это Бриджет была виновата в смерти Девлина. Как будто, если бы она не привела его в их жизнь, сейчас всем им не было бы так больно. По крайней мере, именно это считывала Блю в ухмылке брата.

Блю перешагивала через Арлу, когда ей было нужно, обходила стороной Боди и не смотрела ни на брата, ни на сестру. Дел было слишком много. Ей приходилось выступать и заниматься бухгалтерией; а еще выяснилось: одежда не отстирывается сама собой, а дом не наводит в себе порядок сам. Мать понятия не имела, как пользоваться стиральной машиной, и не имела ни малейшего желания учиться. Упоминание о стиралке вызывало у нее воспоминания о Девлине, и ее охватывала хандра.

Сеансы раскладов на Таро, которые устраивала Блю, тоже стали другими – теперь на них лежала печать опыта, а от блаженной невинности не осталось и следа. Блю по-прежнему чувствовала людей, чувствовала их боль, стыд и радость, но она также не забывала о матери. Менее склонная к жестокой откровенности, теперь она настаивала на повторных сеансах, придерживая обрывки информации для «следующего раза». Клиенты уходили от нее, полные надежды; их радость вызывала у матери улыбку, и Блю казалось, что, может быть, это станет ключом к счастью. Она будет поддерживать все это – бизнес, дом, бухгалтерию, готовку, стирку, рекламу, хождение по магазинам, расклады, выступления, учебу, оплату счетов, – и все наладится. Надо только поддерживать все это.

…Выступление в рабочем клубе между Торнтоном и Флитвудом стало для Блю третьим за три недели, и, возможно, поэтому билеты были распроданы не все. Быть может, не следовало устраивать выступления каждую неделю: люди теряли чувство жажды, если оно удовлетворялось по первому требованию. Из десяти столиков заняты были только шесть. Блю не сразу обратила внимание на пару в глубине зала.

Этих людей не преследовали призраки, рядом с ними не маячили жертвы, – была одна только скорбь. Она угнетала, душила, непроницаемая и мутная, словно гороховый суп, и такая отчетливая, что Блю мгновенно поняла, в чем дело. Скорбь эта, безнадежная и горькая, приправленная ощущением несправедливости, свидетельствовала об утрате ребенка. Блю подумала обо всех тех, кого она утешала, начиная с той женщины и ее умершего отца. Ей вспомнилось, как радовалась ее мать, когда она им помогала. Насколько проще стала бы жизнь, если бы у Бриджет все было хорошо.

Держась в стороне, мать наблюдала за ней. Прикусив нижнюю губу, она нервно поглаживала себя по бокам. Боди стоял там, где должен был бы находиться Девлин; он помахал сестре, но не улыбнулся. Арла осталась дома в пустой ванне.

В качестве разогрева Блю занялась худым негром лет пятидесяти. Неприятности из-за старшей дочери, выбирающей себе плохих мужчин, гордость за сына, устроившегося на престижную работу, неопределенность в связи со своей собственной работой и опасения, что он слишком стар, чтобы начинать сначала, и за всем этим скрывался главный, глубокий страх: жена больше не питает к нему уважения. Ничего такого, что Блю уже не видела раньше. Она отпустила негра, посоветовав ему проявлять больше терпения к детям, держаться за свою нынешнюю работу и не искать новую (Блю увидела в картах, что произойдет в противном случае; избежать этой финансовой катастрофы было проще простого).

– Понимаю, я еще молода и не замужем, – напоследок добавила девушка, – но я вижу, что Тильда относится к вам так же, как и вы к ней. Она вас по-прежнему очень любит, однако с годами она во многих отношениях изменилась. Ее тревожит то, что вы потеряли интерес к ней; вас тревожит то, что она потеряла интерес к вам, – кто-то из вас должен первым сделать шаг навстречу, и все будет хорошо. Вам следует обязательно прийти еще раз и рассказать, как у вас дела.

– О, откуда вы узнали, как зовут мою жену? – изумился негр, а Блю, улыбнувшись, промолчала, с радостью отметив, как у матери зажглись глаза, когда в зале захлопали.

Затем она выбрала убитых горем родителей. В зале воцарилась тишина. Отец и мать поднялись на сцену и сели напротив Блю. Утрата прочертила глубокие следы у них на лицах: морщины на лбу, складки на шее, паутина мелких морщинок в уголках глаз.

– Мы здесь… – начала женщина, взяв мужа за руку.

– Я знаю, почему вы здесь. – Блю взяла женщину за другую руку. – Знаю. – Пододвинув колоду мужчине, она попросила его перетасовать карты, а сама добавила к благовониям веточку шалфея. Только для пущего эффекта; еще один прием Девлина.

Возвращение к жизни умершего ребенка выходило за рамки ее способностей, однако этого и не требовалось. Сраженные горем приходят, чтобы получить заверения в том, что их любимым хорошо, что они в лучшем мире, и Блю, прикоснувшись к рукам отца, поняла, что этим людям сейчас больше всего хочется оставить все в прошлом.

Все это открылось ей молниеносной вспышкой, мелькнувшей стремительно, словно воспоминание.

– Вы пришли из-за вашего сына Джона. Нет, извините, не Джона – Жана. – От этой маленькой поправки мать широко раскрыла глаза, а отец часто заморгал, прогоняя слезы.

– Точно, Жан-Поль, – подтвердила мать, – но мы звали его просто Жаном.

Стоящая с краю сцены Бриджет сложила ладони и поднесла их к губам в немой молитве.

– Прежде чем сын покинул вас, были ссоры. Вы спорили о деньгах, о той роли в домашнем хозяйстве, которую он должен был занять теперь, став взрослым.

– Совершенно верно, Майк хотел, чтобы Жан сам платил за себя. – Женщина слегка отвернулась от мужа, а тот поморщился при упоминании денег.

– Он бросил школу. – Мужчина подался к Блю. – Он уже был взрослый и мог устроиться на работу…

Блю подняла руку, призывая к молчанию, и перевернула следующую карту.

– Семерка Мечей[42]. Вы перестали доверять сыну, после того как он… Он у вас что-то взял, да? Вы разозлились на него…

– Он украл деньги. Забрал их прямо из…

– И уладить это не получилось. – Рука Блю зависла над третьей картой – Луной[43]. – Вас беспокоит то, что вопрос остался неразрешенным. Жан оставил после себя туман, который уже нельзя рассеять после его смерти, и теперь вы сами оказались в этом тумане. Но вот свет – луна освещается солнцем… – Блю потянулась к матери, но та, побледнев, отдернула руку.

– Наш сын умер? – спросил мужчина.

– Вы этого не знали? – Блю снова взглянула на карты, убеждаясь в том, что прочитала их правильно. Она знала, что пришлось испытать родителям – скорбь, горечь утраты, отчаяние. – Однако теперь ваш сын обрел покой. Он упокоился с миром, его душа полна прощения и…

– Я это знала. – Лицо женщины стало пепельно-серым. – Я знала, что его больше нет, я чувствовала. Мы не видели его уже почти два года – полиция прекратила поиски. Мы обыскали все уголки и переулки всех городов на Северо-Западе. Я знала, что его нет в живых.

Муж обнял ее за плечо, а Блю накрыла ладонью его вторую руку, стараясь уловить что-нибудь, все равно что, что она могла пропустить, но почувствовала только ту же самую злость, пустившую глубокие корни ярость, направленную на самого себя за тот спор с сыном из-за денег.

Парень скрылся так далеко, что Блю не могла различить, что с ним произошло, где и почему.

– Откуда вам известно, что он обрел покой? Он страдал? Он… он вспоминал… – Женщина не смогла договорить. Красная скатерть скомкалась у нее в руке.

– Ваш сын вспоминал вас, он вас любил и непременно вернулся бы домой, если бы смог. – Блю очень хотелось надеяться, что это правда.

– Его в конце концов доконали наркотики, правда? – спросил мужчина, но Блю не смогла ему ответить. Она этого не знала, и поэтому чувствовала разливающийся по затылку жар стыда. Она не знала. Раньше такого еще не случалось. Блю не могла пойти на попятную, не могла рисковать своей репутацией, даже несмотря на то что зрителей было немного: муниципальный налог пришел с запозданием, на следующей неделе нужно было оплатить счет за воду, а мать купила новый набор гадальных свечей, обошедшихся почти в сорок фунтов.

– Луна получает свет от солнца, – Блю прикоснулась к последней карте, полная решимости не дрогнуть, – однако она никогда не видит солнце прямо перед собой. Вы не можете видеть своего сына, не можете к нему прикоснуться, однако он издалека посылает вам свой свет. И свое прощение. – Она стиснула мужчине руку, надеясь его утешить.

Стоящая за сценой Бриджет вытирала слезы. Боди презрительно ухмылялся. Женщина в зале сдавленно всхлипнула. Блю остро прочувствовала то, что ей на плечо не легла подбадривающая рука. «Все в порядке, девочка?»

Вырвав эту мысль из своего рассудка, Блю извинилась перед супружеской парой за свою резкую прямоту. Мужчина и женщина немного успокоились, смирившись с тем, чего они уже так давно опасались. Их сына нет в живых.

Насколько могла вспомнить Блю, впервые карты не раскрыли ей всю правду. Не помогла и интуиция. Эта мысль комком засела у нее в груди, заставляя усомниться в своих способностях, в своем провидении, в умении читать по картам. Не стала ли она жертвой самоуверенности?

– Ты была просто восхитительна! – сказала ей в гримерке после выступления Бриджет. – Моя маленькая богиня!

– Играть в бога – это не то же самое, что быть богом, – заметила Блю своему отражению в заляпанном зеркале.

– Я переговорила с хозяином, мы вернемся через две недели. Выступления будут продолжаться. – Бриджет хрипло рассмеялась – этот звук оказался непривычным для ее горла.

Блю увидела в зеркале отражение улыбнувшейся матери. И постаралась убедить себя в том, что дальше будет лучше.

Справедливость[44]

Джошуа крепко спит. Но Молли не может заснуть. Когда в пансионате гости, она почти не отдыхает.

У супругов нет тайн друг от друга. Они прожили вместе целую вечность, и теперь в этом нет необходимости. И все же про бессонницу Молли не рассказывает. Как и про таблетки снотворного, которые принимает по четвергам, когда гости уезжают и мысль о долгой бессонной ночи в пустом доме становится невыносимой.

Проблема бессонницы стоит не так остро, когда есть чем заняться, в достаточной степени истощить силы, чтобы возникла необходимость отдохнуть. Поэтому Молли выбирается из-под одеяла, не боясь разбудить своего мужа, который спит как убитый. Она натягивает чулки, накидывает на плечи ворсистый халат. Молли слышит шум дождя и понимает, что в доме будет холодно.

Старые дома жаждут холода. В них царят сквозняки. Старые здания скрипят, стонут, двери в них открываются сами собой. Во всех закутках куча грязи и высохших насекомых. Они порождают запахи, которые застают Молли врасплох, накатываясь совершенно неожиданно, без видимой причины; они обжигают нос, а затем исчезают так же внезапно, как и появились. Джошуа потратил много часов, обыскивая чердак в поисках дохлых мышей, проверяя печную трубу на наличие сгнивших птичьих гнезд, ища в шкафах и буфетах протухшие и заплесневелые продукты. Он так ничего и не нашел.

Сейчас Молли волнует только холод. Поэтому она начнет со второго этажа. С места, где, как показалось Блю, она что-то видела. Где дверь открывается сама собой. Где две бедные девочки спят одни, где пустуют комнаты, которые должны были быть заняты, где никто за ними не присмотрит. Если бы Джего все не испортил, Молли было бы лучше. Если бы она смогла выбросить из головы образ своего мужа с обмякшим телом парня в руках, ей стало бы лучше. Им несказанно повезло: случись это чуть раньше, их могли бы увидеть другие гости. Чуть позже – и непогода не позволила бы вывезти Джего отсюда.

Ее ступни мерзнут на ледяном полу кухни. Осколки сметены. Можно не беспокоиться о том, что ее услышат: в одних носках Молли ступает бесшумно, все дверные петли смазаны, ее дыхание легкое и ровное. Собак, которые могли бы залаять, начать ее обнюхивать, царапать когтями по каменным плитам пола и тем самым ее выдать, больше нет. Бедный Юпитер, бедная Мило. Джошуа ужасно переживал, когда они околели.

Дом вокруг дышит. Молли ощущает каждый его проклятый кирпич; каждое окно имеет глаза, каждая дверь – рот, каждая комната напоминает о былых надеждах. Одни из них сбылись, другие – нет.

Вот кабинет психотерапии, где воплотились мечты Молли стать целителем душ, где она утешала Адриана Бакли, и ее советы придали ему сил. Вот кабинет искусств, где она учила Элеонору рисовать, стараясь через искусство научить ее любви.

Молли поднимается наверх, путь тускло освещен пробивающимся сквозь тучи лунным светом.

Однако на то, чтобы научить человека любить, требуется больше времени, чем неделя. Гораздо больше. Кого-то научить этому так и не удавалось, сколько бы времени, терпения, ухода и материнской заботы она в них ни вливала. Молли подозревает, что эта немка окажется как раз такой.

Она заходит к ней в комнату и смотрит на нее. Сабина спит. Молли жалеет о том, что разрешила за ужином вино, ведь правила насчет спиртного появились неслучайно. Покажите человека, способного пить умеренно, ограничиться одним бокалом, когда на столе стоят пять соблазнительных бутылок, и Молли провозгласит его редчайшим исключением. У нее у самой вызванный алкоголем туман рассеялся несколько часов назад; и это определенно не помогло ей заснуть. Но, с другой стороны, она не пила какао.

Алкоголь усиливает действие снотворного.

Молли сомневается в том, что Сабина проснется раньше десяти утра. У нее сейчас такой умиротворенный вид – она лежит на спине, в кремовой атласной пижаме, подложив одну руку под голову, а другую на живот. Точно так же она спала предыдущей ночью. Скомканное одеяло сползло на пол, и Молли поднимает его, укрывает им Сабину. Она замечает на ночном столике кое-что. Этот предмет будет отвлекать Сабину, поэтому Молли убирает его в карман своего халата. Убедившись в том, что в остальном в комнате полный порядок, Молли достает телефон и фотографирует крупным планом лицо спящей Сабины.

Изображение сохраняется на карте памяти – ни в коем случае не в «облаке». Оно добавляется к сотням других фотографий, которые Молли разглядывает, думая: «Вот те, о ком я заботилась, кому помогла, те, кто будет меня помнить, почитать своей утешительницей, наперсницей и спасительницей. Эти люди никогда меня не забудут». Эти фотографии и мысли утешат ее в четверг вечером, когда в доме станет тихо, и ей нужно будет сосредоточиться на чем-то позитивном, прежде чем подействует снотворное.

Снимки Джего Молли уже удалила.

Ключ бесшумно поворачивается в двери комнаты Сабины, затем снова бесшумно поворачивается в двери комнаты Блю, и Молли выполняет ту же самую рутину – поправляет одеяло, убирает то, что будет отвлекать внимание, – однако фотографий не делает. Лоб Блю покрыт бисеринками пота; его пересекают глубокие морщины, губы напряженно поджаты, глаза под закрытыми веками мечутся вправо и влево так часто, что Молли переживает. Должно быть, Блю снится кошмарный сон.

На полу лежат джинсы. Из кармана высовывается упаковка таблеток. Молли не понимает, как она могла пропустить это вчера, несмотря на свою дотошность. Но вот она: маленькая упаковка рецептурного успокоительного, о котором Блю умолчала, заполняя анкету. Молли прямо спрашивает у всех гостей: принимают ли те какие-либо лекарства, выписанные врачом или продающиеся свободно. Некоторые препараты могут взаимодействовать с теми смесями, которые готовит она. Тут нужно действовать очень осторожно – Молли отмеряет дозы, полагаясь на искренность своих гостей, и вот выясняется, что Блю не была с ней откровенна. Солгала ей.

Молли возвращает упаковку обратно в карман. Завтра она заберет препарат и аккуратно заменит все таблетки безобидным плацебо, как уже поступала с непослушными гостями. Она сделает небольшой надрез на белом пластике вокруг каждой таблетки, извлечет таблетку и заменит другой, после чего заклеит разрез. Алюминиевая фольга останется нетронутой. В противном случае возможны разные плохие вещи: головная боль, галлюцинации, частая смена настроений, сердцебиения, лихорадка, потеря ориентации, паранойя и все такое. Лекарства ни в коем случае нельзя смешивать вслепую. Их применение нужно строго контролировать. Неудивительно, что Блю снится кошмар.

Неожиданный звук заставляет Молли вздрогнуть. Звук едва уловимый, из глубин дома. Шаги, решает Молли, хотя все крепко спят. Холодный воздух проникает под халат, и ей больше не хочется быть частью этого дома. Она хочет оказаться в кровати вместе со своим мужем, в новой пристройке, в которой, кроме них, не спал больше никто – ни гости, ни предыдущие владельцы, ни давно умершие люди из минувших времен. Ни Элеонора.

Молли запирает дверь в комнату Блю, поспешно спускается вниз и направляется на кухню.

Внезапно она замирает на месте, услышав размеренный скрип осторожно выдвигаемого ящика.

В коридоре холодно, темно. Мышцы и рассудок Молли помнят наизусть расстановку мебели, однако ей кажется, будто ее поглотил чуждый мир, будто, если она протянет руку влево, ее пальцы вместо стены, которая должна быть там, нащупают лишь пустоту. Звук повторяется снова.

В кабинете психотерапии кто-то есть.

Молли захлестывает ощущение того, будто она в открытом море. Она может подойти к кабинету, открыть дверь и разобраться с тем, что внутри, но понимает, что потеряет голову, если это сделает. Ей нужен муж. Потребность ощутить рядом с собой его грузное спящее тело острая как никогда.

«Там ничего нет, – убеждает себя Молли. – Там ничего нет».

Освоившись в темноте, она видит контур двери в кабинет. Словно откликаясь на ее взгляд, дверь смещается, движется, бесшумно открывается дюйм за дюймом так, что появляется щель, и Молли видит в полумраке силуэт, видит жуткое зрелище бледной человеческой фигуры, и из глубины ее души поднимается ужас. В голове мечутся кошмарные видения, подпитываясь страхами, иссушая надежду.

Тонкий голосок в подсознании Молли говорит ей войти в комнату, затопить ее светом, повысить голос, топнуть ногой, обругать и прогнать. Но она не может. Ей остается только снова и снова повторять эту мысль: «Там ничего нет, там ничего нет…»

Мурашки ползут от лодыжек до самого затылка. Молли вслепую нащупывает дверь на кухню и бежит из коридора. Прочь от звука выдвигаемого ящика и шелеста бумаг, прочь от вида этого кабинета, этой фигуры. Однако это чувство не покидает ее. Ужас поселился у нее в костях.

Шестидесятые годы

Отец Джеймса стоял в дверях их маленького кирпичного дома, приподнявшись на цыпочках, стараясь сохранить на лице равнодушное выражение. Напряжение застряло в линии его губ.

– Ну и? Ты понравился мистеру Хоупу, он… В общем, как все прошло?

– И тебе тоже привет, папа. Так, я больше часа трясся в автобусе, – сказал Джеймс. – Можно я сначала попью чаю перед допросом?

И, наверное, дело было в его улыбке, в расправленных плечах, в смехе, прозвучавшем между словами, но у отца округлились глаза, лицо побледнело как полотно, и он сказал:

– Тебя взяли? Тебя взяли, черт возьми?

Не дожидаясь ответа, отец спрыгнул с крыльца, окликая через плечо мать Джеймса.

– Мардж! Мардж, Джима взяли! Его взяли, черт побери! – И он издал торжествующий вопль, никого не стесняясь, и воскликнул: – Тебя взяли! Мальчик мой, мальчик мой, тебя взяли, черт побери!

Джеймсу пришлось сделать шаг назад, иначе он не устоял бы на ногах. Взъерошив ему волосы, отец рассмеялся, рассмеялся по-настоящему, и когда Джеймс посмотрел ему в лицо, он увидел, что у него навернулись слезы гордости – у его отца, который, сколько помнил Джеймс, плакал только от страха и горя.

В дверях показалась мать.

– А я уже начинала волноваться. Я думала, что ты должен был вернуться еще несколько часов назад. – Глядя на стоящих на улице мужа и сына, она улыбнулась, заламывая руки. – Значит, это правда? Тебя взяли?

– Да, мама, – подтвердил Джеймс. – Трехнедельный испытательный срок, и если я справлюсь, мистер Хоуп меня возьмет. На постоянную работу, мама.

– И ты полагаешь, что справишься? Нагрузка будет не слишком большой? Дорога до работы не слишком долгая? Ты точно справишься? – Она продолжала заламывать руки, лицо у нее оставалось в напряжении, и Джеймс понял, что ей хочется стряхнуть все с плеч, выбежать на улицу к своему мужу и порадоваться за сына, смеясь и танцуя, но она не могла.

– Все будет хорошо, обещаю, – сказал Джеймс.

– И тебе она нравится, эта работа? – спросила мать.

Джеймс молча кивнул.

Отец, рассмеявшись, выбежал на середину дороги.

– Он просто сходил, и его взяли, черт возьми!

* * *

Мать сбегала в магазин и купила ромштекс, чтобы отпраздновать такое событие. Они съели ромштекс с картофельным пюре под сметанным соусом, и Джеймс рассказал про фабрику. Он заверил мать в том, что будет сидеть в конторе и не отправится на производство, где пыль может забить его больное левое легкое. Отец наметил ему дальнейшую карьеру, сказал, что через год-другой нужно уже будет думать о повышении, когда он покажет всем, какой он толковый.

– Может быть, ты познакомишься там с какой-нибудь девушкой, – сказала мать. – Знаешь, с хорошей.

– Ради бога, Мардж, не все сразу, – сказал отец, выразительно закатив глаза, и Джеймс рассмеялся, и его мать тоже рассмеялась.

– В наши дни это делается так, – сказала она. – Посмотри на своего брата, он познакомился с Флоренс на работе.

– В службе социального обеспечения все по-другому, там люди буквально живут на работе, – возразил отец.

– Все равно ты можешь познакомиться с хорошей девушкой. С секретаршей или еще с кем-нибудь. А напротив, кажется, больница, да? Ты можешь познакомиться с медсестрой. – Мать подцепила вилкой пюре, а Джеймс постарался спрятать улыбку. – Чтобы было кому ухаживать за тобой.

Она не добавила: «когда меня не станет»; эти слова Джеймс слышал от нее только тогда, когда ей казалось, что он где-то далеко и не сможет ее услышать. Обо всех тревогах матери, обо всех ее сожалениях Джеймс узнал, подслушивая.

«Это его доконало, это доконало моего бедного мальчика, это разбило все его надежды», – повторяла мать чаще всего. Другой ее фразой было: «Ну почему я не настояла на том, чтобы он сделал прививку?»

Джеймс знал свою мать практически так же хорошо, как она знала его. Она навещала его каждый день все те два года, пока его не было дома, совершая долгий путь на автобусе до санатория, где первые шесть месяцев ее даже не впускали к нему в палату, и они могли лишь смотреть друг на друга сквозь матовое стекло, вставленное в стену. Джеймс радовался тому, что ему было уже двадцать лет, что он не был ребенком, потому что ну как ребенок смог бы вынести такое?

И она находилась там, на протяжении восемнадцати месяцев, когда Джеймс не мог дойти до соседней комнаты без того, чтобы не начать задыхаться. Она учила его рисовать, играла с ним в карты, растирала ему спину, когда у него случались приступы кашля, передавала ему один носовой платок за другим, затем украдкой проверяя их на наличие крови. Она перестала спрашивать у врачей, когда Джеймсу станет лучше. Те говорили, что изредка попадаются люди, которые никогда не смогут выздороветь.

И она наблюдала за ним, пытливо, с опаской, записывая черепаший прогресс того, как Джеймс учился жить с одним здоровым легким и другим, от которого осталась лишь рубцовая ткань.

– Рано или поздно это его убьет, – как-то раз услышал он ее слова.

…После ужина отец ускользнул в пивную, чтобы купить бутылочку бренди, чтобы отметить такое событие.

Составив грязные тарелки в стопку, Джеймс захватил также столовые приборы и соусницу и отнес все на кухню. Мать наполнила раковину водой и натянула на руки желтые резиновые перчатки.

– Позвони брату и поделись с ним этой новостью, – сказала она.

– Позвоню, – сказал Джеймс, – но я хочу рассказать еще кое о чем…

– Он будет очень рад. И напиши бабушке. По телефону с ней лучше не разговаривать.

– Сегодня произошло кое-что еще, – сказал Джеймс, вспоминая тарелку с мясом, свет, отражающийся от меламиновой столешницы, улыбку Мари.

Погрузив грязную посуду в мыльную воду, мать вручила Джеймсу полотенце и сказала, чтобы он вытирал посуду сидя. Опустившись на стул, Джеймс почувствовал, как же он устал. Мышцы у него ныли, в горле першило от кашля и разговоров. Мать передала ему тарелку; он ее вытер и поставил на стол.

– Мам, я хочу рассказать еще кое о чем, – повторил Джеймс.

– О, да? – сказала мать, однако он понял, что она его не слушает, мысленно перебирая всех тех, с кем поделится радостной новостью.

Джеймс подумал про Мари. Которая прошлась с ним до автобусной остановки, а затем выпила с ним чай в маленьком кафе и сказала, что ждет новой встречи с ним, надеется, что будет через день видеть его на работе.

– Даже не о чем, – сказал Джеймс, – а о ком.

Вот теперь все внимание матери было приковано к нему.

– О ком? Да? – широко раскрыла глаза она. У нее побледнело лицо. С перчаток в раковину капала мыльная пена. – Ты хочешь сказать…

– О девушке, – сказал Джеймс. – Я познакомился с одной девушкой…

– Ты познакомился с девушкой? – переспросила мать. – С девушкой?

– Ее зовут Мари, – сказал Джеймс. – Она полька, работает поваром.

– Ее зовут Мари? – повторила мать, и в этот момент открылась дверь и вошел отец.

– Дональд! Дон! Джеймс познакомился с девушкой! – Бросившись к мужу, она испачкала ему грудь мыльной пеной. – Он познакомился с девушкой, которую зовут Мари!

– С девушкой? – сказал отец. – Черт побери, вот у тебя сегодня выдался денек!

– Она работает на той же фабрике, – продолжал Джеймс, и мать, рассмеявшись, прижала руки к груди и снова посмотрела на своего мужа.

– Дональд, ты это слышал? Ее зовут Мари и она работает на той же фабрике! В столовой, поваром, и она очаровательная!

– Ты ее еще не видела, – рассмеялся Джеймс, и отец тоже рассмеялся, и мать рассмеялась, по очереди обнимая их.

– Ее зовут Мари, – повторила мать, – и я не сомневаюсь, что она просто очаровательная!

Паж Жезлов (перевернутый)

Стерильный рассвет озарил верхушки деревьев. Белое постельное белье Блю слиплось от пота, ее волосы приклеились ко лбу, и проснулась она не от холода, света или шума дождя, а от стука собственного сердца в грудной клетке.

Этой ночью ей снился мертвец.

Прежде чем вернулось все остальное (события прошлого вечера, непогода, длинные светлые волосы), Блю вспомнила жестокий изгиб жестоких губ мертвеца, гнилой смрад его гнилой души и реакцию матери.

«Ты у меня маленькая богиня».

После того письма она не мешала матери тешить себя этой мыслью; даже Девлин тактично не обращал на это внимания. Хотя Блю так и не купилась на фантазии Бриджет, она считала, что, возможно, что-то хорошее в этом есть, что, возможно, ее необычные способности действительно помогают людям. Только этим ей и хотелось заниматься; только это делало ужас терпимым.

Нужно было оставить все в покое.

…Порыв ветра забарабанил в стекло каплями дождя. Блю смахнула с лица волосы и потерла виски, избавляясь от кошмарного сна. Тупой гул в голове напомнил ей о выпитом. Боль в спине напомнила о работе по расчистке ручья – о дохлом кролике, разлившейся воде, затопленных полях, машинах, отказывающихся заводиться, о лице в окне и том видении в комнате Сабины.

Чувство удушья.

Усевшись в кровати, Блю потянулась за телефоном, лежавшим на ночном столике, чтобы узнать время, проверить, есть ли сигнал сети, попробовать связаться с кем-нибудь, все равно с кем, кто сможет вытащить ее отсюда.

Ей нужно отсюда выбраться.

Телефона на месте не оказалось.

Не было его ни в кармане джинсов, ни в толстовке, ни в чемодане. Блю обыскала комнату, заглядывая во все ящики и под мебель. Мистер Парк вчера вернул телефоны – не увидев «палочек» сигнала сети, она расстроилась из-за того, что не сможет им воспользоваться, но в то же время испытала облегчение, поскольку никто так же не сможет найти ее в интернете, узнать, кто она такая и что сделала. Так где же телефон?

Спешка только усилила головную боль. Блю натянула на себя одежду, торопливо почистила зубы и, не потрудившись сполоснуть лицо, вышла из своей комнаты, чтобы продолжить поиски внизу.

Дверь в комнату Сабины была закрыта; изнутри не доносилось ни звука. Блю мысленно представила Сабину, спящую на белом постельном белье. Представила то лицо в углу.

Выйдя на лестницу, Блю остановилась, услышав голоса. Судя по всему, супруги Парк уже встали. Сколько же сейчас времени?

Они разговаривали у двери в коридор. Миссис Парк стояла лицом к Блю, однако не заметила ее. Руки у нее были сложены на груди, взгляд потуплен. Мистер Парк что-то шептал ей, возбужденно жестикулируя и указывая на дверь, затем на потолок, затем в сторону, а голова миссис Парк опускалась все ниже. Губы оставались напряженно поджатыми; сожаление и открытый вызов вытянули их в тонкую полоску.