— Высокий вежливый араб, который приходил туда. Очень высокий. Очень вежливый. И, говорят, очень богатый.
— Я видел его. Но издалека. Это было ночью.
— И вы знаете его имя?
— Усама.
— И если бы вы знали, что он сделает, убили бы его тогда?
— В то время я был совершенно другим человеком.
— Да. Наверное. — Фаридун откинулся на спинку стула, кивнул и улыбнулся: — Что вы делаете завтра утром? Я сомневаюсь, что смогу взять вас на работу, но, возможно… — похоже, он подыскивал нужное слово, — нам понадобится консультант.
* * *
— Ресторан «Джамп-старт», лучшие гамбургеры в Канзасе, чем могу помочь? — Рут снова работала в паре с моей женой.
Я повесил трубку и опять лег на огромную кровать в гостинице «Найроби-холидей». Боже, как я устал. Боже, как у меня все болело. Мини-бар манил меня, но подняться сил не было. Я закрыл глаза и попытался вспомнить вкус холодного пива. Прошло не так уж много времени с тех пор, как я в последний раз его пил, но это было в Канзасе. Еще до того сентябрьского четверга, когда все изменилось. Когда это было? Недели три назад? Чуть меньше трех недель. И я пил пиво… в воскресенье. Мы поехали с Мириам на пикник у озера. Туда вели безлюдные, даже по воскресеньям, тропинки. Несколькими годами ранее мы с Бетси нашли чудесное место, где деревья росли около самой воды, и нам казалось, что оно принадлежит только нам. Наверное, именно так это и было. Мы стали брать с собой Мириам, когда ей не исполнилось еще и года, а теперь она сама показывала нам дорогу. В то воскресенье мы ели приготовленные Бетси фаршированные яйца, жареного цыпленка и картофельный салат. Я запивал все это пивом «Корс-лайт» из кулера. Оно было таким холодным, что напоминало родниковую воду. О Боже, когда это было…
— Ресторан «Джамп-старт», лучшие гамбургеры в Канзасе, чем могу помочь? — снова подошла Рут, и я опять повесил трубку.
Взяв экземпляр «Кения лайф мансли» с прикроватного столика, я стал пролистывать страницы с фотографиями знаменитостей, приезжавших в страну на сафари или с благотворительными визитами. Среди них был бывший президент США Джордж Буш-старший, сфотографированный с Ага-Ханом на открытии культурного центра в Момбасе. На снимке старый Буш выглядел почти таким, каким я запомнил его на фотографиях времен войны в Кувейте. Он держался с достоинством, но был немного смущен. Ага-Хан стоял перед ним, преисполненный уверенности в себе, с улыбкой, уютной, как старые деньги. Преданные исмаилиты привыкли высоко ценить своего лидера. Так всегда писали о них; об этом складывалось много историй и мифов. Но теперь исмаилиты изменились. Они стали другими. Скрытными. Современными. Заботились о себе, защищали свои представления о вере. У них не было мечей, их заменили портфели.
Горный старец больше не руководил ими. Его крепость в Аламуте была разрушена монголами, а последователи превратились в малочисленную религиозную секту в Персии, которую объявили вне закона. В Британии решили, что они могут быть полезны, и перевезли их в Индию во времена Раджа. Британцам всегда нравилось работать с меньшинствами, которые видели в них защиту. В Индии исмаилиты не обрели ни одного друга, кроме английской короны, и поэтому служили ей верой и правдой более сотни лет. Они расселились по империи: от джунглей Уганды до самых далеких гор на северо-западе Пакистана. Когда империя рухнула, они пошли своим путем, стали отстаивать свои интересы, в чем бы они ни заключались. Агаханы превратились в плейбоев, филантропов и проводили время с экс-президентами. Но почему адрес Фаридуна был в компьютере Абу Сейфа?
Я погасил свет и, нащупав рукой пульт, стал нажимать на кнопки, пока не нашел Си-эн-эн. На экране выступал президент Буш. «Битва началась», — объявил он.
Глава 12
По мере развития военных действий в Афганистане в телевизионных выпусках сообщалось только о крылатых ракетах и истребителях. Из Кабула пришло несколько видеорепортажей на тему «бомбы разрываются в ночном небе», их крутили снова и снова. Они выглядели так, словно их хорошенько перемонтировали. Но ничего нельзя было сказать наверняка.
Я позвонил в Канзас.
— Ресторан «Джамп-старт»…
— Рут, я хочу поговорить со своей женой.
— Это ты, Курт?
— Рут, поскорее. Пожалуйста.
— Ты слышал, война началась?
— Я слышал. Пожалуйста.
— Ты где-то там, рядом? Понимаешь, о чем я?.. А, Бетси! Бетси, это Курт. Он говорит, что…
По-видимому, Бетси вырвала трубку из руки Рут.
— Курт, ты где?
— Это очень-очень далеко от Афганистана.
— Ах, — вздохнула она, — слава Богу! У тебя все хорошо?
— Все отлично, за исключением того, что я по тебе скучаю! У вас с Мириам все нормально?
Она на секунду заколебалась.
— Да. Все замечательно. Мириам скучает по тебе. И я тоже.
— У тебя точно все хорошо? — Мне хотелось успокоить ее, да и себя тоже. — Если что-то случилось, я вернусь, не важно что.
— Нет! — Голос у нее сорвался. — Нет, нет. Не говори так, Курт.
— Я…
— Послушай меня, Курт. Я не знаю, где ты, и не знаю, чем ты занимаешься, но ты ведь должен это сделать, не так ли? — В ее голосе слились ужас и сила, гнев и любовь, и на секунду я потерял дар речи. Затем слова стали приходить сами собой.
— Это надо сделать.
— И никто больше сделать этого не может. Скажи мне это. Скажи, что никто больше не сумеет сделать то, что делаешь ты.
— Это так.
Она заговорила, но у нее перехватило дыхание. Я тоже ничего больше не мог сказать. На мгновение мне показалось, что связь оборвалась.
— Бетси?
— Я слушаю, Курт.
— Бетси, в чем дело? Ты от меня что-то скрываешь?
— Курт, послушай. Нам здесь с Мириам очень одиноко. Ты это понимаешь?
— Но у вас есть друзья, и у вас есть…
— Послушай меня. Когда тебя нет, нам очень одиноко, — сказала она. — Я хочу тебе кое-что сказать. Мне страшно. Я боюсь за тебя, за наш мир, боюсь этой войны, и следующего платежа и… я так боюсь потерять тебя. Я могу это сказать? Я смотрю телевизор, и мне становится страшно. Ты слышишь меня?
— Я не в Афганистане.
— Послушай меня! То, что ты там делаешь… чем бы это, черт побери, ни было, и где бы ты ни был… ты должен это сделать. Так? Да? И не говори мне, что ты можешь просто взять и все бросить, чтобы приехать домой только потому, что переживаешь за нас!
— Но я просто хотел…
— Ты должен закончить то, чем занят сейчас. Я говорю себе это каждое утро и каждую ночь. Это единственное утешение. Единственное!
На линии снова стало тихо, и я снова испугался, что связь оборвалась. Потом она заговорила:
— Курт?
— Да.
— Просто возвращайся к нам, — сказала она. — Когда все будет кончено, просто вернись к нам.
Глава 13
Мы летели навстречу восходящему солнцу, и утренние тени очерчивали мельчайшие подробности местности, находившейся под нами. Около Найроби все было заполнено фермами, среди которых виднелись похожие на заплатки кукурузные поля, росшая рядами агава с листьями, похожими на скрещенные штыки.
— Я думал… — Мне пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум двигателя «сессны»… — Я думал, что увижу диких животных.
— Их здесь не много, — крикнул Фаридун. — Фермеры стараются прогнать их.
— А около лагерей?
— Шифта давно их перебили. Там, где много оружия, не может быть много животных.
— Шифта?
— Сомалийские рейдеры — воины, бандиты и браконьеры в одном лице. Сядь на место.
Я кивнул и сел назад. Не было смысла кричать.
— Не возражаешь, если я вздремну?
— Ты мой гость, — прокричал в ответ Фаридун.
Возможно, я уснул минут на десять. Неожиданно самолет резко накренился влево так сильно, что один из приборов издал предупредительный сигнал. Самолет продолжал крениться, и сигнал зазвучал более настойчиво, но Фаридун лишь улыбался. Сняв одну руку со штурвала, он указал вниз. «Слоны», — пояснил он. Мы сделали крутую спираль над ними, но «сессна» был явно не приспособлен к таким трюкам.
Я не сразу заметил животных, так как поначалу не мог понять, что это такое. Земля под нами была густого медно-красного цвета, и по ней двигались огромные существа. В тот момент мы находились всего лишь в нескольких сотнях футов над ними. Я никогда не видел животных такого размера. Они не имели ничего общего со слонами в цирках и зоопарках. Между ними была примерно такая же разница, как между машиной скаутов и боевым танком.
Самолет снова издал сигнал.
— Что это за звук? — крикнул я.
— Индикатор снижения скорости. Ничего страшного.
— Хорошо.
— Нет, правда, — сказал он, — не переживай.
Он выровнял самолет, и мы снова полетели навстречу поднимающемуся солнцу и земле, которая с каждой милей становилась все более плоской и пустынной. Самолет медленно набирал высоту, пока где-то на уровне трех тысяч футов мы не перешли в горизонтальный полет, а земля под нами не стала красной, как пустыня на какой-нибудь другой планете. Мотор «сессны» гудел уже не так громко, и нам было проще говорить.
— Какие у вас самые серьезные проблемы с безопасностью? — спросил я.
— Изнасилования, — ответил он. — Изнасилования — это самое худшее.
— Ты видел, кто это делает?
— Бывало.
— Разве нельзя от них просто избавиться?
По выражению лица Фаридуна я понял, что, видимо, провалил этот экзамен.
— Нам не нужна война. В этих местах круг мести никогда не замыкается, и мы не хотим в это ввязываться. Нам нельзя ввязываться, но надо что-нибудь придумать.
— Ты надеешься, что у меня есть какие-то идеи?
— Надеюсь, — подтвердил он. — Среди лучших сотрудников моей организации есть женщины. Но они не хотят… и даже думать не могут о том, чтобы работать здесь. За исключением… — Фаридун усмехнулся, — за исключением Кэтлин.
— И что же в ней такого особенного?
— Увидишь. — И Фаридун снова улыбнулся.
Солнце скрылось за облаками, и тяжелые капли дождя забарабанили по самолету, как автоматная очередь. Мы медленно и низко летели над умирающей от засухи и искалеченной наводнениями равниной. Наконец под нами появилась группа людей, напоминавшая рассыпанный на земле пепел. Самолет сделал круг над потрепанными палатками, маленькими хижинами, выстроенными на скорую руку из прутьев и мусора, и несколькими низенькими строениями, отделанными штукатуркой. Пока мы подлетали к скользкой от дождя посадочной полосе, я разглядел крупную фигуру в длинной белой рубахе и синих джинсах. Это была женщина с платком на голове, она разговаривала с тремя мужчинами в помятой форме, стоявшими рядом с пикапом «тойота». Фаридун осторожно посадил «сессну» на посадочную полосу, которую развезло от дождя, и мы не то катились, не то скользили по ней, пока не поравнялись со встречавшими. Через секунду мотор перестал работать и женщина открыла Фаридуну дверь.
— Ты должен поговорить с этими ублюдками! — потребовала она.
— Доброе утро, Кэтлин! — приветствовал ее Фаридун.
— Да уж. Доброе. Ты собираешься говорить с ними или нет?
— Для этого я и прилетел, — сказал он, выбираясь из самолета. — Кэтлин, познакомься с Куртом. Надеюсь, он поможет нам решить некоторые наши проблемы.
— Рада встрече! — бросила она и направилась обратно к солдатам.
Фаридун положил ей руку на плечо:
— Подожди.
Лицо ее покраснело, было видно, что ее раздирают эмоции: гнев и беспокойство, облегчение и опустошенность. Кэтлин была очень крупной женщиной с огромным бюстом, тяжелыми руками и такой силой в движениях, что казалось, она в любую минуту может взорваться. Но этого не происходило. Она ждала. Фаридун один пошел разговаривать с солдатами.
— В чем дело? — спросил я.
— Маленькие девочки, — ответила она. — Вы думаете, они щадят маленьких девочек? — Она покачала головой. Нет, она не собиралась ждать. Кэтлин двинулась к солдатам, и я последовал за ней. — Неужели они ни черта не могут сделать? — крикнула она Фаридуну и солдатам.
Фаридун повернулся и направился к ней.
— Мы обсудим это, когда вернемся в поселок, — сказал он Кэтлин. Несмотря на то что она выглядела взбешенной, Кэтлин подчинилась ему.
— А теперь давайте разгрузим самолет, — предложил он.
Перед зданием фонда, как гигантские блоки конструктора «Лего», были сложены коробки из-под патронов 50-го калибра.
— Создается впечатление, что вы готовитесь к войне, — заметил я. — У вас здесь боеприпасов для целой армии.
— Нет-нет, — возразил Фаридун. — Это пустые ящики. Но их очень много, особенно по ту сторону границы, и мы пришли к выводу, что из них получаются отличные ульи.
— Жаль, что у нас нет боеприпасов, — посетовала Кэтлин.
— Давайте сначала выпьем чаю, — предложил Фаридун, когда мы вошли в самую просторную в доме комнату, выполнявшую одновременно функции гостиной и кухни. — Большая карта еще здесь, в шкафу? — Он развернул карту на старом, пятидесятых годов, столе с алюминиевыми ножками и столешницей из огнеупорной пластмассы. Мы сели на раскладные стульчики, ткань на которых истерлась, а в некоторых местах ее и вовсе не было. Кэтлин поставила на стол чашки, чайник и разлила чай.
— Это граница с Сомали, — сказал Фаридун. С востока на запад протянулась прямая розовая линия. — Вот здесь — мы. Сразу слева от границы, на расстоянии восьми километров в глубь территории. А теперь, — обратился он к Кэтлин, — расскажи, что случилось.
— Еще хуже, чем обычно, — начала Кэтлин. — Намного хуже. О, Фаридун, там маленькая девочка, которую принесли вчера вечером… О Боже, тебе надо пойти к ней. Ей десять лет, Фаридун. С каждой ночью их все больше. И мы все понимаем, что знаем лишь об отдельных случаях.
— Это дело рук шифты? — спросил я. — Этих сомалийских бандитов?
— Нет, — возразила Кэтлин. — Я здесь уже давно и знаю их лучше, чем своих кузенов из Дублина. Люди из шифты полагаются на удачу. Они берут то, что могут взять. Но эти похожи на организованную компанию. Какая-то специфическая безумная система.
— В смысле? — спросил я.
— Эти больные ублюдки пытаются взять нас «под крышу». И ни больше ни меньше как во имя Аллаха. Местные мужчины понимают, что не могут защитить своих жен и дочерей. Они видят солдат и полицейских, которые не выполняют свои обязанности. А здесь… — она указала на город, который назывался Волла-Джора и находился по другую сторону границы, — здесь много людей из группировки «Айтихаад». Когда число изнасилований возрастает, их проповедники появляются в лагерях. Очень тихо и незаметно. Они говорят, что будут выполнять работу, с которой не справляются полицейские. Они обещают людям защитить их достоинство и их женщин. Понимаете, ислам как своего рода решение проблемы.
— И никто ничего не делает.
— Нет. Несколько лет назад вот сюда, в северные области, приехали эфиопы. — Она показала в угол карты. — У них были свои счеты с «Айтихаад». Но понимаете, это все равно что мыть пол грязной шваброй. Только размазываешь грязь. Потом в прошлом году мы услышали, что сюда стали прибывать новые люди. — Она очертила пальцем круг. — Не знаю точно, кто они, но на людей из «Айтихаада» новые гости произвели сильное впечатление. Это можно понять. Они были лучше вооружены, и у них были более мощные грузовики. И знаете, изнасилований стало еще больше.
— «Аль-Каида»?
— Отборные части, — подтвердила Кэтлин.
— Они проделали очень долгий путь.
— Для них изнасилование — своего рода дополнительная плата. Разве вы не знаете?
Глава 14
Больница представляла собой примитивное строение из четырех покрытых штукатуркой стен и жестяной крыши, с которой свисала паутина. Внутри стояло восемь железных кроватей. Краска на них облупилась, потому что пациенты, мучаясь от боли, сжимали их руками, а железные ножки проржавели из-за стекавшего по ним на пол пота. Некоторые больные расположились на полу, скрываясь в помещении от дождя. Девочка, закутанная в грубое шерстяное одеяло, лежала на грязном матраце, свернувшись калачиком. У нее были высокий лоб, тонкие черты лица и большие ласковые черные глаза. Казалось, что она видит нас, но при этом глаза ее оставались неподвижными. На нее было жалко смотреть. Она улыбнулась, когда Кэтлин заговорила с ней, но не подняла головы. Кэтлин провела тыльной стороной ладони по щеке девочки и сказала что-то на ее языке. Я не понял ни слова.
У двери больницы под навесом крыльца стоял высокий мужчина с абсолютно черной кожей, сжимая в руках палку. Издали он был похож на часового; челюсти у него были стиснуты то ли от боли, то ли от гнева — трудно сказать. Фаридун приблизился к нему и сказал несколько слов, но мужчина ничего не ответил. Он лишь медленно, почти ритмично кивал. Примерно так же ведут себя атлеты на старте. Но этому человеку некуда было идти и нечего делать.
— Это отец девочки, — объяснил Фаридун, когда мы поехали назад в штаб.
— Малышка — его единственный ребенок, — сказала Кэтлин. — Ее мать умерла. В этих краях, когда с ребенком происходит такое, некоторые мужчины бегут от позора. Но не он. Думаю, он хороший человек.
— А чем он занимался до того, как пришел сюда? — спросил Фаридун. — Он не похож на фермера.
— Он из шифты, — объяснила Кэтлин. — В прежние времена он добывал слоновую кость.
— А, понятно, — сказал Фаридун.
— Матерь Божья! — воскликнула Кэтлин. — Это разбивает сердце! Нет на свете людей более сильных, чем они. Но подобная стойкость идет им только во вред. Они такие гордые и абсолютно беспомощные. — Она повернулась ко мне: — Вы хоть представляете, что пережила эта девочка?
— В Боснии я видел женщин, которых насиловали. Так что могу себе представить.
Кэтлин только покачала головой.
— В Сомали девочек уродуют, когда им всего шесть или семь лет от роду. Знаете как? Им вырезают ножом или лезвием гениталии, а потом зашивают почти наглухо.
— Зачем с ними такое вытворяют?
— Это делают женщины, матери — дочерям, поскольку этого хотят мужчины. И когда насилуют такую маленькую девочку, как эта, физические повреждения и боль, которую она испытывает, просто ни с чем не сравнимы. Ей очень, очень повезло, что она не умерла. Но угроза смерти еще сохраняется. Мы даже не взяли у нее анализ крови на СПИД. Такое тоже вероятно. Спрашивается, что за мужчины могли сделать с ней такое? Я не могу избавиться от мысли, что это — часть грязной, богомерзкой игры, которую ведут люди, находящиеся рядом с нами.
— Ты не знаешь наверняка, — напомнил Фаридун.
— Но я вижу, что происходит, — возразила Кэтлин.
— Вы слышали какие-нибудь имена? — спросил я.
— Только одно — Абу Зубаир.
Рано утром, как только небо немного прояснилось, я отвез Фаридуна в аэропорт.
— Посмотрим, что здесь можно сделать, — сказал он, вытаскивая блоки из-под шасси «сессны». — Нужно разработать план действий. Но ни при каких обстоятельствах нельзя пересекать границу.
— Ну раз ты настаиваешь…
— Да, я настаиваю. — Он забрался на место пилота, но оставил дверь открытой, чтобы можно было продолжить разговор. Фаридун осмотрел приборную доску. — Ты решишь, что нужно поговорить с Абу Зубаиром, но учти, здесь может быть ловушка… скорее всего именно так и будет.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю его… так же как и ты.
— Я?
— Ты наверняка встречал его в Боснии. Он очень тихий. Это было до того, как он ослеп на один глаз. Тогда его звали Сала.
— Сала? Тот самый, который ночевал в доме Ансара? Тот, кто сидел рядом с Усамой, когда мы пришли?
— Именно.
— Ты говорил с ним?
— Когда он только приехал, мы встречались в городе Волла-Джора. Он сказал, что теперь у него бизнес, связанный с медом.
— Сала.
— Оставь его в покое. По крайней мере сейчас. Договорились? Тебе все ясно?
Я кивнул, но не мог понять, почему вдруг почувствовал облегчение. Потом я осознал, что это было как-то связано с благотворительным фондом. Или могло быть связано.
Фаридун захлопнул дверь «сессны» и завел мотор. Пару минут спустя он уже летел под облаками.
Кэтлин поставила на стол фонарь Коулмана, и на карту брызнул голубовато-белый, ослепительно холодный свет. Она склонилась над ней, опершись руками о стол по обе стороны от карты, словно хотела схватить карту и изображенные на ней земли и раздавить их грудью.
— Волла-Джора — город. Но место, о котором ты хочешь знать подробнее, — сказала она, — ферма примерно в двух милях от него. Именно здесь известные нам визитеры останавливаются на постой и строят свои планы. Или что-то в этом роде. Мне рассказывали об этом люди из племени орормо, которые бывают там иногда. — Она провела пальцами линии через маленькие долины и русла рек. — Видишь, как просто им пересечь границу. Никто не следит за этим. — Она покачала головой и сделала глубокий вдох, изучая каждый завиток на карте, как колдунья, узнающая будущее по внутренностям курицы, и еще раз вздохнула.
Мне было трудно сосредоточиться на карте, потому что ее огромные груди колыхались у меня прямо перед глазами.
— Не хотите материнского молока? — прозвучал вопрос.
Она, видимо, заметила мое смущение.
— Я имела в виду виски, — пояснила она. — Вам налить виски?
— Да. Да, пожалуйста, — ответил я.
Мы с Кэтлин сидели в темноте на низких складных стульчиках со стаканами в руках и разговаривали, даже не видя лиц друг друга.
— Вы давно знаете Фаридуна? — поинтересовался я.
— Около шести лет. С тех пор как он в первый раз привез меня сюда из Ирландии.
— Как он нашел вас?
— Знаете, мир пчеловодов не так уж велик.
— Ему повезло.
— Ха! Мне тоже.
— Вы — исмаилитка?
— Нет, спасибо. У нас, католиков, хватает странных сект. — Я слышал, как она глотнула виски. — Конечно, если бы Ага-Хан сделал мне подобное предложение, я бы задумалась. Но я вижу его нечасто. Как я понимаю, вы тоже не принадлежите к числу посвященных?
— Нет.
— Вы много знаете об исмаилитах?
— Не очень. Читал кое-что.
— Я и сама не особенно просвещенный в этой области человек. Вы наверняка слышали, почему их называли «ассасинами» — или хашишинами. Они курили гашиш, что помогало им найти дорогу в рай. Но похоже, теперь с этим покончено. А жаль.
— Ха! Действительно.
— Вы знаете, что они до смерти напугали Ричарда Львиное Сердце и его воинов? А напугать Англию — это, пожалуй, кое-что. Только за одно это я отправила бы их на небеса. Вы слышали о том, как они прыгали с башен, если Горный старец повелевал им так поступить? Они безоговорочно выполняли его приказы. Прыгнуть с башни. Переодеться женщиной в целях маскировки. Годами работать при вражеском дворе и ждать приказа совершить убийство.
— Да, я читал об этом. — Я сделал большой глоток виски. — Похоже на сказки, но…
— Но что?
— Очень напоминает бен Ладена.
— Так и думала, что вы это скажете. Но знаете, старец хотел чего-то другого. Он изобретал новую концепцию рая. Это было не просто место, куда попадали после смерти, но и нечто такое, что можно было создать здесь при жизни. Знаете, что он говорил?
Я в темноте покачал головой.
— Нет ничего истинного. — Кэтлин сглотнула. — Все позволено.
Я пытался разглядеть ее лицо, но было очень темно.
— И Фаридун причастен к этому?
— О нет, что вы. Никто не был к этому причастен. Разве вы не знаете, что все это — выдумка. Исмаилиты никому не причиняют беспокойства. У них повсюду школы, фонды и благотворительные организации вроде этой.
— Получается, что Фаридун не убийца?
— Не больше чем вы, — констатировала она.
— Он говорил, что общался с Абу Зубаиром в Волла-Джора.
— Он вам это сказал?
— Так это правда?
— Да.
— И что ему сказал Абу Зубаир?
— О, думаю, это был сложный разговор. Абу Зубаир назвал его еретиком. Но этого вполне можно было ожидать, не так ли? А еще Абу Зубаир назвал его английским шпионом. Представляете? Фаридуна!
— Да, в это трудно поверить.
— И он сказал Фаридуну, что убьет его, если увидит еще раз.
— Он способен на это?
— Думаю, да.
Нас окружала тьма. Мой стакан был почти пуст.
— Скажите мне…
— Что? — спросила она.
— Существует ли истина? И действительно ли все позволено?
Кэтлин рассмеялась.
Глава 15
На краю лагеря стояла маленькая мечеть из глины и камней, с большим глиняным конусом вместо минарета, который венчал вырезанный из металла полумесяц. Она даже казалась мне в какой-то степени красивой. Имамом был чернокожий старик с белыми волосами. Он был горбат, но голос у него сохранился, и перед рассветом он громко и протяжно пел, убеждая нас, что молитва лучше сна. Затем несколькими минутами позже включался коротковолновый радиоприемник Кэтлин, и звучала классическая музыка, предварявшая выпуск новостей Би-би-си.
Если верить репортажам, которые мы слушали, то для американцев война в Афганистане разворачивалась очень медленно. По крайней мере пока. Однако сообщалось, что все идет хорошо. Американские бомбардировщики выполняли свою работу днем и ночью, поражая «тренировочные лагеря „Аль-Каиды“», которые в Вашингтоне называли «террористической инфраструктурой».
Мне было тягостно слушать это. Я узнавал о спутниковых наблюдениях и самолетах, о наших самолетах-разведчиках У-2 и о бомбардировщиках Б-52, о перехваченной информации и о беспилотных самолетах «хищник», которые летали над убежищами врага, словно гигантские стрекозы. Вашингтон действительно гордился всем этим. Но я знал, что они ничего не смогут сделать, пока война будет идти на земле. Все, что видел Вашингтон, — это здания, взрывающиеся перед объективами камер, или крошечные силуэты людей в тюрбанах, которые держали в руках ружья, группировались или перегруппировывались. А слышали они только то, что хотели слышать. Но на это нельзя полагаться, если хочешь знать, что происходит на самом деле. Такую войну надо вести, находясь непосредственно на месте действия и своими руками.
Мы с Кэтлин быстро включились в работу. Ночью, когда вокруг становилось тихо, она рассказывала мне все, что слышала от кочевников и беженцев, которые приходили в течение дня. Они располагали лишь обрывочной информацией, но, по ее словам, никто из них никогда не говорил: «Я не знаю». Поэтому многое из того, что она слышала, было выдумкой, рассказываемой, чтобы порадовать ее. Мы старались собрать информацию о ферме в пригороде Волла-Джора: кто там находится, что они замышляют и как она охраняется. Но одни рассказывали нам, что там, на ферме, были сотни незнакомцев, а другие — что их не было.
— У меня есть один человек, с которым нужно поговорить. Он иногда наведывается туда, — сказала Кэтлин однажды ночью. — Он часто бывает в Волла-Джора и достаточно умен, чтобы выяснить все, что нас интересует. Правда, прошло уже несколько недель с тех пор, как я его видела в последний раз, но в скором времени он снова должен здесь появиться.
— С удовольствием встречусь с ним, — выразил я надежду.
— О нет. Он — мой маленький секрет, — произнесла она.
Той ночью мы долго не ложились спать, разговаривая в темноте. Я рассказывал ей о Бетси и Мириам, а она просто слушала. Другой ночью мы выпили немного «материнского молока» и легли спать рано. Раз в несколько дней, поздно вечером, я просил у Кэтлин разрешения воспользоваться ее спутниковым телефоном, чтобы позвонить Бетси на работу.
Я беспокоился за нее из-за одиночества, которое съедало ее… и всех нас. Но кроме того, меня все больше и больше беспокоили мысли о контейнере, который я оставил в холодильнике в «Джамп-старт». Прошло уже много времени, и с каждым днем опасность, что его кто-нибудь обнаружит, возрастала. А если это случится, трудно представить, что тогда произойдет. Но я в это не верил. Однако я понимал, что он по-прежнему представляет смертельную угрозу — это был меч ангела смерти.
Когда Бетси брала трубку, мы разговаривали недолго и в основном об одном и том же, будто читали заранее выученный сценарий.
— У тебя все хорошо?
— Отлично.
— Я делаю кое-какие успехи.
— Замечательно.
— Я люблю тебя и очень по тебе скучаю.
— Мы тоже тебя любим и скучаем по тебе.
И все. Это было совсем не то, что я хотел и мне было необходимо услышать. Но по крайней мере я знал, что они живы, и у них все хорошо, и катастрофа, которая могла случиться, пока что не произошла. Звонки вселяли в меня надежду, что, когда я вернусь домой, мы сможем жить так же, как и прежде. Я верил, что, пока Бетси и Мириам живы и находятся в безопасности, у меня всегда будет такая возможность.
Каждую ночь, засыпая на своей койке в глиняной хижине посреди влажной африканской пустыни, я отправлялся к себе домой в Уэстфилд. В комнате с телевизором я проходил мимо большого дивана, который мы купили в дисконт-центре рядом с Витчитой. Он был достаточно широким — мы втроем умещались на нем и хрустели поп-корном. Я заглядывал в комнату Мириам, в ее маленькую двухъярусную кровать, которую сделал для нее сам из тонких брусьев. Она была не особенно похожа на девчачью кроватку, но я подумал, что ей будет весело забираться в нее. Так и было. Теперь на втором этаже жила кукла Барби со своими друзьями. Много раз я представлял Бетси с книгой на нашей кровати. Она лежала, натянув простыню до подбородка, и, кроме этой простыни, на ней ничего не было. Она никогда не верила рассуждениям о том, что спать в белье полезнее, хотя и старалась в это поверить. Я видел Мириам на кухне. У нее были молочные усы и растрепанные волосы. Она изучала сухой завтрак с осторожностью взломщика сейфов, кладя розовые хлопья на один край ложки, а желтые — на другой.
Мне казалось, что если я буду думать о доме, пока бодрствую, то рано или поздно он начнет мне сниться. Иногда мне казалось, что так оно и происходит.
Днем я выполнял работу плотника. У ящиков для снарядов 50-го калибра была подходящая форма и размер для изготовления ульев, но надо было делать рамки для сотов, которые вставлялись внутрь. Еще до моего приезда Кэтлин научила сомалийского плотника выполнять кое-какую работу, но когда он исчез, и никто не знал куда, она обучила меня.
— Знаешь, нужна большая точность, — говорила Кэтлин, — такая же, как у пчел. Верхняя часть рамки должна быть шириной тридцать пять миллиметров, чтобы она могла висеть, и при этом между рамками должно оставаться расстояние около семи с половиной миллиметров — пространство для пчел. Ты записываешь? Если расстояние будет больше, то пчелы начнут искать другое место для строительства сотов или станут неаккуратными. Нам ведь не нужно, чтобы пчелы вели себя неаккуратно? Если же оно будет чуть меньше, то это затруднит им движение. У этих малышей свои привычки. Как и у всех нас.
— Я пытался найти инструменты, — заметил я.
— М-м, инструменты? По-твоему, инструменты — это такая уж большая проблема? Разреши задать тебе один вопрос: ты видел здесь много пчел?
— Только тех, что позади офиса.
— А цветов?
— Нет, дай подумать. Ни одного.
— Верно, — сказала Кэтлин. — Хотя кое-какие цветы здесь все же есть. Но мы строим ульи не для этих мест. Большая часть людей приезжает сюда из провинций Сомали, где много зелени. Я знаю, в это трудно поверить, но здесь очень много пчел, но почти нет инструментов для изготовления ульев. Мы даем людям ульи, и показываем, как их делать, чтобы, вернувшись, они могли делать их сами. Дома они используют в качестве инструментов то, что у них есть под рукой, а не ждут у моря погоды.
Она достала из кармана рифленый патрон:
— Узнаешь?
— «Калашников».
— Молодец, мальчик. Гильза от «Калашникова» точно тридцать пять миллиметров в длину, а на конце у нее имеется небольшая бороздка, там, где вставляется пуля. Диаметр пули — 7,26 миллиметра. По-моему, прекрасный инструмент, чтобы отмерять пчелиное пространство. — Она была довольна собой. — Мы импровизируем с тем, что у них есть.
Так мы и делали. Я работал под растянутым на двух столбах брезентовым навесом, защищавшим меня от солнца, а иногда и от дождя. Но ничто не спасало от мух. Неповрежденные ящики для снарядов прекрасно подходили под ульи, но многие были сломаны. Я разбирал их на доски и еще получал гвозди. Кэтлин хотела, чтобы я подготовил себе помощника на тот случай, если уйду, но я никак не мог найти подходящую кандидатуру. В одиночку работа шла медленно, но это было хорошее дело, и оно помогало мне привести мысли в порядок.
Я понял, что в Лондоне и Испании совершил ошибку, действовал слишком быстро, и все же ухитрился попасть туда, куда надо. Но теперь я оказался в пустыне, и больше мне нельзя ошибаться. У меня было еще несколько дней на изучение особенностей местности и выяснение расположения сил на другой стороне. Всего несколько дней. А дальше — поглядим.
Через неделю после моего приезда Кэтлин вернулась из штаба Патриотического фронта Кении, куда ездила пообщаться с местным командованием. У нее был странный вид: то ли возбужденный, то ли расстроенный — мне трудно определить.
— Ты что-то узнала? — спросил я.
— За последние два дня не было ни одного изнасилования, — сказала она. — Но это уже известно.
— Хорошо.
— Пока рано радоваться. Здесь по-прежнему опасно. Кажется, они обнаружили два мужских трупа в восьми километрах от лагеря. Кто это — неизвестно. Капитан предположил, что это кто-то из шифты.
— Около границы?
— Точно.
— Как они умерли?
— Их расчленили.
В ту пятницу, примерно через час после призыва к полуденной молитве, я увидел мужчину с ребенком на руках, идущего к мастерской. Он нес девочку так, словно только что взял ее из кроватки. На расстоянии пятидесяти ярдов я узнал малышку из больницы и ее отца. Он шел, выпрямившись, и малышка обнимала его за шею, точно искала у него защиты. Она была легкой как перышко. Мужчина не смотрел по сторонам и направлялся прямо к офису фонда, куда и вошел. Я положил молоток и последовал за ним.
— И что тут у нас? — спросила Кэтлин, проводя тыльной стороной ладони по лицу девочки, так же, как в больнице. — Ты выглядишь намного лучше.
Мужчина говорил с Кэтлин на своем языке, она его внимательно слушала, потом долго говорила сама. Девочка уткнулась носом в плечо отца. Наконец мужчина кивнул, и Кэтлин повернулась ко мне.
— Кажется, мы нашли тебе помощника, — сказала она мне.
Глава 16
Фаридун вернулся утром, когда начала оползать мечеть. Шел сильный дождь, и глиняные стены стали разрушаться. Старый имам пытался удержать камни и глину, но разрушение невозможно было остановить.
Дождь размыл все дороги на западе. В больших лагерях к северу от нас в районе Дадааба кончились съестные припасы. Летать в такую погоду было практически невозможно, но все же Фаридун кружил на своей «сессне» под облаками и даже умудрился посадить самолет в грязь.
— Этот парень — профессионал в своем деле, — произнесла Кэтлин, глядя, как он выбирается из самолета, и я не мог не согласиться с ней.
Мы вытащили пару вещевых мешков из багажного отсека самолета, бросили их в «лендровер», и пока это делали, промокли до нитки. Но все равно мы были рады его видеть.
— У вас все в порядке? — спросил он.
— Все нормально, — заверил я его.
— Кэтлин сказала мне по телефону то же самое. Рад, что это действительно так. Мне не понравились слухи об убийствах в буше.
— Уже нашли шесть трупов, — сказал я.
Кэтлин собиралась включить зажигание, но внезапно остановилась.
— Поэтому ты и приехал так внезапно?
— Да, есть и еще кое-какие проблемы, которые я хочу обсудить с Куртом.
Фаридун вытащил из самолета все, что привез, и как будто ждал подходящего момента. Затем он сказал:
— Сейчас происходит много неприятных историй с американцами, особенно на побережье.
— Каких именно? — спросил я.
— В Момбасе, Малинди и Ламу полно твоих соотечественников.
— Каких соотечественников?
— Из ФБР. ЦРУ. Кем бы они ни были, солдаты Патриотического фронта Кении выполняли приказ. Произошло слишком много арестов. Без разбору. Все зашло так далеко, что в Момбасе люди взбунтовались.
Я покачал головой: