— Вы бы не стали обманывать свою лучшую подругу? Скажите, вы когда-нибудь лгали ей? Попытайтесь вспомнить.

— Нет. Мы с Милли никогда не обманываем друг друга.

— Здравствуйте. Я — Мик. Проходите, пожалуйста.

— Тогда послушайте это, Дженни. Тринадцатого октября ваша лучшая подруга Милли Стил сделала следующее заявление в полицейском участке Бедфорда… — Он открыл большой черный блокнот. — «Дженни была влюблена в своего отчима. Она много раз говорила мне об этом. Говорила, что хочет переспать с ним и попробует его соблазнить». — Нижински неторопливо закрыл блокнот. — Вы говорили Милли Стил, что влюблены в Уилла Шеппарда?

Отец не обращает на него внимания. Он по-прежнему сверлит меня взглядом. Мама неестественно улыбается.

«Боже, что он делает с ней? — с тревогой подумала я. — Да, она увлеклась Уиллом, но это же совсем другое».

— Здравствуйте, Мик. Меня зовут Элен, а это — мой муж, Ричард.

— Да, но…

Мик и я отступаем, чтобы пропустить маму и папу. Они проходят в квартиру, мы следуем за ними. Мик вопросительно смотрит на меня, но я пожимаю плечами. Я точно так же, как и он, не понимаю, почему явились родители и почему они так встревожены.

Мы заходим на кухню, она такая чистая и светлая, с салатом на столе. Мама и папа переглядываются.

Наконец мама решается.

— Мы будем откровенны, — говорит она. — Нам позвонила Элис.

Дженни попыталась ответить на нелегкий вопрос.

— Ой, — вздыхаю я. Одно упоминание имени Элис заставляет меня почувствовать себя дико уставшей. — И зачем? Чего она хотела?

— Пожалуйста, отвечайте только «да» или «нет». Вы были влюблены в вашего отчима?

— Она просто волновалась о тебе, милая, — начинает мама, но папа грубо перебивает ее.

— Она сказала, что ты принимаешь наркотики, что ты живешь с каким-то сомнительным… — Он поворачивается к Мику. — По словам Элис, это какой-то дикий музыкант на мотоцикле. — Отец переводит взгляд на меня. Он выглядит грустным и усталым. — А еще она сказала, что ты беременна.

Он же мучает ее! Его необходимо остановить!

— Натан… — прошептала я.

Я легко могу возразить. Ведь я не принимаю наркотики. И тут тому достаточно доказательств — все чисто, на столе — здоровая пища, в наших стаканах — апельсиновый сок. Но упоминание о беременности выбивает меня из колеи.

— Подождите, Мэгги. Послушайте.

— Элис лжет, — говорит Мик, и я смотрю на него с благодарностью. — Кэтрин не принимает наркотики. Это просто смешно. — Он смотрит моему отцу прямо в глаза. — Здесь никто не принимает наркотики.

— Я была увлечена им. Да, сэр.

— Вы пытались соблазнить его?

Мама и папа переглядываются, и в их глазах отражается облегчение. Они очень хотят поверить Мику.

— В общем-то нет.

— Но зачем Элис наговорила нам все это? — недоумевает мама.

— Это не ответ на мой вопрос, мисс Брэдфорд. Да или нет. Вы пытались соблазнить Уилла Шеппарда?

— Да. Наверное, это можно назвать и так.

— Потому что у нее проблемы, — объясняет Мик. — Серьезные психические проблемы.

— Вы были с ним в постели?

— Правда? — спрашивает папа, поднимая брови, вся его напряженность исчезла. — Кэтрин! Это правда? Ты можешь поклясться? Ты не принимаешь наркотики?

— Нет, папа, — качаю я головой. — Конечно, нет. Клянусь. Я вообще не понимаю, как вы могли в такое поверить?

— Нет! Почему вы задаете такие вопросы? Вы плохой человек! Нет! Нет!

— Мы так долго тебя не слышали, — объясняет мама. — Ты не брала трубку в квартире Вивьен, твой мобильник не отвечал. Мы оставили тебе кучу сообщений, чуть ли не десяток. Это даже хорошо, что Элис позвонила, потому что мы начали уже волноваться.

— О боже! Да. Мой телефон был выключен, потому что мне не хотелось говорить с Элис. Я и представить не могла, что она вам позвонит. И будет так лгать. Простите. Это моя ошибка. Мне надо было позвонить и сказать, где я.

Нет! Слава Богу! А теперь отпустите ее.

— Ничего, теперь неважно. — Мама качает головой, и я вижу слезы в ее глазах. — Главное, что с тобой все в порядке.

— Тогда где же вы занимались с ним любовью? Милли Стил утверждает, что вы это делали!

Почти одновременно мама и папа обнимают меня, целуют меня в щеки и смеются. Мик в это время ставит на стол чистые бокалы и предлагает всем сок.

— Мы не занимались любовью!

— Я теперь глупо себя чувствую, — говорит мама и смотрит на Мика. — Что ты о нас подумаешь, с этими нашими глупыми обвинениями и подозрениями?

— Простите, но в это трудно поверить. Вы красивая девушка, Дженни. Уилл Шеппард был привлекательным мужчиной. Здесь, в суде, мы слышали много подтверждений этого. А вы пытаетесь заставить меня поверить в то, что даже тогда, когда вы предложили ему себя, он отказался! Его репутация утверждает обратное!

— Все в порядке! Именно так поступили бы большинство родителей. — Он смотрит на маму и улыбается своей очаровательной улыбкой, и я чувствую, что она покорена.

И тут Дженни не выдержала и расплакалась. Ее всхлипы были единственными звуками в замершем зале. Она снова превратилась в девочку.

— Ну, пожалуй. — Мама переводит взгляд на меня и смеется. — Как я рада, что с тобой все в порядке, родная. Мы так волновались. Так боялись, что ты себе даже представить не можешь.

— Натан, пожалуйста, — прошептала я.

Мик настаивает, чтобы мои родители остались на обед. Мы вчетвером садимся за стол, и папа рассказывает нам про телефонный звонок Элис. Меня слегка беспокоит, что она так враждебно настроена, но я не держу на нее зла. Ее действия лишь доказали, как любят меня родители.

Прокурор, однако, еще не закончил.

Но они так и не спросили меня про беременность. Или поняли, что все сказанное Элис — ложь, или просто боятся спрашивать.

— Верно ли, что вы были любовниками на протяжении нескольких месяцев? В таком случае попытки защиты убедить жюри в том, что ваша мать убила его ради того, чтобы защитить вас, не выдерживают никакой критики. В таком случае она убила своего мужа по другой причине. Из мести!

Во время обеда я мучительно раздумываю, как сказать им об этом. Ведь я на самом деле беременна. «Вы скоро станете бабушкой и дедушкой»? Но так невозможно. Каждый раз, когда Мик начинает говорить, я боюсь, что он скажет об этом. Но он ничего не говорит. И обед проходит в беседе про музыку и Элис. И про то, где и как мы с Миком встретились.

— Я не предлагала ему себя! Он ни разу до меня не дотронулся! И никогда не делал ничего неприличного. А вот вы…

Обед заканчивается, и Мик остается мыть посуду. Родители отправляются в гостиную, и Мик многозначительно смотрит на меня. Я понимаю, что он просто хочет дать мне возможность поговорить с ними наедине.

Нижински отступил на шаг и пристально посмотрел на мою дочь.

Когда я прошу их посидеть со мной и предлагаю показать фотографии, папа отказывается. Он говорит, что хочет помочь Мику. Мама пожимает плечами и берет меня за руку.

— Вы знаете, что такое лжесвидетельство?

— Не мешай ему, — шепчет она мне. — Он, наверное, хочет поближе познакомиться с твоим молодым человеком.

Дженни кивнула.

Как только отец выходит из комнаты, я выпаливаю:

— Пожалуйста, отвечайте «да» или «нет». Секретарь не может занести в протокол ваш кивок.

— Я беременна.

— Да, — еле слышно ответила она.

— Что? Что ты сказала? — Мама поворачивается ко мне и хмурится. — Прости, я не расслышала.

— Вы знаете, каково наказание за лжесвидетельство?

— Я беременна.

— Не уверена. Вы собираетесь отправить меня в тюрьму? Как мою маму? Это несправедливо.

— Беременна? Боже мой! — Она отворачивается, но я вижу слезы в ее глазах.

— Наказание за лжесвидетельство — тюремное заключение, но ни о какой несправедливости не может быть и речи, мисс Брэдфорд. Ваша мать убила своего мужа, Уилла Шеппарда, потому что думала, что вы состоите с ним в любовной связи.

Натан уже поднялся:

— Мама, пожалуйста, прошу тебя. Понимаю, что я тебя разочаровала, понимаю, это не то, что ты ожидала. Но я обещаю, что все будет в порядке. Не волнуйся, Мик не бросит меня. И я смогу получить образование. Все будет в порядке, обещаю, мамочка!

— Возражение, ваша честь! Возражение!

— У меня больше нет вопросов, — сказал Нижински и отступил от Дженни.

— Ты беременна. — Она снова произносит это слово, как будто не вполне его понимает. Она подходит к кушетке и тяжело опускается на нее. — Ты беременна…

Зал словно взорвался. Судье Сассману пришлось несколько минут стучать молотком, прежде чем публика успокоилась.

Я сажусь рядом и нервно тереблю джинсы.

Дженни увели. Она плакала. Я протянула к ней руку, но не смогла дотронуться.

— Ты разочарована, да?

— Все в порядке, мама, — сказала моя дочь. — Никто не сделает нам ничего плохого. Больше нас никто не тронет.

— Нет, — медленно говорит она. — Вовсе нет.

Оставалось только надеяться, что так оно и будет.

— Но ты стыдишься меня?

— Да нет же! — Теперь ее голос звучит решительно и уверенно. — Кэйти, как ты не понимаешь? Я вовсе не разочарована. И нисколько не стыжусь. Да, мне трудно понять, что ты беременна. Но подумай только, несколько часов назад мы считали, что ты начала принимать наркотики. Мы боялись, что можем потерять тебя. — Мама вздыхает и качает головой. — У меня умерла младшая дочь… и я так за тебя боюсь.

Глава 105

Я перепугана и смущена. Даже не представляю, что она скажет дальше.

Сидя в задней части зала и слушая заключительные слова судьи, Норма Брин неторопливо пережевывала антацидную конфетку с апельсиновым вкусом. То, что оказалось в ее распоряжении, было настоящей бомбой, и она с трудом удерживалась от того, чтобы не встать и не ошеломить публику сенсационным заявлением.

— Кэйти, милая моя! — Мама улыбается. — Я, наверное, не должна этого говорить, но пойми, для меня все происходящее с тобой — вовсе не катастрофа.

— О, — только и могу выговорить я.

«Может, нам все-таки удастся развалить этот идиотский процесс, — раздумывала Норма, переводя взгляд с прокурора на обвиняемую. — Или, может быть, несмотря на все свидетельства и улики, Мэгги оправдают. Может, присяжные поймут, что ей пришлось убить, и отпустят, изыскав какую-нибудь техническую причину. Или по крайней мере дадут минимально возможный срок. А может, пока я здесь просиживаю задницу, Мел Гибсон позвонит и назначит мне свидание. Заранее никогда ничего не знаешь, верно?»

Мама прижимает палец к губам и озорно улыбается. Я потрясена. Мама обнимает меня и спокойно заявляет:

Она уже решила, что самое лучшее — дождаться вынесения приговора. И, слушая опровержения, звучащие из уст Натана Бейлфорда, Норма пыталась разглядеть за ними хотя бы крохотную искорку надежды.

— Наверное, это неправильно или эгоистично, но я уверена, все, что с тобой происходит, — просто замечательно. У нас в семье появится новый человечек, которого мы все очень полюбим. Это же прекрасно! У меня будет внук или внучка! И кроме того, нам очень понравился твой молодой человек. — Мама достает платок и вытирает слезы. — Знаешь, я сейчас вспомнила о том времени, когда ждала тебя.

Господи, она ведь хорошая женщина. Пощадите ее. Так будет правильно. Как же, так тебя и послушали!

— Так ты правда не разочарована? И не расстроена?

В своем выступлении Натан так интерпретировал факты, что у человека, впервые заглянувшего в зал судебных заседаний, могло сложиться впечатление, что жертва — Мэгги, а убийца — Уилл Шеппард.

— Нет-нет.

Но как ни старался защитник, он не мог изменить того факта, что Уилл мертв, а Мэгги — жива. Не мог он дать ответ и на другой важнейший вопрос: если не Мэгги, то кто тогда убил Уилла?

— Ты не думаешь, что это безумие — так скоро заводить ребенка?

Разумеется, прокурору не составляло большого труда доказать, что версия Натана не более чем дымовая завеса. Убийство есть убийство. Оно совершилось, и иначе, как убийством, совершившееся назвать невозможно. Убийство с одним-единственным мотивом: месть. А с учетом того, что Мэгги сама принесла оружие в комнату дочери, преступление квалифицируется как умышленное убийство. Следовательно, Мэгги Брэдфорд заслуживает максимального предусмотренного законом наказания: пожизненного заключения.

— Может быть. Но в жизни ничего нельзя знать заранее.

И все-таки, решила Норма, что-то в этом деле не так.

— Но я еще так молода. В моем возрасте никто не заводит детей.

Что-то не оставляло ее в покое. Некое инстинктивное чувство, дававшее о себе знать с самого начала. Мэгги не убивала Уилла Шеппарда. Норма была в этом уверена. Тогда… Уилл совершил самоубийство? По словам самой Мэгги и даже Палмера Шеппарда, он давно угрожал сделать это. И самоубийство стало его последней, страшной местью Мэгги.

Я как будто бы хочу, чтобы мама меня утешила, чтобы она твердо сказала мне, что все прекрасно, что все будет хорошо.

— Пусть тебя не волнует, что думают и делают другие люди.

Может быть, если бы Мэгги решилась дать показания, причина всплыла бы сама собой. Норма с неохотой согласилась с Натаном и Барри, что такая стратегия была бы ошибочной. Все, что могла сделать Мэгги, это подтвердить свои показания полиции — она не уверена в том, что произошло, она могла убить мужа, — но теперь было уже поздно.

— Нет, я не это имею в виду. Просто…

Слишком поздно.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, милая. Да, твоя жизнь изменится, ты уже не будешь такой свободной, как раньше. Но перед тобой откроется другой мир. Это волшебная, чудесная перемена в твоей жизни. — Она гладит меня по щеке. — И мы с папой поможем тебе всем, чем сможем.

Натан Бейлфорд закончил выступление и устало опустился на стул.

— Я рада, что ты не сердишься и не расстроена.

Сорокашестидневная драма подошла к концу.

— Я совершенно не расстроена. Абсолютно! — Она снова улыбается. — Я только очень волнуюсь. Волнуюсь за тебя, за Мика, за твоего отца. Я хочу сказать отцу сама. Можно?

Догадаться о чем-либо по непроницаемым лицам присяжных было невозможно.

— Конечно.

Я потрясена ее радостью, и мама замечает это.

И все же Норма догадывалась, каким будет исход: Мэгги Брэдфорд признают виновной в убийстве.

— Что-то не так, милая? — спрашивает она. — Ты как-то странно смотришь.

И вот тогда, сказала она себе, начнется настоящий фейерверк.

— Нет-нет. Просто… я не ожидала, что вы с папой обрадуетесь.

— Я понимаю, милая. — Она обнимает меня и прижимает к себе. — Знаешь что? Твоя глупая подруга оказала нам большую услугу. Мы так перепугались, так боялись потерять тебя. И теперь, когда я знаю, что с тобой все в порядке… — Мама глубоко вздыхает. — Кэйти, я знаю, что ты чувствуешь из-за смерти Рейчел. Я знаю, что ты чувствуешь себя виновной. Прости меня за то, что я никогда не разубеждала тебя. Перестань грызть себя, тебе надо начинать собственную жизнь.

Глава 106

— Перестать?

— Никогда не сомневаться. У них не было никаких шансов. За победителей! За нас!

Дэн Нижински опустился на стул, от души приложился к кружке с пивом и улыбнулся трем своим ассистентам.

— Да. Перестань терзаться. Она была тебе сестрой, а не дочерью. Ты не должна страдать всю жизнь.

— За победителей! — хором отозвалась команда.

— Какой там рекорд всех времен по вынесению самого быстрого приговора по делам об убийстве?

— Но…

— Не хочу подлизываться, Дэн, но вы проделали отличную работу, — сказала Мойра Левенштейн, самая молодая из помощников окружного прокурора. — Заставили присяжных отложить в сторону эмоции и трезво посмотреть на то, что случилось на самом деле, заставили их понять, что если они отпустят ее, то разрушат всю систему правосудия в этой стране.

— Ну, без вас я бы не справился, — не совсем искренне заметил Нижински, дав всем понять, что выиграл бы и без чьей-либо помощи.

— Нет, — перебивает она, берет меня за подбородок и нежно смотрит мне в глаза. — Я была несправедлива. Я знала, что ты тоже страдаешь, но была так захвачена своей болью! Я могла бы помочь тебе, но даже не пыталась это сделать. И теперь мне очень стыдно. — Мама откашливается. — Дорогая, ни я, ни папа никогда не обвиняли тебя в том, что случилось с Рейчел. Никогда. И никогда, ни на секунду не думай о том, что мы бы хотели, чтобы это случилось с тобой, а не с Рейчел. Мы любили вас одинаково. Всегда.

— Что дальше, босс? — спросил Боб Стивенс, ближайший помощник прокурора, наливая себе уже четвертую за час кружку.

Я киваю, но ничего не могу сказать. Боюсь, что просто разревусь, как ребенок.

Нижински усмехнулся. Он все еще играл — никак не мог переключиться.

— Ты мне очень нужна, — говорит она.

— Да, мама.

— Сказать по правде, пока не решил. Конечно, успех в таком процессе не повредит, это надо признать.

— Прости меня. Матери так себя не ведут. Подумать только, несколько лет ты жила с мыслью, что я или отец виним тебя. Но поверь — мы никогда не винили! Никогда.

— А в прокуратуре штата давно пора прибраться, — добавила Мойра.

И тут я начинаю плакать. Не могу сдержаться. Осознание того, что меня никто не обвиняет, дарит мне такое облегчение и такую радость, что я бросаюсь маме на грудь и рыдаю, рыдаю без конца. Она обнимает меня, но продолжает говорить:

Питер Айзенштадт, третий помощник прокурора и самый молчаливый из всех, бросил на нее предостерегающий взгляд. Точно, но только кто отправится вместе с шефом в Олбани, еще неизвестно.

— А еще я хочу, чтобы ты жила своей жизнью. Счастливой и достойной. Ты должна быть счастлива! Если ты не можешь быть счастливой для самой себя, будь счастлива для нас с папой. Потому что если ты будешь несчастной, то для нас все закончится. Тогда мы потеряем обеих дочерей.

— Придет время, и решу, — сказал Нижински. Они все знали, как высоко он метит. — А сейчас давайте веселиться. За победу!

Мама еще раз напоминает, что отцу она скажет сама.

— За победу, — эхом отозвались ассистенты и принялись поздравлять друг друга.

— Конечно, он будет потрясен — ведь ты для него все равно остаешься маленькой девочкой, это нормально для отца, но потом он привыкнет к этой мысли и будет радоваться так же, как и я.

Зазвонил телефон.

И естественно, мы выслушиваем от папы целую лекцию насчет мотоцикла. Он успокаивается только тогда, когда мы твердо говорим ему, что мотоцикл продается, но папа все равно требует с меня обещание никогда на него не садиться, а Мика просит ездить медленно и аккуратно.

Дэн Нижински сам снял трубку:

Когда они наконец уходят, мы с Миком ложимся спать. Мик особенно чуткий и нежный, он снова и снова повторяет, что любит меня. Мы прижимаемся друг к другу, моя голова лежит у него на груди.

— Нижински.

— Я понимаю, что ты уже устала от разговоров про Элис, — говорит Мик. — Но с тобой точно все в порядке? Ты ее не боишься?

— Нет, — заверяю я. — Я о ней даже не думаю.

— Кан, — сказал звонивший. — Барри Кан. — Что-то в его голосе остудило пыл окружного прокурора. — Мы с Нормой Брин идем прямо к вам. Она обнаружила кое-что, что может заинтересовать и вас.

И это на самом деле так. Я все еще взволнована после разговора с родителями. Мама была такой открытой и эмоциональной, давно мне не было с ней так хорошо.

Глава 107

— Я понимаю, что Элис — гнилой орешек, — говорю я. — И рада, что мы больше не друзья. Она ведет себя просто как дура. Мне ее даже жалко.

Виновна.

— Ну да. — Мик зевает. — И мне тоже.

Виновна.

— Да и что она может нам сделать? Когда мы переедем, она даже не будет знать, где мы. И номер мобильника я поменяю, она не сможет мне позвонить. Так что ничего она мне не сделает.

Это слово звучало у меня в голове подобно монотонному звону колокола. Похоронному звону.

— Ничего, — соглашается Мик. Он поворачивается и целует меня. — Ты в полной безопасности. Она не сможет тебе навредить.

Виновна. В тюрьме я сойду с ума. Я уже наполовину сумасшедшая.

34

Норма и Барри пришли сразу после того, как меня перевезли назад в тюрьму. Они улыбались и секретничали. Не волнуйся, все будет в порядке. Они уже начали процедуру апелляции.

На следующий день Мик получает пакет. Его приносят, когда Мик на репетиции, и я показываю посылку только поздно вечером, когда он приходит домой. Он открывает пакет не сразу, и я умираю от любопытства.

В порядке? Жизнь в тюрьме — это не в порядке. Уж можете мне поверить.

— Открывай скорее! — прошу я. — Может, там что-то интересное! Какой-нибудь подарок на день рождения?

Я знаю, что такое апелляция. Знаю, что рассмотрение может затянуться на месяцы, а то и годы. И все равно шансы на пересмотр ничтожны, что бы там кто ни говорил. Мои шансы — ничтожны.

— Сомневаюсь. До моего дня рождения еще целая вечность.

Но почему Норма была такая веселая? Почему Барри так настойчиво просил вспомнить до мелочей события той ночи, когда я застрелила Уилла? Мы же проходили все это десятки раз.

— Ну, давай, давай! — тороплю я. — Ну как можно быть таким нелюбопытным! — Я вкладываю пакет прямо ему в руки. — Открывай скорее!

Ответ прост: они всего лишь хотят отвлечь меня от мрачных мыслей.

Виновна.

Мик пожимает плечами и разворачивает пакет. Адрес отправителя не указан.

Алая буква «У» все еще горит на моей груди.

Наверное, я все же не ожидала, что все закончится именно так. Надеялась, что меня отпустят. Что ж, не случилось.

— Наверняка какая-то ерунда. Буклет из налоговой полиции или что-нибудь типа того. — Тут он вдруг усмехается. — А это не ты его послала? Может, поэтому ты так нетерпелива?

Виновна.

— Нет, — заверяю я. — Это не я. Клянусь.

Глава 108

Но он не верит, качает головой и, продолжая улыбаться, открывает пакет. Внутри — какая-то книга или альбом для фотографий. На обложке — картинка и надпись.

В ту ночь в камере я не могла уснуть до двух или даже трех часов. Я лежала с открытыми глазами, без особого успеха пытаясь восстановить и удержать в памяти образы утерянной жизни. Алли. Дженни. Концерты. Выступления. В конце концов усталость взяла верх над разочарованием. Я уснула.

— А вы знаете, кто рядом с вами? — громко читает Мик и улыбается, но уже озадаченно. Он переворачивает страницу, держа книгу так, что мне ничего не видно.

Снов не было. Я как будто провалилась в ничто. Падение длилось долго-долго. Как в бездонную пропасть.

— Мик! — смеюсь я. — Я это точно не посылала. Это не от меня. Я не знаю, кто…

Что-то заставило меня открыть глаза.

Я замолкаю, увидев выражение его лица. Он хмурится и бледнеет.

Возле камеры выстроились сразу человек десять полицейских чинов в серых мундирах. С самим начальником тюрьмы по фамилии Серра во главе.

— Что такое? — спрашиваю я. — Мик, что случилось? Что там?

Я бросила взгляд на часы.

— Господи боже, — хрипло произносит он, и я вдруг понимаю, что этот пакет от Элис.

Четверть седьмого утра.

— Дай мне посмотреть, — с трудом выговариваю я, протягивая руку.

— Послушай, не надо. Не смотри! Пожалуйста, я прошу тебя.

Непонятно. Что им нужно?

— Не глупи, Мик. Дай мне эту ерунду. — Мой голос звучит резче, чем хотелось бы. — Прости, — продолжаю я. — Дай мне. Не надо ничего скрывать.

Я моргнула, протерла глаза.

Он неохотно протягивает мне альбом.

И Серра, и все прочие остались на месте.

— Кэтрин, — предупреждает он, — тут такая дрянь! Она совсем сошла с ума, не придавай этому значения, хорошо?

Зачем они здесь? Что случилось?

— Хорошо, — киваю я. — Хорошо. Я знаю. Я все знаю.

Может быть, меня собираются перевести в другую тюрьму?

Или я еще не проснулась?

На титульном листе — большая фотография. На ней — я и Рейчел, это фотография из нашего семейного альбома, та самая, которая так часто появлялась на страницах газет после смерти Рейчел. Мы на пляже, рядом, широко улыбаемся, наши волосы растрепаны и влажны. Мы обнимаем друг друга и кажемся такими счастливыми.

Такое могло случиться. Я уже не раз принимала реальность за видение, и наоборот.

Начальник тюрьмы Серра?

И все остальные?

Фотография намеренно порвана посередине, а над ней — большими буквами, вырезанными из газет, составлено предложение: «А вы знаете, кто рядом с вами?»

— Не слишком ли рано? — спросила я наконец, с трудом привыкая к резкому свету из коридора.

— Пожалуйста, одевайтесь, миссис Брэдфорд, — вежливо сказал Морин Серра. — Нам позвонили из суда. Что-то случилось. Вас требует судья Сассман.

Следующая страница заклеена случайными выдержками из газет того времени, когда Рейчел была убита. Хотя они все из разных статей, Элис склеила их вместе, чтобы получилось что-то вроде связного текста. Из газетных букв составлен и заголовок.

Глава 109


«Осуждены невиновные? А виновный остался на свободе?
Но кто на самом деле несет ответственность? Сейчас, в наше просвещенное время, мы не можем считать виновными только тех, кто непосредственно совершил преступление.
Тот, кто совершил преступление, немало страдал в детстве. Отец алкоголик избивал его, а мать бросила. Неудивительно, что он вырос без каких-либо понятий о морали.
А вот сестры Бойделл вели жизнь, полную богатства и привилегий. У них был большой удобный дом, прекрасный сад, теннисный корт и бассейн.
Но прекрасное образование и воспитание не помешало Кэйти Бойделл без разрешения родителей взять свою четырнадцатилетнюю сестру на вечеринку и позволить ей напиться.
Так кто же виноват на самом деле?»


Пока три охранника вели меня по пустому коридору, я успела продрогнуть и тряслась от холода. Я не понимала, что происходит. Не понимало и тюремное начальство.

Я чувствую, как сжимается сердце. Мне хочется кричать, оправдываться, просить защиты.

Что же случилось? Что?

Следующие страницы заполнены фотографиями и статьями из разных газет, беспорядочно разрезанными, но во всех этих отрывках большими буквами набраны слова: трусость, убийца, предательство, безответственность, ревность.

Когда меня доставили в кабинет судьи, там было четыре человека. Судья Сассман сидел за большим дубовым столом. Справа от него — Натан Бейлфорд, угрюмый, но, как всегда, подтянутый и аккуратный.

На последней странице наклеена моя цветная фотография, совсем недавняя. Я смеюсь, откинув голову, и кажусь совершенно счастливой. Под фотографией подпись:

Барри, расположившийся на кожаном диване слева от двери, подмигнул мне, но не улыбнулся.


«Кэтрин Паттерсон теперь живет без сестры».


И только Норма Брин, одетая в зеленую твидовую юбку и толстый коричневый свитер и сидевшая рядом с Барри, держалась вполне раскованно.

На обложке — заключительная надпись: «Так кто же Кэтрин Паттерсон — Кэйти Бойделл — жертва или убийца?»

— Привет, Мэгги, — сказала она.

— Выкинь это! — Мик выхватывает альбом из моих рук и яростно швыряет его через всю комнату. — Не смотри больше!

Все остальные промолчали.

— Привет, Норма. Здравствуйте… — прошептала я.

Я молчу. Не могу говорить. Я просто поворачиваюсь, иду к кровати и ложусь, свернувшись в клубок.

Все казалось нереальным, сюрреалистическим. Господи, что же происходит?

Сассман кивком указал на свободный стул рядом с ним. Я послушно села.

Мик садится рядом и кладет руку на мое плечо.

Сидя рядом с судьей, я видела те же, что и он, лица и словно перешла на сторону судьи, покинув место обвиняемой. Надо признаться, вид стал намного лучше.

— Может, нам следует позвонить в полицию? — предлагает он. — Она зашла слишком далеко.

Шелестели бумаги. Щелкали замки кейсов. Журчал кофе.

— Нет.

Все это — документы, кейсы, кофе из магазина — напомнило мне, что собравшиеся здесь живут иной жизнью, что они не такие, как я.

Со мной по-прежнему никто не разговаривал, даже Натан Бейлфорд. Они ждали еще кого-то. Дэна Нижински? Кого-то другого?

— Но мы должны как-то остановить ее.

Мне отчаянно хотелось, чтобы кто-нибудь сказал, зачем меня привезли сюда, и чтобы я перестала дрожать. Мысли метались во все стороны.

— Я не хочу привлекать полицию.

— Миссис Брэдфорд, — заговорил наконец судья Сассман. — Мисс Норма Брин раздобыла весьма значительную информацию. Мы ждем прибытия окружного прокурора и… А вот и он! Дэн, добро пожаловать.

Я боюсь, что все начнется сначала. Снова полиция, расследование, газетчики, как стервятники.

— И к тому же они ничего не сделают. Не смогут.

Нижински вошел в комнату, словно матадор на арену — развернув плечи, с прямой спиной и суровым выражением лица, показывая, что ему никто не страшен. Мне вспомнился отзыв о нем Нормы — «придурок первостатейный».

Мик крепко обнимает меня.

Я тоже обнимаю его, и в конце концов мы засыпаем.

Уперев взгляд в Натана Бейлфорда, он сразу объявил:

Когда я просыпаюсь утром, альбома уже нет.

— Что за спешка? Если вы надеетесь опротестовать приговор из-за какой-то технической ошибки…

35

— Это вряд ли можно квалифицировать как техническую ошибку, — оборвал прокурора Сассман. — Расскажите ему вашу историю, мисс Брин. Дэн, присядьте, пожалуйста. Думаю, стул вам сейчас понадобится.

Следующие несколько дней, пока Мик работает, я готовлюсь к переезду. Я прихожу в квартиру Вивьен и упаковываю вещи. Мне нравится думать о будущем, я мечтаю о жизни с Миком. Надо же, он так понравился моим родителям, и мама так обрадовалась, что у нас будет ребенок. У меня больше нет никаких сомнений: мы все делаем правильно, мы же любим друг друга, и все будет хорошо.

Норма медленно поднялась и посмотрела сначала на меня, потом на Нижински, который перестал расхаживать и настороженно наблюдал за ней, значительно утратив недавнюю самоуверенность.

Я отправляю Вивьен письмо по электронной почте и сообщаю, что уезжаю. Обещаю забирать ее почту и присматривать за квартирой, пока она не приедет. В конце я прошу прощения за такой свой поступок. Она немедленно отвечает.

Голос Нормы прозвучал на удивление твердо, как у человека, сознающего, что пришел его час.


«Не извиняйся! Я знала, что есть какая-то причина твоему счастливому виду, и очень рада, что ты встретила человека, которого по-настоящему полюбила. Не могу дождаться, когда вернусь домой и увижу тебя и твоего Мика.
Береги себя, обнимаю и люблю,
Тетя Вивьен».


— Во время суда, если помнишь, Мэгги, по требованию прокурора показания давал Питер О\'Мэлли. От него мы узнали о неких «закрытых вечеринках» в Озерном клубе, куда — в клуб, а не на вечеринки, — полагаю, иногда приглашали и тебя.

Три вечера уходит на то, чтобы упаковать все мои вещи и прибрать квартиру. Я хочу оставить ее в безупречном порядке, поскольку очень благодарна Вивьен за кров. Я заканчиваю в половине одиннадцатого вечера и собираюсь пойти посмотреть окончание концерта Мика. Он обещал позвонить, но не позвонил, и я решаю, что публика никак не может отпустить его.

На улице дождь, я иду медленно и прихожу в клуб только к одиннадцати. В клубе тихо, на сцене никого нет.

Я кивнула, хотя все еще не понимала, к чему она клонит.