— Все равно я не смог бы приехать. — Очевидно, Мэтт звал его с собой. Щадя Финиана, я Грута не пригласила. — В больницу не войти, другого патологоанатома сейчас нет, и я получил «добро» на вскрытие мальчика, подхватившего инфекцию. У него то же самое. Картина даже яснее, поскольку не было сопутствующих заболеваний. Я сумел установить вероятную причину заражения — порез на пальце.
— Как же карантин? Он и правда необходим? — Вспышка молнии осветила веерообразное окно над входной дверью. По ступенькам я поднялась на лестничную площадку.
— Я изучил информацию о недавних вспышках мелиоидоза. Впечатление такое, что повсюду в мире он распространяется за пределы территорий, где считается типично местным заболеванием. Вспышкам часто предшествуют обильные дожди. Если в почве затаился возбудитель, они выносят его на поверхность.
Я стояла на лестничной площадке, у широкого венецианского окна. Из него было хорошо видно, как над теплой землей поднимается пар и, смешиваясь с каплями дождя, окутывает сад разноцветной пеленой — словно акварельные краски расплываются по мокрому листу бумаги.
— Так вы считаете, что может вспыхнуть эпидемия?
— Не уверен… Однако не собираюсь войти в историю как парень, накликавший конец света. Мне пора — нужно отчет подготовить. — Я услышала в трубке раскат грома. — Вот это да! Чувствую себя доктором Франкенштейном, когда над головой у него бушевала гроза. Чуть не забыл: пришли наконец результаты анализов трупной жидкости. ЦИИЗ не подтвердил наличие ДНК палочки чумы или других патогенных микроорганизмов ни в ней, ни в образцах почвы. Несчастный случай на кладбище не имел отношения к вспышке заболевания.
— Господи, Питер, первая хорошая новость за сколько дней! — У меня гора с плеч свалилась.
— Рад, что вы услышали ее от меня. Свинство, конечно, что сразу не сказал. А мне теперь придется искать источник инфекции в другом месте. И начать с выяснения, что общего было у двух жертв, кроме контакта с разлившейся жидкостью.
— Вы упомянули порез на пальце Стивена. Его друзья рассказывали, что на кладбище они играли с большим ножом — правда, воображаемым. Но у одного из них, Аджи Нгози, дома есть настоящий.
— Я так понимаю, что мальчик — африканец?
— Из семьи иммигрантов.
— Гм, интересно… Ладно, труба зовет.
Попрощавшись с Грутом, я прошла в ванную. В зеркале, переливаясь всеми цветами радуги, красовался мой синяк. Расползаясь по шее, он достиг уха и смахивал на произведение безумного татуировщика. Чтобы как следует его разглядеть, пришлось стать боком — даже чуть-чуть повернуть голову не получалось.
Когда я спускалась по лестнице, до меня доплыл теплый дух свежеиспеченной пиццы, еще более соблазнительный оттого, что в доме стало сыро и прохладно. В кухне все были заняты делом — Фрэн разрезала пиццу, Галлахер щедро раскладывал по тарелкам салат, Финиан разливал красное вино.
— Вина, милая? — Безупречно вежлив, но я сразу ощутила натянутость. Возможно, не стоило уходить, поговорила бы с Грутом в его присутствии, чтобы рассеять подозрения.
— Да, конечно. — Я подождала, пока все расселись — Фрэн и Галлахер рядышком. Только сейчас бросилось в глаза, что у обоих рыжие волосы, хотя разных оттенков. — У Грута хорошие новости: вспышка болезни вызвана не раскопками. У меня прямо от сердца отлегло.
Они радостно зашумели и зааплодировали, когда я села рядом с Финианом. Он поднял свой стакан.
— Зато, чтобы бессмысленный карантин наконец закончился.
— Согласен, — поддержал Галлахер. — И за Пита Грута — чтобы решил все наши проблемы!
Он поднял стакан, за ним я, не слишком задумываясь, и Фрэн, уже успевшая немного набраться. Но Финиан поставил свой бокал на стол. Гости ничего не заметили — им было не до того. Фрэн Маккивер и Мэтт Галлахер определенно друг другу понравились.
— Как там у Дейзи вчера прошло? — спросила я Фрэн, а чтобы Галлахер понял, оком речь, добавила: — У дочки Фрэн.
— О Дейзи я уже наслышан. — Галлахер не сводил с Фрэн восхищенных глаз.
— Ты имеешь в виду Даррена Бирна? — встрепенулась Фрэн. — Послала его подальше. Она ведь страшно эмоциональная.
— У меня бы он так легко не отделался, можете не сомневаться, — вмешался Галлахер. — Морочить голову пятнадцатилетней девчушке… да за это душу вытрясти мало! Жаль, не знал, когда встретил его сегодня.
— И где же? — поинтересовалась я.
— В гостинице. Перед уходом зашел в туалет, а на обратном пути, проходя мимо бара, вижу — он разговаривает с Россом Мортимером.
Потушив свет, мы с Финианом сидели в оранжерее. Я прикрыла колени пледом, а Бесс прижалась к моим босым ногам. Дождь стих, воздух был сырым и холодным. Электрическая буря, которой мы хотели отсюда полюбоваться, была уже далеко, и только периодические, как мигание неисправной лампочки, вспышки долетали до нас из ночной темноты.
Перед тем Галлахеру позвонили из следственной бригады и чем-то, видно, порядком озадачили.
— Кое-что новенькое, — сообщил он. — Прямого отношения к вашему случаю не имеет, но нужно разбираться.
Вскоре за ним прислали дежурный автомобиль, и я с облегчением вздохнула, когда он предложил Фрэн подбросить ее домой.
Сидя в оранжерее, я думала о том, что Галлахер, сам того не подозревая, связал еще два звена в цепочке известных мне участников происходящего — Бирна и Мортимера. А через Мортимера все по кругу вернулось к Терри Джонстону. Что дальше делать?
От размышлений меня отвлек Финиан, сжав мою руку в своей. Пришла пора выяснить отношения.
— Ты напрасно решил, что Грут…
— Все хорошо, милая. Когда ты вышла в холл, чтобы с ним поговорить, Фрэн все мне рассказала.
Я выпрямилась в кресле.
— Рассказала что?
— Что между вами ничего не было. Что голова у тебя сейчас занята совсем другим. Это я могу понять. Однако мысль о том, что ты мне изменяешь, просто невыносима. Извини, я все еще не в силах простить, что он так повел себя за моей спиной.
Что сделать с Фрэн при встрече — поблагодарить или придушить? Я совсем не в восторге оттого, что Финиан уже видит во мне свою собственность.
— У меня тоже забот хватает, — продолжал он, — и, пожалуй, оно к лучшему, что так получилось до свадьбы, а не после, согласна? По правде говоря, я немного завидую Груту — он свободен как ветер. А у меня на руках отец и Брукфилд — им нужна забота изо дня в день. И когда старик уйдет, все это никуда не денется. — Он обвел рукой сад. — До прошлого года я выезжал чаще, мог что-то посмотреть, консультировал, когда обращались. А неделю назад, после звонка из «Нэшнл траст», призадумался.
— Письмо от них ты наконец получил?
— Сегодня утром. До сих пор не решил, браться за проект или нет, но он прелюбопытный. До конца своих дней в 1744 году Александр Поп увлекался садоводством и написал пятисотстрочную поэму с описанием совершенного, с его точки зрения, сада. Он отправил ее другу — садовнику, а не поэту. В литературных кругах, где Поп вращался, о стихах ничего не знали, и они просто затерялись. А пять лет назад поэму выставили на аукционе вместе с принадлежавшими кому-то вещами, и «Нэшнл траст» ее приобрел. Там загорелись идеей воссоздать по тексту стихов мечту Попа и выбрали подходящий участок земли близ Туикинема, где он жил.
— Что ж, прекрасная возможность показать, на что ты способен. Хотя я не думала, что тот период тебе интересен. Ведь это ландшафтный дизайн в стиле Лонгвуд-Хауса?
— В том-то и дело, что нет — до тех времен Поп не дожил. У его сада более интимный характер. Если возьму проект, хотя бы на время освобожусь от влияния своих кумиров, Виты Саквиль-Уэст,
[17] в частности.
— Значит, тебе действительно хочется принять участие?
— Еще бы! Только как оставить Брукфилд чуть ли не на три месяца? Разве что просить мою сестру Мэйв присмотреть за отцом.
— Рада, что наша свадьба не мешает твоим планам, — съязвила я.
— Не обижайся, Иллон, но, по-моему, брак не должен мешать работе. Неужели ты откажешься, если завтра тебе предложат стоящее дело за границей?
Не дожидаясь ответа, Финиан меня обнял.
— Извини, что так резко получилось. Просто… последние несколько дней места себе не нахожу, не знаю, как тебе лучше сказать…
Сердце у меня сжалось.
— Я собираюсь закрыть Брукфилд для публики на неопределенный срок. Не завтра, разумеется, в конце лета. Радости от него больше никакой. Хочется чего-то нового, хочется идти дальше. Меня просят написать серию книг, предлагают неплохой аванс, дают возможность путешествовать. Откажусь от заказа «Нэшнл траст», и поедем вместе — чем не медовый месяц?..
У меня перехватило дыхание, и я его оттолкнула.
— Прости, плечо болит. — Оно вправду болело. Правдой было и то, что я ничего подобного не ожидала. Как он мог задумать такое и принять решение сам, будто меня не существует? Я встала, потирая плечо и шею. — А еще синяк на лице — смотреть страшно, шея как деревянная, головы не повернуть. Всю ночь, видно, буду ворочаться, так что, если не возражаешь, спать лучше лягу одна.
— Конечно, конечно, я понимаю. — Его отвлекла осветившая небо вспышка. — Прекрасно все понимаю, — пробормотал он, провожая ее взглядом.
Впервые за много месяцев, оставшись ночевать в Брукфилде, я не спала в одной постели с Финианом. Отчасти потому, что смотрела на него уже другими глазами, но сказалось и действительно ужасное самочувствие. От неудобства и боли я несколько раз просыпалась среди ночи. И пока лежала без сна, лихорадочно искала связь между символами на витраже, пыталась понять причину, по которой статую Пресвятой Девы с Младенцем упрятали под землю. Хотя наша находка не была чудотворным образом, связь между ними вполне могла существовать — не случайно же витраж указывал на кладбище, где скрывали статую. Средневековым символам свойственна неоднозначная интерпретация, и, как мы убедились, они одновременно соотносились и с людьми, и с местоположением. Не стоит забывать о средневековом пристрастии к симметрии и противопоставлению: с одной стороны — ключ от небесных врат с мечом мученичества и Дева Мария, с другой — живые мертвецы-прокаженные и Мария Магдалина.
Я задумалась. Непорочная дева и падшая женщина. Одна — воплощение материнства, другая — женской сексуальности. Если Мария ассоциировалось с молоком, то Магдалина — с кровью. Но поскольку в те времена верили, что в теле кормящей матери менструальная кровь превращается в молоко, значит, две Марии есть две нераздельные стороны женской природы. Не в них ли все дело? И не их ли запечатлел в статуе мастер, сотворив ее не только матерью, но и соблазнительной женщиной? Она вполне могла стать причиной скандала, если кому-то пришло в голову, что это Мария Магдалина дает грудь Младенцу Иисусу. Не потому ли ее убрали подальше, что своим видом она смущала умы и взоры?
ГЛАВА 25
Вспышка смертоносной инфекиии — на совести иммигрантов!
Вы и ваши дети в опасности. Среди так называемых беженцев — разносчики болезней, способных уничтожить коренное население. Наша единственная зашита — изгнать африканцев, азиатов и прочих чужаков из Каслбойна. Однажды мы уже были колонией. Не дайте этому повториться.
Ирландия для ирландцев!
Обращение прилепили к нашей входной двери. Интересно, что спровоцировало проявление расовой нетерпимости в Каслбойне?
Когда в начале десятого утра я ехала по городу и видела какие-то листки на телефонных столбах, в витринах магазинов и под «дворниками» припаркованных вдоль дороги машин, то приняла их за очередное объявление муниципального совета по поводу карантина. Большинство магазинов было закрыто, на улицах — ни пешеходов, ни движущегося транспорта. Проезжая мимо бывшего кладбища Модлинс, я заметила на склоне трех человек в костюмах биозащиты. Из желтых ранцевых опрыскивателей они обрабатывали верхний участок поля, обнесенный оградой. Несмотря на заключение ЦИИЗ, власти решили принять меры предосторожности до начала строительных работ на участке. Подумав, что объявление именно об этом, я включила радио, однако программа новостей уже закончилась. Метеопрогноз предупреждал: после вчерашней грозы погода меняется — жара идет на спад, и привычное для Ирландии лето вступает в свои права. Так что мало вам карантина — ждите дождей и холода.
Подъехав к дому, я увидела, что те, кто развешивал объявления по городу, не обошли и его. Только, как оказалось, никакого отношения к муниципалитету они не имели.
Я сорвала листовку, скомкала ее и вошла в холл, подзывая Бу. Встречать хозяйку кот явно не спешил. Так он выражал свое недовольство, когда оставался один, хотя корма и воды у него хватало. Правда, потом неожиданно прибегал и терся о мои ноги, выбравшись из самого невероятного закутка — книжных стеллажей к примеру, — где, затаившись, дремал часами вроде инопланетного «существа» в финальной сцене «Чужого».
Стоя под душем, я услышала звонок телефона. Значит, аппарат в офисе тоже звонит. Куда подевалась Пегги?
Когда я вышла в холл, пытаясь высушить волосы полотенцем, на автоответчике было для меня сообщение. Нажав клавишу, я услышала замученный голос Грута:
— Привет. Пытался дозвониться по мобильному, но он отключен. Уже очень поздно, и я слишком устал, чтобы вдаваться в подробности. Когда мы последний раз виделись, забыл сказать, что анализы трупной жидкости совершенно сбили ЦИИЗ с толку. Отчасти потому они так долго тянули с результатами. Скажу для начала, что в гробу похоронили не одно тело. Вы, конечно, сразу подумали о матери и ребенке? Не так все просто. Ноготь, безусловно, принадлежал человеку; кроме того, в жидкости нашли человеческую ДНК. Что касается волос — это шерсть животного; по всей вероятности, собаки. Ну как новость? Мурашки по спине не бегают? Тогда доктор Франкенштейн прощается и говорит «спокойной ночи», хотя уже утро.
Мурашки? Скорее накатывает тошнота. Как могли положить такое в гроб с покойником? Зачем? Может, любимая охотничья гончая или комнатная собачка, в которой души не чаяли?
Пока я одевалась, в памяти всплыл рассказ Финиана о жутком черном псе за воротами кладбища Модлинс. Должна признаться, что впрямь ощутила пробежавший по спине холодок. И не первый раз подивилась тому, как фольклор доносит от предков информацию о чем-то давным-давно позабытом.
Ход мыслей прервал звук подъехавшего автомобиля Пегги.
— Простите, что опоздала, — извинилась она, когда я вошла в офис. — Объездила весь город — газету искала. А когда наконец попалась работающая автозаправка, оказалось, что прессу, естественно, не подвезли. Наверняка в «Айрленд тудей» должна быть статья о вчерашнем митинге — без Даррена Бирна там не обошлось.
— Ты о каком митинге говоришь?
— В мэрии. Муниципальный совет приглашал народ обсудить ситуацию.
— Первый раз слышу.
— По городу разъезжала машина, и по громкоговорителю объявляли. Вы, наверное, были в Брукфилде, потому не слышали.
— По громкоговорителю? Господи, да что они придумали? Послать на улицы глашатая — чем не Средневековье во время чумы? Черт возьми, нужно было со мной напрямую связаться.
— По городскому радио тоже передавали, — оборонялась Пегги.
— Извини, Пегги, что набросилась. Странное чувство — здесь такое творится, а я как с луны свалилась. Рассказывай по порядку.
— Там такие страсти начались — ужас! Сотни людей набежали, злые, что город в одночасье от мира отрезали. Представители совета и службы здравоохранения пытались объяснить свое решение, только из-за шума их и слышно не было. Но когда все понемногу утихомирились, кое о чем проговорились. Даррен Бирн спросил, проводил ли доктор Грут вскрытие второй жертвы, и человек из службы здравоохранения сказал — да, проводил, и теперь полиция собирается кое-кого в Каслбойне допросить. Бирн допытывался, кого он имеет в виду, но представитель службы его как будто и не слышал. Публика вообще свихнулась. Стали орать, что не выпустят чиновников из зала, пока те все не выложат. Вот они и признались, что мальчик Болтонов бывал в доме семьи из Нигерии.
— Проклятие! — стукнула я кулаком по столу. — Разве можно толпе такое говорить? Плевать, что чиновники перетрусили. Посмотри на последствия — расистские бредни повсюду расклеены.
Грут тоже хорош. Рассказал, значит, полиции о том, что мальчишки с ножом играли. Мог бы меня хоть предупредить.
— Пойду пройдусь, — бросила я, чувствуя себя совершенно беспомощной.
Сразу за калиткой в дальнем конце сада начиналась узкая тенистая аллея, выходившая к самой реке. По обе ее стороны колоннами высились буковые деревья. Их полог нависал надо мной, как сплетенная из ветвей крыша, а справа и слева тянулись к небу зеленые стены, сквозь которые просвечивало солнце. Тут и там его лучи пронизывали густую листву, и я ступала по россыпи солнечных бликов. Мне не раз приходило в голову, что такая красота, должно быть, и вдохновляла зодчих великих готических соборов. И вдруг на листьях, где-то на уровне головы, я заметила черные, как от копоти, пятна. Виной тому не промышленное загрязнение окружающей среды, а естественные выделения тлей. В природе изъян нередко уродует совершенство. Так и Даррен Бирн — точно болячка на лепестке розы. Откуда берутся люди, которые считают главной своей заботой никому не давать покоя?
В конце аллеи деревья редели, переходя в живую изгородь из усеянных розовыми цветами кустов дикого шиповника и расцветающей бузины. Хотя считается, что у вина из ее ягод вкус шампанского, мне оно больше напоминает шардонне. Я сразу вспомнила о Финиане и о том, что между нами происходит. Раньше все кончилось бы недолгой размолвкой, но из-за Грута, а возможно, и вызванного карантином чувства несвободы, ссора принимала гораздо более серьезный оборот. Словно червь подтачивал наши отношения изнутри, и работы у него осталось совсем немного.
В конце аллеи стоял одинокий красавец сикомор. На его стволе, у самых корней, вырос огромный лиловый грибовидный нарост, формой и морщинистой поверхностью напоминавший гигантского двустворчатого моллюска. Казалось, куда ни взгляни — отвратительное и прекрасное, низменное и возвышенное всегда вместе. Лейтмотив многих средневековых произведений искусства — бренность человеческой жизни. На известной картине три молодых богатых повесы в поисках любовных приключений встречают трех мертвецов — жутких, сгнивших до костей кадавров. Внизу надпись: «Вы то, чем мы были; мы то, что вас ждет». Сегодня ты сказочный принц, завтра — разложившийся труп.
Не в этом ли смысл второго свинцового саркофага? Омерзительные следы смерти и тлена бок о бок с вечно прекрасным образом дарующей жизнь Девы?
Сама не знаю, почему меня преследовали мрачные мысли и образы. Я не могу похвалиться даром ясновидения, однако порой чувствую — что-то обязательно произойдет. Объяснить не могу; жду, когда это случится.
Выйдя по аллее на берег, я увидела, как за рекой, над лугом, собираются дождевые облака той же окраски, что синяк на моей шее. А над головой сияло солнце, и особый запах корневищ водяных ирисов поднимался над распаренной землей.
Дальше, у самой воды, одиноко стояла плакучая ива. Порыв ветра повернул ее листья серебристой, словно тронутой морозным дыханием нижней стороной вверх. Но, долетев до меня, бриз принес неприятный запах, ничего общего с рекой не имевший. Я вспомнила, что, по словам Финиана, на запах обратил внимание его отец в тот день, когда обнаружил тело.
Приблизившись к дереву и заглянув под зеленый купол, я сразу же увидела в трех метрах от себя несчастного зверька, который висел на ветке, протянувшейся над водой. Пока рой мух взлетел и снова опустился, мне удалось разглядеть, что это кролик. Его подвесили за шею, а брюшко распороли сверху донизу.
Когда я бежала по аллее обратно, градины размером с голубиное яйцо хлестали по ветвям буков, и иссеченные листья, кружась, падали на землю.
ГЛАВА 26
Погода еще неистовствовала, когда я вбежала в холл брукфилдского дома. Градины колотили по стеклянной крыше оранжереи, где накануне вечером мы с Финианом разговаривали. Промокшая насквозь, я стояла у входа, дрожа от холода. Из-за ненастья в доме было темно, и, увидев приближающуюся через холл неясную фигуру, я даже не была уверена, что это Финиан. И лишь когда ощутила его руки, поняла, что мне ничто не грозит.
— Ты вся дрожишь, милая. Что случилось?
Пока я рассказывала об увиденном, он повел меня в гостиную. Огонь, горевший летом в камине, меня и удивил, и странным образом успокоил. Приятно пахло торфяными брикетами, пошедшими на растопку. Артур прикорнул на кушетке ногами к огню, Бесс растянулась на коврике между ним и каминной решеткой.
Финиан усадил меня в кресло, поближе к камину, а сам присел на кушетку рядом с отцом. Старик проснулся, приоткрыл один глаз и лежал молча, пока я не закончила свой рассказ о том, что произошло у реки. Финиан задумался, пытаясь найти объяснение случившемуся, а Артур довольно рассмеялся.
— Браконьеры, — пояснил он. Хотя после удара у старика были проблемы с речью, понять его было нетрудно. — Старый фокус… Подстрелили кролика… разрезали… подвесили. Личинки мух падают в реку. Форель тут как тут. Мотыля на крючок насадил — только успевай таскать! Безотказная штука.
— Приманка браконьеров? Ты уверен?
— На сто процентов. Проверь, сам увидишь… канавка на ветке остается… след от бечевки. Они ж годами так промышляют.
Уверенность Артура и чуть дурманящий пахучий дымок из камина помогли мне успокоиться, а Финиан нашел нам вполне подходящее для хмурого летнего дня занятие.
— Пойдем займемся историей статуи, — предложил он. — Я уже прилично накопал, давай заканчивать.
— Голосую двумя руками. — Я встала с кресла и повернулась к Артуру. — После ваших слов на душе легче, чего не скажешь о желудке. Отвратительный способ рыбалки.
— Не по правилам игра, — согласился он, имея, очевидно, в виду браконьерские методы, а не участь бедного зверька.
Финиан повел меня через холл в свой кабинет.
— Что ты с ума сходишь из-за какого-то кролика?
— Потому, наверное, что перед тем мысли невеселые в голову приходили. По правде, сейчас больше всего меня волнуют наши отношения. Для тебя они мало что значат. Строишь свои планы, а обо мне и не вспомнишь.
Финиан сел за компьютер.
— Знаю и прошу прощения. Целиком ушел в дела. Обещаю обо всем подумать — о нас с тобой то есть. Дай день-другой. — Судя по глазам, он говорил совершенно искренне.
— Тогда не больше двух дней. — Как там Галлахер сказал? — Смотри не тяни.
— Не волнуйся.
— Ладно, поехали.
Финиан нажал клавишу, и наша поисковая система была готова к работе.
— Сейчас распечатаю, что накопилось, и ты почитаешь, пока СИТО обрабатывает информацию.
— Очень хорошо.
Первое документальное упоминание о каслбойнской святыне относилось к 1259 году. В нем отмечалось, что образ почитается «с первых лет начала века», а также, что «ирландцы и англичане соперничают в преклонении перед ним» — мысль, повторяющаяся и в более поздних записях. Иными словами, под благотворным влиянием Каслбойнской Мадонны гэльское и англо-норманнское сообщества объединились, а вражда между ними свелась к стремлению переусердствовать друг друга в ревностном служении Пресвятой Деве. Возможным следствием явился изданный в том же году указ, по которому «каждый, кто попытается ограбить или обидеть паломника, идущего на поклонение оной святыне, а также возвращающегося с богомолья домой, будет обвинен в тяжком преступлении и лишен королевской защиты».
Девятью годами позже епископ Мита учредил монастырь Пресвятой Девы, «в коем хранился образ Богоматери». Примерно в то же время засвидетельствованы «многие чудеса исцеления под воздействием святыни, как то: слепые прозрели, немой обрел дар речи, обезножевшие встали и пошли». Запись, вероятно, была призвана придать законную силу решению англо-норманнских священнослужителей забрать образ под свою опеку. В 1272 году епископ заложил собор Святых Петра и Павла в Олдбридже. Все говорило о том, что характерное для тринадцатого-века интенсивное развитие религиозной сферы затронуло и Каслбойн. Следующей записью в хрониках стало уже знакомое мне самое первое упоминание больницы Магдалины. В 1273 году приор монастыря Пресвятой Девы распорядился взимать налог с паломников на содержание святыни и больницы для прокаженных.
В том же году некий лорд Робер де Фэ, вернувшись из Святой земли, передал монастырю Пресвятой Девы «священную реликвию, кою благородной рукой своей спас в Иерусалиме, — достойнейший дар, ибо, по утверждению некоторых, точно так же обрел Каслбойн образ Пресвятой Девы». Очень любопытно. Де Фэ, должно быть, вернулся с реликвией из Крестовых походов. В этом случае «точно так же» могло означать, что чудотворный образ в Каслбойн завезли крестоносцы.
У меня был вопрос к Финиану:
— Можно отвлечь на секунду?
— Давай, — сказал он, не отрываясь от компьютера.
— Напомни, который из Крестовых походов пришелся на первые годы тринадцатого века.
Он откинул голову, наверняка закрыл глаза, и через несколько секунд ответ был готов.
— Злополучный четвертый. Начался в 1198 году, целью был Египет. Но крестоносцы задолжали венецианским банкирам, и те послали их грабить Константинополь, что они и сделали против воли папы римского. Поход стал смертельным ударом для Византийской империи и положил конец надеждам на примирение Римско-католической и Православной церквей.
Совсем как заключенная в рамочку краткая справка из путеводителя.
— Спасибо, то, что нужно. — Неужели чудотворный образ попал сюда после разорения Константинополя?
В начале четырнадцатого века ничего особенного не отмечалось:
1312 — образ Пресвятой Девы многие чудеса сотворил, и щедрые приношения были приняты.
1336 — в марте месяце Морис Тьюит назначен попечителем больницы прокаженных Святой Марии Магдалины. В мае парламент принял постановление о пожаловании монастырю Пресвятой Девы двух водяных мельниц на реке Бойн на поддержание негаснущего огня восковых свечей пред образом Богоматери.
Важная запись относилась к 1343 году:
Джеффри Балф, епископ Мита, в послании приору Томасу предложил установить в монастыре Пресвятой Девы новый ковчег в срок до 1350 года, объявленного его святейшеством папой Клементом юбилейным,[18] для чего из денежных пожертвований паломников изыскать требуемые средства.
На этом материалы Финиана закончились. Словно продолжения захватывающего сериала я ждала, пока он сделает следующую выборку, охватывающую период «черной смерти». В окно были видны облака, прозрачные и высокие, как след самолета в разреженном воздухе, протянувшийся по бледно-голубому небу. Почудилось, что где-то в доме звонит телефон, но тут Финиан передал мне новую распечатку.
1345 — великое множество людей стекалось к святыне, и были среди них англичане, валлийцы и фламандцы.
Вот первое увиденное мной документальное свидетельство того, что Каслбойн посещали паломники из Нижних стран.
1347 — в сентябре месяце Морис Тьюит, попечитель больницы, предан суду за кражу имущества и пожертвований больных паломников. Жена его с позором отправлена в монастырь. Сам же злодей приговорен к умерщвлению голодом ad dietam и должен разделить судьбу Доннкада Макмарроу.
Странная запись. В ирландских средневековых хрониках немало белых пятен, и трудно сказать, почему этот случай удостоился регистрации: то ли по тем временам он считался особо тяжким преступлением, то ли зафиксирован случайно, поскольку сведения о более значительных событиях утрачены. Придется разбираться.
1348 — в июле приор Томас писал епископу: «Верноподданные короля из жителей города обратились ко мне с петицией, прося не водворять в монастырь новый ковчег (к коему, на удивление, коренные ирландцы отнеслись благосклонно) и разъясняя просьбу тем, что образ Девы творил чудеса еще до того, как Робер де Фэ привез реликвию из Иерусалима. Народ пребывает в смятении, а горожане и паломники, приверженные образу, угрожают ковчег уничтожить». Епископ Джеффри отвечал приору Томасу, что ковчег и главное сокровище святилища следует укрыть в надежном месте, где хранить до окончания междоусобицы, а заботу сию возложить на Джоанну, Comitis Marchiae.
В следующей записи говорилось о появлении необычных паломников и начале эпидемии «черной смерти».
— Нашла! — закричала я, вскочив со стула и размахивая бумагами перед носом Финиана. Его удивленное выражение меня развеселило.
— Эй, угомонись, — запротестовал он. — На уроках я всегда говорил, что история должна быть развлечением, но не до такой же степени.
— Потрясающе! Прежде всего — за месяц до того, как в Каслбойн пришла чума, — в городе разгорелся нешуточный конфликт из-за нового ковчега, заказанного для монастыря Пресвятой Девы. С нашей точки зрения — всего лишь споры по поводу каких-то маловразумительных церковных дел, но это не так, понимаешь? Совсем не так!
Финиан моргнул, как сова.
— Сейчас объясню. В конце концов, ковчег и главное сокровище, которое ты вчера вечером упоминал, передали на хранение Джоанне, Comitis Marchiae то есть…
— Джоан, графине Марча. Джоан Мортимер.
— Точно. Теперь угадай, о каком ковчеге шла речь.
— Понятия не имею.
— А я думаю, о той самой статуе, которую мы нашли на прошлой неделе. Ведь логично предположить, что, раз вокруг ковчега поднялся такой шум, вещь была незаурядная. Потому Мортимер и спросил меня, полая ли она. Никогда не видел, но хорошо знал о ее предназначении.
— Предназначении? Я считал, что ковчег — небольшой контейнер из дерева или металла, ну, может, из стекла. А тут статуя почти в натуральную величину. И что в ней собирались хранить?
— Какую-то реликвию, с которой лорд Робер де Фэ вернулся из Иерусалима.
Финиан пощипывал бороду — верный признак озадаченности.
— У них уже была статуя. Зачем заказывать еще одну?
— Ключевой вопрос. Те, кто верил в реликвию де Фэ, столкнулись с теми, кто не сомневался в чудотворных способностях образа Пресвятой Девы. Вторая группа, очевидно, опасалась, что привезенная реликвия, помещенная в новый ковчег — натуральной величины статую — и установленная в монастыре, затмит образ Девы, а то и лишит его чудотворной силы.
Финиан не оставлял бороду в покое.
— Что-то я пока не улавливаю.
И тут меня осенило — как током ударило.
— Ну конечно! Теперь все становится на свои места. Ох, Финиан… — Мои объятия окончательно сбили его с толку.
Я вернулась на место у окна.
— В хрониках, ранних и более поздних записях, упоминается «образ» Пресвятой Девы. Мы как-то само собой решили, что речь идет о скульптуре, хотя никто никогда этого не говорил. Если образ привезли из Четвертого крестового похода — иными словами, после разграбления Константинополя, — вполне вероятно, что он был византийской иконой. И, значит, Каслбойнская Мадонна — картина, а не статуя!
Финиан снова по-совиному моргнул.
— Теперь понятно, что происходило в Каслбойне в конце 1340-х, — продолжала я. — Вообрази ситуацию: епископу очень хочется получить красивый новый ковчег для реликвии Робера де Фэ, и он торопится — приближается святой юбилейный 1350 год. Собраны немалые деньги, их отправляют на континент вместе с описанием заказа, скорее всего расплывчатым. В Европе как раз мода на солидных размеров ковчеги и полихромную деревянную скульптуру. В Германии и Франции мастера набили руку на том, что пользуется спросом — статуях Девы Марии с Младенцем, причем Марии Кормящей. И наш заказчик получает ковчег, но, увы, не совсем такой, как некоторые ожидали. Рядом с ним их любимая икона меркнет: разодетая, совсем как живая, соблазнительная женщина не чета закопченной картине, которая не больше нынешней средней величины фотографии в рамке… А вдруг она оборвет те незримые нити, что за сто пятьдесят лет связали сердца и души верующих с Каслбойнской Мадонной? Нет уж, спасибо — такого нам не надо.
— И началась свара?
— Еще какая. Я думаю, Джоан Мортимер наняла надежных людей, которые спрятали и статую, и «главное сокровище» — чем бы оно ни было. Позднее их всех скосила «черная смерть», и о тайниках позабыли. Сокровище, возможно, отыскали, а следы статуи навсегда затерялись. Пока общество оправилось от эпидемии, много воды утекло.
— А может, ее намеренно оставили лежать подальше от людских глаз, — предположил Финиан.
— С какой стати?
— Из-за раздоров, которые она спровоцировала.
— Слишком ценная вещь, могли ведь продать.
— Возможно, с ней связано что-то еще, оскорбительное для людей.
Сейчас мне было хорошо с Финианом. Как в старые времена. Я задумалась над его словами.
— Знаешь, мне и самой нечто подобное приходило в голову — верующих могло шокировать ее сходство с Марией Магдалиной. Но раз коренным ирландцам она понравилась, значит, едва ли воспринималась как чересчур неортодоксальная. В христианской традиции кельтов к Богоматери относятся с благоговением.
— Самое поразительное, что после всех событий образ — будь то икона, статуя или фреска — просуществовал еще двести лет.
— Действительно, трудно поверить. — Впрочем, заняться этим лучше в другой раз. — Сейчас давай снова просмотрим записи. С латинским у меня все в порядке, а чтобы кого-то казнили голодной смертью, никогда не слыхала. Что значит ad dietam?
Финиан сомкнул руки за головой и откинулся на спинку стула.
— Страшный приговор. Приводился в исполнение с жестокой изощренностью. В первый день тюремного заключения несчастный получал три кусочка черствого хлеба. На следующий — три глотка воды из лужи. И так день за днем, пока не умирал.
— Жуткое наказание — не важно, за что.
— Несомненно. Тем более что имелась куда более приятная альтернатива — раздавить, завалив тяжелыми каменными плитами.
— Очень смешно. Ты прямо как тот весельчак, что ad dietam придумал. А кто такой Доннкад Макмарроу?
— Папаша Дермота Макмарроу, того, что привел в Ирландию англонорманнов из Уэльса и изменил весь ход нашей истории. Доннкад был гнусным типом, и когда правил Дублином, его там терпеть не могли.
— А умер как?
— Сограждане прикончили во время заседания в зале собраний. Но запомнился он больше тем, что произошло после. Тогда верили, что животным нив коем случае нельзя прикасаться к покойнику — табу. Так вот, в знак презрения, когда хоронили, в гроб вместе с ним положили дохлого пса.
— Господи… — Неужто правда?
— Что с тобой? — Финиан привстал со стула, встревоженный моей реакцией — я шлепнула себя ладонью полбу, не сознавая, что делаю.
— Все в порядке. Просто… очень может быть, что в свинцовом гробу лежали останки Мориса Тьюита. Его признали виновным в краже вещей и денег у паломников и приговорили не только к смерти от голода, но и к тому, чтобы он разделил судьбу Доннкада Макмарроу.
Но если это Тьюит, почему или каким образом подле него оказался гроб, в котором спрятали статую?
— Тебе его имя нигде больше не попадалось?
— Нужно посмотреть. — Финиан повернулся к компьютеру. Я вспомнила, что из двух гробов тот, что со статуей, был поменьше, — возможно, предназначался для женщины?
Снова послышался далекий телефонный звонок. Странно, параллельный телефон Финиана на столе почему-то молчал.
— Непосредственно о нем ничего найти не могу. А вот жена его упоминается в связи со смертью в 1362 году.
— Что там о ней сказано — слово в слово?
— Рождество: Фьоннюала Ни Шелле, вдова Мориса Тьюита, умерла и предана земле на кладбище монастыря, где окончила дни свои, подвергнутая епитимье за грехи мужа.
— Что ж, должна сказать, мне нравится, как все совпало, и круг замкнулся. В конце концов, Морис Тьюит и статуя оказались в одном склепе, бок о бок, в свинцовых гробах, а оплатили все паломники, которых он беззастенчиво обкрадывал.
Финиан снова принялся терзать бороду.
— Объясни еще раз, только медленно.
— Морис Тьюит грабил богомольцев, приходивших в Каслбойн поклониться святыне. Жертвы подыскивал среди тех, кто останавливался в больнице Магдалины — самых слабых и больных, нуждавшихся в уходе. Можно предположить, что кого-то он даже убивал — такое и сегодня случается, — но тогда без научных методов доказать убийство было невозможно. Я думаю, часть украденных денег Тьюит потратил на строительство склепа и свинцовые саркофаги для себя и жены. В те времена гробница или мавзолей становились способом заявить о себе, о том, что ты собой в этом мире представляешь. На грабежах он попался в тот период, когда паломники приходили с небольшими дополнительными суммами денег, чтобы жертвовать на затеянную епископом подготовку к юбилейному году. Преступление сочли настолько отвратительным, что приговорили виновного к чудовищной смерти и позорным похоронам — в одном гробу с мертвой собакой. А жену, которую, видно, подозревали в соучастии, силой отправили в монастырь. Она знала, что даже после смерти оттуда не выйдет, а останется лежать на монастырском кладбище и ничего от преступлений мужа не выиграет.
Те, кому Джоан Мортимер поручила спрятать статую, знали эту историю и решили использовать стоявший в склепе пустой гроб. Они проникли в подземелье, уложили статую в саркофаг, после чего вход в склеп снова замуровали. Все очень разумно с точки зрения безопасности: во-первых, кладбище было закрытой территорией, во-вторых, на нем в нарушение строжайшего табу похоронили животное — такое кого хочешь отпугнет. Вспомни легенду о Женщине-Смерти. Почему шарахались лошади путников, проезжавших мимо кладбищенских ворот?
— Пес из преисподней?
— Он самый. Мы никогда не узнаем, собирались они вернуться за статуей или нет. Если отвлечься от символов на витраже — ключа к ее местонахождению, — вполне допустимо, что со временем о ней забыли.
— А «главное сокровище»?
— Не исключено, что оно где-то в старом соборе, если верить легенде. Да и витражное окно в церкви это подтверждает.
— Кстати, о символах. Получается неувязка со временем, когда все эти события происходили. Я имею в виду фритиллярию — лилию прокаженных. Маловероятно, что в Ирландии она тогда росла. Думаю, завезли ее не раньше шестнадцатого века. И кто бы ни использовал ее в качестве одного из ключей на витраже, сделал он это намного позже, чем спрятали статую.
— Мисс Дьюнан! От отца Берка я знаю, что, как благотворительница, она оплатила витражное окно в церкви и была последним живым представителем старинного рода из Каслбойна. Ключи могла придумать она.
— Получается, знала, где находятся тайники. А было ей известно, что в них хранится?
— Не обязательно. Она понимала, что, если не оставит после себя ключи, секрет умрет вместе с ней. Потому и заплатила за витраж, посвященный Пресвятой Деве, — лучшего места для ее символов не придумаешь. И, конечно, имела право настаивать, чтобы их включили в композицию круглого окна.
— Подведем итог. Итак, ты полагаешь, что обнаруженная в гробу статуя — церковный ковчег, и что она явилась причиной беспорядков в городе незадолго до эпидемии «черной смерти». В результате ее поместили не в церкви, а в склепе под часовней больницы Магдалины, спрятав в гробу, предназначенном для жены больничного попечителя. В то же самое время где-то прячут и «главное сокровище» святилища Пресвятой Девы. В обоих случаях руководила всем Джоан Мортимер. Потом разразилась эпидемия чумы, и о тайниках либо забыли, либо предпочли не вспоминать. В период Реформации чудотворный образ Девы — византийскую икону, как ты считаешь, — захватили и сожгли. Триста пятьдесят лет спустя мисс Дьюнан жертвует деньги на изготовление витражного окна для новой католической церкви и передает в мастерскую указания относительно символов. А еще через сто лет вы находите статую.
Я утвердительно кивнула — ничего существенного Финиан не упустил.
— Только один вопрос: почему о тайниках знала мисс Дьюнан, а не Мортимеры?
— Могу предположить, что она происходила из семьи, которой графиня поручила укрыть ковчег и сокровище. В неспокойные времена предметы религиозной культуры нередко передавались семьям, которые могли обеспечить их безопасность, — потомственным хранителям, если можно так выразиться.
— Гм. Пожалуй, так оно и есть. Насколько я знаю, Джоан умерла вскоре после эпидемии и, наверное, не успела ничего рассказать близким. А если бы и успела, все равно в пятнадцатом веке никого из каслбойнских Мортимеров в живых не осталось.
— Выходит, Росс Мортимер не может быть потомком их рода.
— Похоже, нет.
— Странно.
— Я знаю, ты его подозреваешь, но разве Галлахер не убежден в его невиновности?
— В том, что случилось в моем доме, в угоне автомобиля и попытке меня переехать он, ясное дело, не виноват. Но, кроме него, есть другие. Думаю, все началось с Терри Джонстона, как-то причастен Бен Аделола, и я абсолютно уверена, что замешан Даррен Бирн. Они гоняются за сокровищем, однако теперь почему-то решили, что внутри статуи его нет.
— Или хотят убедить в этом тебя. Ты хоть приблизительно догадываешься, что они ищут?
— Исходя из информации, которую выдала СИТО, реликвия, привезенная Робером де Фэ из Иерусалима, и есть «главное сокровище».
— Сама понимаешь, такой ответ мало что меняет.
— Может, и мало. Только вряд ли им даже это известно.
Деликатно постучав в дверь, заглянул Артур.
— Простите, что отрываю от работы… — Он посмотрел на меня. — Тут какие-то люди рвутся с тобой поговорить… по телефону. Уже несколько раз звонили…
Тяжело опершись одной рукой на дверь, а другой на трость, старик с трудом повернулся, чтобы уйти. Я поднялась, собираясь последовать за ним.
— У меня звонок отключен, — вспомнил Финиан. — Можешь отсюда. — Он повернулся на стуле, пропуская меня к телефону.
— Иллон, это Мэтт Галлахер. Мы с Питом в больнице Святого Лоумана. Кое-что произошло, и тебе, думаю, следует знать. В палату интенсивной терапии поступил еще один больной — мужчина по имени Джозеф Нгози.
У меня сердце оборвалось.
— Отец…
— Знаю, отец Аджи, одного из друзей Стивена Болтона. Ты ведь расспрашивал их семью насчет ножа?
— Нож мы изъяли, на нем засохшая кровь. Мальчишка нашел его на дереве и принес домой. Даррен Бирн в газете упомянул фамилию семьи, и утром у ворот больницы такое началось — чуть ли не уличные беспорядки. Ко всему еще доктор Абдулмалик самовольно покинул работу.
— Самовольно?
— Ну да. Слушай, Пит хочет… Подожди, не вешай трубку, он мне что-то говорит…
Финиан слегка меня подтолкнул.
— Что происходит?
От растерянности я только головой покачала.
В трубке снова раздался голос Галлахера:
— Слушаешь? Пит считает, ты должна приехать в больницу. На месте легче разобраться, что к чему. А что до самой болезни, говорит, он был прав. Я согласен, не повредит вместе собраться, включая доктора Гейвин — если ее разыщу.
— А почему вдруг ее нужно искать?
— Послушай, приезжай, как только сможешь. Мы в больничной столовой. Только здесь пациентом себя не чувствую.
Я на ходу рассказала Финиану обо всем, стараясь ничего не упустить.
— И спасибо за помощь, — добавила я, остановившись у дверей, чтобы поцеловать его в щеку. На мгновение вспомнился отец, когда он, уходя на работу, благодарил маму за то, что помогала ему разучивать роль. Сердце сжалось от недоброго предчувствия, но я решила, что сейчас лучше об этом не задумываться.
ГЛАВА 27
На этот раз у обочины дороги, поднимавшейся по склону к больнице Святого Лоумана, не было бесконечной вереницы автомобилей, напоминавшей гигантское членистоногое. Зато вдали суетилось нечто вроде кучи муравьев, облепивших жевательную резинку. Приблизившись, я увидела разъяренную толпу, которая обступила машину «скорой помощи», не давая ей двигаться дальше, — зрелище не из приятных.
Пришлось съехать на боковой проселок и там припарковаться. Что делать? Если и есть другая дорога к больнице, то перекрыта охраной или тоже на осадном положении. Собравшись с духом, я заперла «фрилендер» и двинулась к больничному входу.
Ритмично скандируя: «Вон! Вон! Вон!» — толпа раскачивала «скорую помощь». Вдруг люди бросились врассыпную, и несколько молодых людей рванули в мою сторону. Когда они пробегали мимо, я укрылась за чьей-то стоявшей у дороги машиной. Парней преследовал полицейский. На нем были шлем и защищающий от ножевых ранений жилет, в одной руке мужчина держал дубинку, в другой — щит. Поравнявшись с машиной, он прекратил погоню, обернулся и с дубинкой наготове пошел на меня. Инстинктивно пригнувшись, я успела заметить, что окна машины разбиты, а салон засыпан стеклом.
— Стойте! Я пытаюсь пройти в больницу.
Полицейский поднял забрало.
— Все эти отморозки туда же лезут… — Пот струился у него по лицу. Именно этот офицер перекрывал въезд и выезд из города в понедельник ночью. — Что с вами случилось? — Он уставился на мою шею.
— Да я в больницу не затем. У меня встреча с инспектором уголовной полиции Галлахером.
— Ладно, пошли. — Он сграбастал мое предплечье и потащил за собой. Дорога была усеяна камнями, битым кирпичом, банками из-под пива и бутылочными осколками. Ворота впереди распахнулись, чтобы пропустить «скорую» под прикрытием заслона из пяти-шести полицейских.
Разбежавшаяся было толпа снова наседала, выкрикивая новые лозунги.
— Иностранцы — вон! Черномазые — вон! Дармоеды — вон! Ирландия для ирландцев!
«Скорая» проскочила в ворота. Дотащив меня до входа, провожатый крикнул охраннику, чтобы дал мне войти, и отпустил мою руку. Я поблагодарила, полицейский повернулся, собираясь присоединиться к товарищам, которых снова атаковала толпа, но опустить забрало не успел — брошенная со всей силы полная банка пива угодила ему в лицо.
Он отшатнулся, кровь из рассеченной щеки закапала на землю. Я хотела помочь, однако полицейский отмахнулся.
— Уходите отсюда! — Он бросил щит и опустился на одно колено, стаскивая с головы шлем.
Ворота с электронным управлением раздвинулись ровно настолько, чтобы я смогла протиснуться. Тут непонятно откуда, размахивая клюшкой для хоккея на траве, передо мной выскочил человек в полосатом спортивном костюме и белых кроссовках. Его остекленевшие глаза налились кровью, лицо перекосилось от ярости. Я попыталась проскочить мимо, но он загородил проход. Мы узнали друг друга. Оскалив от ненависти зубы и подняв клюшку, как топор, Кевин Болтон налетел на меня.
Прикрыв голову руками, я увернулась, заметила промелькнувшие мимо ноги и услышала звук удара. Когда обернулась, увидела, что кто-то впечатал Болтона в стену помятым полицейским щитом.
— Скорее! — Отшвырнув в сторону щит, человек подтолкнул меня к воротам, прикрыл собой, пока я боком пролезала сквозь узкую щель, и следом протиснулся сам. Оказавшись внутри, мой спаситель согнулся, упершись ладонями в колени, чтобы отдышаться, и я узнала его по копне светлых волос — Питер Грут.
Ворота сомкнулись наглухо. Я хватала ртом воздух, нейтрализуя избыток адреналина в крови.
Из будки вышел охранник.
— Извините, что не помог, — обратился он ко мне. — Не имею права оставлять ворота без присмотра. — Он окинул взглядом происходящее снаружи. — Господи Иисусе, нелюди, а сущее зверье!
— Мы думали, они наконец угомонились. — Грут выпрямился и держал руки на поясе. — Но когда подъехала «скорая», рев было слышно в столовой. На всякий случай я решил посмотреть — вдруг вы не можете войти.
— А до этого что произошло?
— После того как несколько часов назад поступил чернокожий парень с кровохарканьем, у входа собралась толпа, — рассказал охранник. — Требовали гнать его в шею из больницы и депортировать. Доктор, который с бородой, иностранец, вышел к ним, уговаривал разойтись по домам. Тут они совсем рехнулись: стали его обзывать, орали, чтобы сам из страны убирался. Потом кто-то запустил бутылкой. Доку пришлось укрыться за воротами, а я успел их задвинуть. На время все стихло, пока «скорая» не появилась — женщину рожать привезли, господи помилуй. Так они заставили шофера сказать, кто она по национальности. Из Польши, кажется…
— Берегись! — Грут оттащил меня подальше от ворот, через которые полетел град камней и бутылок.
Охранник нырнул в будку.
— Рад снова вас видеть, — сказал мне Грут по пути в столовую.
— А я думала, что, пока вы здесь прятались, окончательно в доктора Франкенштейна превратились.
— На самом деле я больше смахиваю на его монстра. В понедельник вечером не слишком-то благородно с вами поступил, вот и решил пока лечь на дно.