Японец тоже улыбнулся. Он уже давно жил в Италии и потерял привычку, присущую восточным людям, – скрывать от других свои эмоции. А вот мальчишка, стоявший перед ним, казалось, преуспел в этом искусстве. Учителю никак не удавалось прочитать его, как он делал это с другими учениками. Обычно одного взгляда на напряженные или расслабленные плечи мальчиков было достаточно, чтобы он ясно увидел их самые потайные чувства.

– Ты действительно рад?

– Конечно.

– Хорошо, тогда и я тоже рад. Я боялся, что ты никогда не радуешься. Ты должен простить мои опасения.

Выражение лица мальчика не изменилось, однако его спина заметно напряглась.

– Я не понимаю почему, учитель. Мое настроение меняется, как и у всех остальных. Я бываю счастлив и бываю грустен, когда как.

Старик кивнул.

– Как у всех остальных, – повторил он. – Ты очень хочешь походить на всех остальных, не так ли?

– А вы считаете, что я не такой?

Старик предпочел не отвечать напрямик.

– Ты дорос до уровня своей группы. Плохие ученики остались далеко позади, хорошие научились расслабляться, прислушиваясь к своему телу. Ты отличный ученик, но пытаешься мешать телу отдыхать. – Он положил руки ему на голову. – Ум нужен, для того чтобы научиться расслабляться. Ты же все время прислушиваешься к своему сердцу. Ты его боишься?

– Я ничего не боюсь, учитель. – Мальчик оставил смиренный тон, внутренне ощетинившись.

– Это большая неправда! Только глупцы ничего не боятся, а ты не глупец. Ты боишься сознаться в своем страхе…

– И чего я, по-вашему, боюсь?

– Себя самого. – Учитель понял, что попал в цель, потому что мальчик на мгновение потерял невозмутимость, позволив ему разглядеть эмоции, которые его заполонили. – Когда ты выходишь на татами, ты борешься с самим собой, а не с противником. Ты боишься, что твоя тень обернется против тебя. Не смотри на меня так, я не ясновидец. Я занимаюсь этим искусством очень давно и научился читать людей. – Учитель погладил мальчика по голове. – Что у тебя здесь, чего ты так боишься? Не хочешь сказать твоему старому учителю?

Мальчик помрачнел:

– Есть много, чего я в себе не понимаю. А то, что понимаю, мне не нравится. Что-то во мне не так, что-то не так работает. Я думал, что рано или поздно все наладится, но нет, становится только хуже.

Старик покачал головой:

– Это потому, что ты избрал ложный путь. У всех нас есть что-то, что работает не так, как хотелось бы, и что нам не нравится. Не меняется лишь то, что нельзя изменить. Мудрые учатся жить с тем, чего не могут победить, и ищут гармонии. В айкидо есть гармония, потому что вселенная есть гармония. Энергия нашего тела находится в равновесии, уравновешены добро и зло. Если ты признаешь это, тогда и то, что тебе не нравится, найдет свое место.

– Я не знаю, как это сделать, учитель. Я пытался.

Учитель улыбнулся:

– Ты это делал неправильно. – Он взял руки мальчика и приложил их к его животу. – Слушай себя. Дыши. Слушай себя.

Мальчик закрыл глаза.

1

Мой Компаньон не спускал глаз с виллы Гардони весь день и добрую часть ночи, прежде чем позволил себе смениться. Ему слежка никогда не наскучивала. Счастливец! Я же через четыре часа уже по уши был сыт созерцанием закрытых дверей и задернутых занавесей на окнах в ожидании признаков жизни, которых все не было. Впрочем, я не очень-то этого и желал.

По словам Старушенции, с которой я переговорил накануне вылазки, на вилле со дня смерти Алисы никто не жил. Гардони распрощались с прислугой, перекрыли газ и дали распоряжение нескольким агентствам подыскать покупателя, который не боялся бы призраков. Никто до сих пор не проявил к вилле интереса, и место дышало унынием, особенно в ночное время.

Единственными живыми существами в ее окрестностях, кроме мириад насекомых всех форм и расцветок, были сторожа, муж и жена, каждому лет по шестьдесят, жившие в небольшом флигельке у края парка, окружающего виллу. Целыми днями они копались в огороде, лишь иногда отвлекаясь для обхода парка, чтобы проверить, не использует ли кто его для любовных забав или криминальных разборок. К счастью, у стариков не было собак, поэтому я мог сэкономить на классических средствах в виде отравленных котлет, которые мы, морские пехотинцы, носим в своем походном рюкзаке.

В час ночи я в очередной раз объехал вокруг виллы, сжевав на ходу последний бутерброд с латуком и моцареллой и запив его теплой кокой из жестяной банки. Этот мерзавец, мой Компаньон, которому на этот раз выпало собирать пакет с едой, отказался положить в него спиртное. Открыв окно, я выбросил пустой пакет в какую-то яму, полную мусора, и скоро остановил машину, давая отдохнуть затекшим мышцам.

Это был один из тех редких вечеров, когда я сожалел, что у меня больше нет контракта с агентством. Задания по слежке оплачивались почасово, и мне удавалось неплохо заработать на трюке с мгновенной пересменкой, не накачивая себя амфетаминами, как почти все остальные сотрудники. Я сразу же узнавал тех, кто провел смену в ночной охоте: у всех были выпученные глаза и говорливость, как у пулемета.

Я надел рюкзак, закрепил его понадежнее и направился к стене, вдоль которой тянулась протоптанная тропинка.

Место, которое я выбрал, чтобы перебраться на территорию виллы, находилось рядом с опорой высокого напряжения. Стена отстояла от нее примерно на метр. По верху стены тянулась колючая проволока, закрепленная на остро заточенных железных штырях. У меня на руках были диверсантские перчатки, так что, преодолевая это препятствие, я почувствовал разве что щекотку. Эти перчатки, специально изготовленные для американской армии, я приобрел, чтобы круто выглядеть на курсах по выживанию. Они были изготовлены из прочной, но эластичной кожи, усиленной слоем кевлара на ладони.

Я стал осторожно взбираться по опоре, старясь касаться ее только перчатками и солдатскими башмаками. Это давалось нелегко, и пришлось напрягать все мышцы, которые еще сильно болели, чтобы добраться до нужной перекладины, откуда я перешагнул на стену. Глядя с трехметровой высоты, я стал искать место, куда можно спрыгнуть.

Несмотря на полную луну, в зеркальные очки мне не удавалось ничего разглядеть, но в вечер праздничной вечеринки я облазил поместье вдоль и поперек и хорошо знал, что ждет меня внизу, включая охранную сигнализацию. Я оттолкнулся от стены и с шумом приземлился на сырую траву, ударившись о землю так, что сбилось дыхание. Глубоко хватанув воздуха, замер и стал вслушиваться в окружающие звуки. Легкий ветерок слегка шелестел в листве кустарника. Неподалеку раздавалось ровное электрическое жужжание. Больше ничего. Я поднялся и зашагал, пытаясь выглядеть тенью среди теней.

Мне помнилось, что на поляне, заросшей травой, фотоэлементы сигнализации были установлены таким образом, чтобы их не заставили сработать случайные зверьки. Если я правильно сориентировался, они должны были начинаться от первого ряда деревьев, который мне предстояло преодолеть. Слепой сектор находился в метре от земли. Я снял рюкзак и осторожно протолкнул его вперед. Никаких сирен. Слегка разбежавшись, я прыгнул вперед ласточкой, больно ударившись грудью о землю. Уф, становлюсь староват для таких игр.

Фонари, окружавшие виллу, ярко горели, освещая ту стену, к которой я направлялся. Проскользнул между деревьями, стараясь не попасть в зону обзора из окон сторожей, повторил, на этот раз менее болезненно, прыжок ласточкой и понесся по английскому газону, подступавшему к самому дому. Я бежал, согнувшись, представляя, как отлично меня видно отовсюду, и ожидая каждую секунду выстрела из лупары, ружья с обрезанным стволом, любимого оружия итальянских сторожей и членов мафиозных семейств.

Насколько я помнил, датчики охранной сигнализации крепились на всех окнах, а в основных помещениях виллы были снабжены сенсорами движения. Таким образом, единственным местом, через которое я мог попасть внутрь, оставалось окошко подвала почти на уровне земли. Сначала подвал использовался как дровяной склад, затем его решили переделать в кладовую для хранения продуктов и на окошко еще не успели поставить датчик. Окно представляло собой деревянную раму с квадратными стеклами, которые защищали металлические стержни, вмонтированные в стену.

Я опустил рюкзак на землю, достал из него набор юного взломщика: широкий скотч, резиновый молоток и алмазную пилку. Готовя снаряжение, я посчитал, что этого будет достаточно. Сведения почерпнул из литературы, где упоминались кражи со взломом, а также из переписки с Компаньоном. Хотя он понимал в этом больше меня, как практически во всем, он категорически отверг предложение занять мое место, считая затею самой дурацкой в этом веке, надеясь, что я откажусь от задуманного. Я сожалел, что пришлось втянуть его в это дело, но пока еще никто не придумал, как нам разделиться.

Я сменил перчатки на резиновые, залепил один квадрат стекла скотчем и, собравшись с духом, ударил по нему молотком. Мне показалось, что шум удара разнесся на добрый десяток километров, но стекло осталось на месте. Я мысленно увеличил силу в дрожащей руке и саданул молотком с большей энергией. С треском, показавшимся мне взрывом в Хиросиме, стекло уступило. Несколько мелких осколков, несмотря на скотч, со звоном упали внутрь.

Я ритмично подышал, чтобы дать адреналину упасть до приемлемого уровня, затем повторил операцию на другом стекле. После чего осталось убрать последнее препятствие – вертикальный металлический прут. Я с яростью набросился на него с пилкой, прикрыв окно курткой, чтобы заглушить визг. Осенний ветерок мгновенно высушил холодный пот, катившийся у меня по спине.

Работа заняла минут десять. Я вновь натянул кевларовые перчатки и легко отогнул прут внутрь помещения. Образовавшегося пространства оказалось достаточно, чтобы можно было протиснуться. Я переоделся, опустил в подвал рюкзак с инструментами, затем, обвязавшись веревкой, свесил ноги в темноту и решительно соскользнул вниз. Приземлился на пустую, гулко громыхнувшую железную бочку.

Достав фонарь, я осветил помещение. Это была боковая комната подвала, отделенная от основного помещения, где стояли холодильники и полки для продуктов, деревянной дверью, закрытой с внешней стороны на висячий замок. Все оставалось точно таким, каким запомнилось в первое посещение: бочки, баки и цепь пустых оплетенных бутылей, сгрудившихся у стены в живописном беспорядке. Мне хватило минуты, чтобы вышибить дверь ударом башмака.

Из подвала я поднялся по лестнице, ведущей на первый этаж. Еще одна закрытая дверь, еще один удар, и я оказался на кухне с аккуратно расставленными на металлических полках кастрюлями.

Настало время заняться сигнализацией. Мне нужно было отключить ее, если я хотел продолжить мою прогулку без проблем. К счастью, Гардони в прошлый раз сообщил мне код для ее блокировки на случай непредвиденных обстоятельств во время праздника. Это была дата его рождения, набираемая задом наперед. Оригинальная придумка, рассчитанная на совсем уж тупых воров. Но чтобы добраться до распределительного щитка, висевшего рядом с дверью главного входа, предстояло пересечь пространство, контролируемое сенсорами. Осторожно ступая и подсвечивая себе путь так, чтобы не было видно с улицы, я подошел к опасной зоне и лег на пол.

Сенсоры движения бывают различных типов: радиолокационные, ультразвуковые, реагирующие на колебание воздуха. Но все имеют один и тот же недостаток: тот, кто устанавливает их в своем доме, никогда не ставит сенсоры на максимум, чтобы не вскакивать каждые пять минут из-за ложной тревоги. Даже самые привередливые хозяева просят понизить чувствительность аппаратуры, после того как просыпались несколько раз среди ночи от завывания сирены, которая сработала от колыхания занавески или полета большой мухи. Осведомленный об этом непрошеный гость может обмануть сенсор, уменьшая до возможного минимума воздействие на него: нужно осторожно проползти мимо. Очень, очень медленно.

Что я и сделал. За четверть часа мне удалось преодолеть опасный участок. Я поднялся с пола, растирая застывший живот, и остановился перед цифровой панелью, освещенной красной лампочкой, отгоняя от себя мысль, которая ужасно беспокоила меня. Самое уязвимое звено моего плана: а что если Гардони поменял код? Тогда все усилия напрасны.

Конечно, учитывая последние события, он вряд ли вспомнит, что сообщил мне код, да и о самой сигнализации тоже. Если она сработает, будет трудно найти убедительные оправдания моему появлению здесь. Но не стоять же около щитка до скончания века! Все то время, что я набирал на панели цифры, перед моим умственным взором маячила физиономия Феролли.

Пульт зажужжал.

За протекшие затем десять секунд все волосы на моем теле поседели.

Вспыхнула зеленая лампочка.

Наверное, именно так чувствовала себя святая Бернадетта при явлении Богоматери.

Комната Алисы все еще пахла сандаловыми палочками и без Труди, сидящей на стуле у кровати, показалась мне более просторной. Бедная Труди! Отчет Алекса о посещении ее дома был более чем неутешительный.

– Долго рассказывать, – ответил он на мой звонок на мобильник. Я застал его в тот самый момент, когда он собирался погрузиться в ванну и был не расположен к общению.

– А ты покороче, тем более что за телефон плачу я. И тебе я тоже плачу, если не ошибаюсь.

– А если не ошибаюсь я, то твоих денег я еще в глаза не видел. Ну а если короче, то в доме никто не заметил ничего интересного, ни усатых, ни с распухшей физиономией. По словам типа, с которым я разговаривал, медсестра весь день была дома одна, и он не видел, чтобы к ней кто-то приходил.

– А мог кто-то прийти к ней так, чтобы никто не заметил?

– Йес. Консьерж по воскресеньям не работает, а многие соседи по дому в этот день, как правило, уходят погулять. Поэтому любой мог позвонить по домофону и подняться к ней, чтобы сделать свое гнусное дело, никого не опасаясь. Однако хочу тебе напомнить, что, согласно газетам, не было обнаружено никаких следов насилия. А ведь она была женщиной довольно крупной и наверняка была способна сопротивляться в случае необходимости, не так ли?

– Нет, мой друг. Я тоже читаю газеты. В ее крови обнаружено снотворное, поэтому она вряд ли могла сопротивляться. Кто-то накачал ее наркотиками. Он пришел в гости, она предложила ему кофе, и он этим воспользовался, чтобы подсыпать какой-то дряни в чашку. Это не так уж трудно.

– Красивая гипотеза, только бездоказательная.

– Доказательства должен был добыть ты, импотент. Ладно, рано или поздно они у нас будут.

– Ну, если ты в этом уверен… После того как я поговорил с соседями, я начал думать, что у Бомби были причины свести счеты с жизнью: никакой работы, никакой поддержки и ни лиры в кармане. Правление дома, где она жила, собиралось прислать ей штрафную квитанцию за задержку коммунальных платежей. Тебе на заметку: большая часть самоубийств случается именно в выходные дни, когда те, у кого все благополучно, уходят развлекаться.

На этой веселенькой ноте я отпустил его к водным процедурам.

Несчастная Труди. Держа фонарик зубами, я приступил к обыску Алисиной комнаты. Начал с ящиков, вываливая на пол их содержимое. Школьные тетради, ручки, резиновые пупсы, пивные крышки, ластики. Я быстро перелистал тетради. Ничего, что показалось бы интересным. Почти все едва начатые. Я сунул их в рюкзак. Потом просмотрю тщательнее, что там есть. Вытащил пустые ящики, перевернул их, чтобы убедиться, что к ним ничего не приклеено. Ничего. В стенном шкафу тоже ничего, кроме одежды, в карманах пусто.

Снял все книги с полок, пролистал их. Ни бумажки внутри. Одна открытка с видом моря, дата двухгодичной давности, подпись неразборчива. И гора пыли – прислуга плохо делала свою работу, за такое надо пороть публично на площади.

Между романами Стивена Кинга и биографией Элиса Купера я нашел маленькую стопку книг серии «Harmony»: десяток невероятных названий типа «Влюбленный авиатор» или «Клиника разбитых сердец». Поскольку это было последнее, что читала Алиса, я решил также прихватить их с собой, сунул в рюкзак, который и без того был уже тяжеленным.

Подошел к кровати, перевернул матрац и заглянул под пружины. Поднял настольную лампу. На столике обнаружил пару женских журналов и сборник кроссвордов. И здесь ничего интересного. Сдвинул с места шкаф и заглянул за спинку, затем перешел в ванную, расположенную рядом с комнатой.

Мыло, шампуни, кремы, зубная паста и щетки, пластыри, прокладки, полотенца – обычный набор. Никакого дневника, засунутого под биде, никакой записки типа «убегаю с любимым».

Вновь вернулся в комнату и растянулся на кровати, которую до этого привел в порядок, как и все остальное. Погасил фонарь. Темнота в комнате стала еще гуще.

И тогда я спросил себя: а что ты надеялся здесь найти? Ответ на все вопросы? На все – нет, но кое на какие – да. Намек на то, куда двигаться, путеводную ниточку, чуть слышный голосок, говорящий «тепло, тепло». Невозможно представить, что Алиса не оставила следов задуманного побега, ведь она не обучалась в школе шпионов-диверсантов. Она была простой шестнадцатилетней девчонкой, хотя и с богатым жизненным опытом. И – я уверен – вовсе не была чокнутой, какой хотели ее представить. Она все рассчитала: как уйти, как обмануть сиделку.

И даже час, когда уйди.

Алиса, как ты это делаешь?

«Смотрю на часы на моем правом запястье. Те, что с металлическим браслетом, которые отчетливо видны на фотографии, где я мертвая. Рука не полностью закрыта простыней».

Они сделали это намеренно. Газетные фотографы любят такие штучки. Но не будем отвлекаться. Что дальше?

«Делаю безразличное лицо и говорю толстухе, что мне нужно в туалет. Я почти никогда не общаюсь с ней, но вынуждена сообщать о своих перемещениях, иначе она будет таскаться за мной, словно собака. А так она не сдвинется с места и останется читать газету. Что и происходит. Я выхожу из комнаты».

Я вновь зажег фонарь и поднялся. Вышел в коридор. Около первой двери слева стояла мусорная корзина, декорированная искусственными розами. Пошарил в ней. И здесь ничего интересного.

«Я жду в туалете пару минут, чтобы убедиться, что Труди не идет за мной, потом бегу вниз».

Быстрым шагом я спустился по лестнице и направился к кабинету.

«Вхожу в кабинет, беру папин пистолет. Он такой дурак! Всегда оставляет его в одном и том же месте, он даже не помнит, что я тоже знаю где. Выбегаю из комнаты. И едва не сталкиваюсь с толстухой, которая отправилась на поиски».

Я прикидываю: Труди сказала, что ждала довольно долго, прежде чем отправиться на поиски Алисы, к тому же с ее комплекцией нужно еще несколько минут, чтобы спуститься с лестницы, тогда как я потратил на это меньше минуты. Допустим, Алиса выждала в туалете пару минут, достаточно, чтобы убедиться, что Труди не следует за ней. Однако остается еще по крайней мере минут пять.

Что ты делала все это время, Алиса?

Никакого ответа.

Кабинет Гардони был заполнен книгами и различными предметами, по преимуществу антикварными. По его словам, из комнаты ничего не пропало, за исключением пистолета. Может, он соврал. Может, прятал где-то килограмм двадцать героина.

Где ты, Алиса?

«Я бегу по коридору к спальне, что в самом его конце. Одна стена комнаты стеклянная – ее можно разбить и сбежать. Вхожу в комнату, беру стул и жду сиделку. Она вваливается, тяжело дыша, я ударяю ее стулом по голове, затем бросаю его в стекло. И выпрыгиваю на улицу».

Я взглянул на отремонтированное окно. Центральная его часть перемещается по двум металлическим направляющим. То есть можно было спокойно выйти, не разбивая стекла и не устраивая этого бардака. Выключил фонарь. Темнота приятно растеклась по моим раскаленным мозгам.

Перед глазами вновь возникла Алиса, стоящая на верху ограды, за мгновение до прыжка вниз. Очевидно, она побежала не сразу. На возню с водителем Карапелли я потерял около полуминуты плюс время с той секунды, когда я услышал звон разбиваемого стекла и кинулся в комнату. Если бы она сразу же бросилась бежать, мне бы ни за что не удалось почти догнать ее.

Не меня ли ты случайно поджидала, Алиса-красавица?

И на это тоже нет ответа.

Странно выбран и момент для побега. Алиса могла убежать в любой день недели, и уж точно не в разгар праздника, когда добрая половина друзей семьи могла ее видеть. А если Алиса именно этого и хотела?

Она сделала так, чтобы все знали, что она сбегает. Но почему?

«Ты должен докопаться до этого сам, ищейка».

Чтобы покинуть виллу, я воспользовался тем же путем, но теперь все получилось гораздо быстрее. Для отвода глаз прихватил видеомагнитофон и CD-плеер, вновь включил сигнализацию, после чего по стволу дерева взобрался на стену и спрыгнул с нее неподалеку от того места, где Алиса села на мотоцикл, чтобы исчезнуть навсегда.

Через десять минут быстрого хода я был у своего черного «фиата». Сунул рюкзак в багажник и, прежде чем включить зажигание, откинулся на спинку кресла, прислушиваясь к шелесту листвы и завыванию ветра. В утреннем свете, становившемся все ярче, я разглядел свои руки: они дрожали.

«Тебе стоило большого нервного напряжения то, что ты только что проделал, верно, ищейка?»

Гораздо сильнее я боюсь того, что мне еще предстоит сделать, сестренка.

Я черканул пару строк Компаньону и позволил ему отвезти меня домой.

2

Пятно на потолке было мне незнакомо, как и окно с темными занавесками, и скудная мебель. Я терпеть не мог просыпаться в незнакомых местах, особенно в дешевых гостиницах.

Встал с кровати, на которой валялся одетым, и распахнул окно. Дождь, серый свет, переулок с невысокими домами, мимо которых бурный водный поток, отражаясь в мусорных контейнерах и припаркованных машинах, тащил к канализационной решетке обрывки бумаги и рыбные останки. Куда бы я ни кинул взгляд, это был явно не Милан. Ничего похожего на мой симпатичный город. Я сел у столика, взял в руки листочки, исписанные мелким почерком моего Компаньона. Первая же фраза помогла определить координаты в пространстве:

«Добро пожаловать в Римини». Дальнейший текст примирил меня с отвратительным пробуждением. Из текста следовало, что визит на виллу оказался не такой уж глупой затеей. Компаньон был вынужден это признать, после того как обнаружил в одной из книжек серии «Harmony» бумажку с номером телефона отеля «Ривамаре» в Римини. На этом же клочке имелся и номер комнаты – двенадцать.

Мой Компаньон, полагая, что эту записку оставили Алиса или Труди, сел в поезд и покатил в Римини, надеясь разузнать побольше. Ему показалось невероятным, чтобы номер в такой гостинице снимал Скиццо, а тем более кто-нибудь из семейства Гардони: слишком роскошный для первого и слишком убогий для второго. Тогда кто его снимал?

Сегодня в 16.25 я переговорил с портье. Он сообразил, что нам нужна помощь, скажем так, неафишируемая. Его зовут Бенито, лет шестидесяти, волосы седые и редкие, коричневый костюм и очки в роговой оправе. У тебя с ним встреча в 19.30 в баре гостиницы. В это время заканчивается его дежурство. Придумай историю как можно более правдоподобную. Пойди и возьми деньги в банкомате. Они тебе пригодятся, если я правильно просчитал этого господина.

Придумать правдоподобное вранье – задача не из легких. Вот сукин сын! Мог хотя бы дать мне какую-нибудь подсказку, раз такое дело. Я сполоснул лицо над облупленной раковиной и внимательно рассмотрел собственную физиономию в маленьком зеркале, прикрепленном к стене. Ссадины почти прошли и были скрыты недельной щетиной. Бровь тоже казалась почти зажившей, хотя все время чесалась. Я постарался понять, выгляжу ли, хотя бы на первый взгляд, интеллигентным человеком, но оставил это занятие, чтобы не впасть в уныние.

Натянул плащ и пошел по улице в поисках банкомата, прикрыв голову от дождя газетой и прыгая через лужи. Получил деньги и в условленный час в баре гостиницы нашел нужного человека, сидящего в одиночестве за одним из столиков. Он листал спортивную газету, сдвинув очки на лоб. Я сел рядом, вытирая стекла очков бумажной салфеткой.

Бенито оторвал взгляд от чтения.

– Слегка промокли, синьор Дациери? – поприветствовал он меня хриплым, видимо, от повсеместной сырости голосом.

– Ходил полюбоваться местными красотами. Чуть позже переоденусь в плавки и пойду искупаюсь.

Он подал знак бармену, пожилому усачу, чтобы тот принес кофе. А я заказал третий бурбон за этот день.

– Сезон в этом году рискует закончиться намного раньше обычного: если погода не изменится, все клиенты сбегут отсюда. Но вы, как мне кажется, здесь не на отдыхе. Или я ошибаюсь?

Я улыбнулся:

– Не ошибаетесь. Именно поэтому я нуждаюсь вашей помощи.

Подошедший бармен поставил передо мной стакан, в котором было больше льда, чем виски. Я пригубил.

– Слушаю вас, – сказал Бенито.

– Вы знаете, что девчонки иногда убегают из дома… – начал я издалека.

– Бывает.

– Я друг одной синьоры, которая очень переживает за свою дочь, которая сбежала. Быть может, это глупо, но моя подруга не находит себе места. Вы понимаете?

– Чего тут не понять. Как зовут девочку?

Я прокрутил в голове список имен в поисках подходящего и назвал первое попавшееся:

– Валентина, шестнадцать лет. Рыжеволосая, с веснушками.

Бенито покачал головой:

– Нет, не помню. Вы полагаете, она останавливалась в нашей гостинице?

– Не исключено. Моя подруга обнаружила в ее вещах телефон вашей гостиницы и номер комнаты. Или же девочка звонила кому-то, кто снимал комнату. Если б нам удалось узнать, кто это был, мы смогли бы спросить у него, вдруг он знает, где она может быть.

Мой собеседник прищурил глаза:

– То есть вы хотите знать, кто снимал этот номер в гостинице?

– Именно.

Он вновь покачал головой:

– Мне очень жаль, но это против правил. У меня могут быть неприятности.

– А если девочка в опасности?

– Обратитесь в полицию. Они будут рады помочь вам.

– Мне бы не хотелось обращаться в полицию. Девочке это может не понравиться, и она окончательно порвет отношения с матерью. Знаете, как это бывает у молодежи…

– Тогда я хотел бы поговорить с матерью.

– Я предпочел бы, чтобы она ничего не знала. – Я подпустил в голос мелодраматичности. – Это моя личная инициатива, и я не хотел бы вселять в нее обманчивых надежд…

Бенито с любопытством уставился на меня.

– Знаете, что я думаю? – спросил он мгновение спустя.

– Догадываюсь.

– Все равно я вам это скажу. Я уверен, что не существует никакой девочки и никакой матери. Вы просто хотите подставить меня.

Я засмеялся:

– Вам следует больше доверять людям. На этом вы можете заработать.

– Заработать? – Выражение его лица не изменилось.

– Да, заработать. Я был бы рад компенсировать риск, которому вы себя подвергаете.

Портье инстинктивно огляделся по сторонам. В зале никого не было, только бармен, который, казалось, задремал у кофейной машины.

– Кто вы такой? Частный детектив?

– Нет, только друг семьи. То, что я делаю, противозаконно и для меня тоже. Поэтому у меня нет намерения болтать об этом на всех углах.

Он задумался на пару секунд, затем встал:

– Ладно. Пойдемте со мной.

Сразу за стойкой портье находился отделанный деревом маленький кабинетик с телефоном, факсом и шкафом с регистрационными карточками. На стене в деревянной рамке – фотография восточноевропейской овчарки.

– Сначала деньги, – сказал он, едва закрыв дверь. Я протянул три сотенных банкноты. Если бы этого ему показалось мало, я был готов дать мздоимцу по физиономии, но он поспешил сунуть деньги в карман.

– Время пребывания и номер комнаты? – спросил он, подходя к шкафу.

– Время – прошлый месяц, комната – двенадцать.

Бенито повернулся ко мне:

– Двенадцатая?

– Что-то не так? – встревожился я.

Он уселся на край письменного стола:

– Нет необходимости искать карточку.

– Это почему же?

– Комнаты двенадцать, тринадцать и четырнадцать предназначены для проживания персонала гостиницы, поскольку расположены в еще не отреставрированном крыле здания…

Мамма миа! Уж если мой «отреставрированный» номер мало отличается от крысиной дыры, то как выглядят эти комнаты!

– В двенадцатой ночевал Рене, один из наших работников, помощник официанта, помогавший убирать со столов. В середине месяца он отпросился на день и с тех пор больше не появлялся. Хозяин гостиницы попытался отыскать его, даже звонил родственникам, но те сказали, что понятия не имеют, где он может быть.

Я почувствовал, как в моей голове зазвонил колокол: впервые проклюнулось что-то существенное.

– И вы о нем больше не слышали?

– Нет, – твердо ответил Бенито. – Он оставил здесь все свои вещи и не пришел даже забрать заработанные деньги. Ему их, конечно, отдали бы, хотя он этого и не заслужил: сбежал в самый разгар сезона, поставив нас в трудное положение. Так что для него же лучше, что он не появился.

– Он исчез числа пятнадцатого, верно?

Шестнадцатого был обнаружен труп Алисы.

– Вероятно, вам известно больше, чем вы рассказали, но это меня не касается.

– Могу я посмотреть на вещи Рене?

Он пожал плечами:

– Ничего не было бы проще, да вещей у нас больше нет. Мы попросили его родителей забрать их, иначе пришлось бы их выбросить в мусорный ящик. Нам нужна была комната для нового официанта.

– Очень жаль. Но я и без того благодарен вам за помощь. Я узнал много полезного. Надеюсь, теперь смогу помочь моей подруге.

– Оставьте ваши глупости, я не первый год живу на свете. Я был уверен, Рене что-то натворил, а после разговора с вами только утвердился в этой мысли. Я и вы – мы с вами никогда не встречались, и на этом закончим.

Я развел руками:

– Как пожелаете, только дайте мне адрес паренька.

– Да бога ради!

Он обошел стол и начал рыться в ящике. Минуту спустя достал оттуда какой-то сверток.

– Мы забыли передать семье его рабочую книжку, я случайно обнаружил ее позавчера в моем ящике. Могу отдать ее вам, там все его данные. Однако это будет стоить чуть дороже. – В его свиных глазках вспыхнул огонек. – В качестве компенсации за беспокойство.

Пританцовывая от радости, я поспешил в свой номер. Горячо, горячо, горячо… На этот раз слишком много совпадений. Я не знал ни кто такой этот Рене, ни какие отношения связывали его с Алисой, но он стал главным кандидатом в ее убийцы. В рабочей книжке я прочитал: Ренато Джермани, 20 лет, проживает в Риме, переулок Пелличчиани, 10. Если его семья до сих пор живет там, я уверен, что смогу вытащить из родственников полезную информацию, которая помогла бы мне отыскать его или понять вероятную связь с убийством Алисы.

Номер телефона на листочке в книжке Алисы, записанный перед самым бегством, и парень, который исчезает за день до убийства, – все сходится. Видимо, Алиса должна была сбежать не со Скиццо, а с другим своим дружком. Неизвестно, когда и где она с ним познакомилась, а панку, конечно, ничего не сказала, чтобы не вызвать у него ревность. Хорошо бы узнать, знаком ли Рене с клиентами Блондина. Скорее бы Усатый оказался у меня в руках! Он-то мне все выложит. А потом уж пусть полицейские ломают головы.

Мне необходимо было поделиться с кем-нибудь своей радостью. Пришло время взломать блокаду любой ценой. Я набрал номер телефона и, развалившись на жалкой постели, стал ждать сообщения равнодушного автоответчика.

В трубке щелкнуло. Не дожидаясь ответа, я с пафосом плохого актера начал декламировать:

Ты помнишь, Сильвия, ещеТвоей земной и смертной жизни время,Когда сияла красотаВ твоих глазах смеющихся и ясных…[2]

– Прекрати издеваться над Леопарди, засранец! – перебил меня на половине строфы голос Вале. – Руки прочь от моего любимого поэта, урод!

– Извини, но это был единственный способ вытащить тебя на свет божий. Я хотел только узнать, когда ты позволишь гнусному типу, коим я являюсь, преклонив колени на рассыпанном горохе, принести тебе смиренные извинения…

– Сходил бы в туалет, прежде чем читать стихи…

– Не согласен, у меня получилось не хуже, чем у твоего любимого актера Витторио Гасмана. Так когда ты снизойдешь до меня и обратишь свой надменный взор на мою жалкую личность?

– Хватит ныть! Я сама собиралась тебе позвонить. – Мне показалось, что она смилостивилась. – Я больше не злюсь на тебя. Ну, только если чуть-чуть.

– Ты меня еще любишь?

– Давай только без этой муры. Скажем так, я еще не решила послать тебя к такой-то матери. И лишь потому, что мне жаль твоего Компаньона, который мне ничего плохого не сделал. Бедняжка.

Наговорив друг другу приятных вещей на двадцать тысяч лир, на следующие тридцать я поведал ей о моих блестящих результатах. Опуская, разумеется, рассказ о визите на виллу Гардони.

– Уже второй раз в этом году ты ездишь на море. Будь осторожен, как бы не вошло в привычку, – сказала она, выслушав.

– Не беспокойся, я смертельно скучаю по Милану. Ты же знаешь, если я не подышу смогом, плохо себя чувствую.

– Разве ты не отправишься в Рим, чтобы поговорить с родителями официанта?

– Думаю, мне надо заняться кое-чем другим. А навестить его родственников попрошу кого-нибудь из римских друзей.

– Пусть они сделают это как можно скорее. – Тон ее стал серьезным. – Если ты еще не общался с Мирко, я расскажу ему, как идут дела. Новость для тебя: Скиццо пытался покончить с собой. Он вскрыл вены и сейчас находится в тюремном лазарете.

– Черт! И как он себя чувствует?

– С ним все в порядке, он вне опасности, порезы были не очень глубокими. Он добыл лезвие, разломав безопасную бритву…

Меня передернуло:

– Ну, тогда это словно ожог лосьоном после бритья.

– Не смейся. Мирко говорит, что, если не удастся добиться освобождения под подписку о невыезде, он постарается обосновать необходимость психиатрической экспертизы Скиццо и помещения его в психиатрическое отделение при тюрьме Сан-Витторе, хотя и это не самое лучшее место. А когда Скиццо окажется там, можно попытаться добиться на суде признания его психически невменяемым.

– То есть как невменяемым? А я тогда для чего корячусь?

– Понятия не имею. Как бы то ни было, Мирко считает, что с тем нулем, который вы крутите в руках, это единственный способ избежать пожизненного заключения.

Я представил себе Скиццо, привязанного к кровати, в окружении белых халатов и масок со зловеще сверкающими инструментами, готовыми сверлить его черепушку.

– Алло, алло, ты еще здесь? – вернул меня к действительности голос Вале. – Или опять впал в один из твоих обычных приступов паранойи?

– Хотел бы посмотреть на тебя на моем месте, – огрызнулся я.

– Кончай давить на жалость, не дождешься. Оставайся таким, какой ты есть, по крайней мере, сойдешь за эксцентричного. Пока, я прощаюсь.

– О\'кей. Ты не против, если я навещу тебя, как только приеду?

Она задумалась, потом ответила:

– Лучше не надо.

Я опешил:

– Почему?

– До тех пор пока тянется эта история, нам лучше не видеться. Ты по уши завяз в ней, а когда ты в таком состоянии, я предпочитаю держаться от тебя подальше.

– Я не слишком ею занят. Работа как всякая любая. Правда, скажем так, немного труднее…

– Можешь вешать лапшу на уши кому хочешь, только не мне. – Она вновь стала жесткой. – Ты что, не помнишь, сколько лет мы знакомы?

– Конечно помню.

В те дни она готовилась к сдаче прокурорского экзамена, и это был настоящий кошмар. Я тотчас же влюбился в нее по уши.

– Хотя это бессмысленный вопрос, ты же никогда ничего не забываешь. Ну так вспомни, ты тогда еще работал на отдел маньяков и был не человек, а какой-то клубок обнаженных нервов: то дрожал от возбуждения, то впадал в депрессию. Я просто не могла выносить общение с тобой! К счастью, ты ушел из отдела, и это прекратилось. Сейчас, мне кажется, ты опять в таком состоянии. Из-за этой гребаной истории, в которую тебе захотелось влезть во что бы то ни стало.

– Мне захотелось? Да я мог бы спокойно обойтись без нее.

– И ты хочешь, чтобы я тебе поверила? Хватит с меня и прежних приступов твоей детективной паранойи!

– По-моему, ты преувеличиваешь.

– Нет! – отрезала она тоном, не терпящим возражения. – Я знаю тебя лучше, чем ты себя, это уж точно.

– Большое спасибо за моральную поддержку.

– Не за что. Полагаю, будет лучше, если мы увидимся, когда вся эта история закончится.

Я вздохнул:

– Будь по-твоему. Тогда хоть думай обо мне иногда.

– Это я тебе обещаю. Я тоже по тебе соскучилась.

Мы положили трубки.

Я просмотрел расписание поездов, которое Компаньон принес с собой. Последний поезд на Милан уходил меньше чем через полчаса, и я поспешил на вокзал, надеясь успеть вскочить в него хотя бы на ходу.

Я подождал, когда поезд отъедет, чтобы позвонить Кастеллини, моему другу – римскому издателю. Чтобы никто не помешал мне разговаривать с ним, я заперся в туалете и достал мобильник. Даже представить не могу, как до сих пор без него обходился. Дома он мне не нужен, там обычный городской телефон.

– Слушаю! – проорал голос в трубке на фоне дикой какофонии, в которой едва различались голоса и громкая музыка. Мне кажется, я даже узнал мелодию музыкальной заставки «UFO Robot».

– Это Сандроне. Ты где находишься? – закричал я в трубку.

– На празднике жуткого отребья! Ловлю кайф от этого бардака!

Толпа хором что-то скандировала.

– Найди местечко потише, мне нужно с тобой поговорить!

– Подожди! – Я услышал звук его шагов, музыка становилась все тише. – Вот, я заперся в сортире.

– Какое совпадение! Я тоже. Где это ты?

– На вечеринке. Пляшем под музыку из мультяшек, словно стая обезьян. В следующий раз, когда ты приедешь в Рим, организуем такую же в твою честь.

– Альберто, тебе уже почти сороковник! Тебе не кажется, что прошло время вести себя как идиот?

– Ни хрена ты не понимаешь. Здесь полно телок, сегодня вечером одна из них моя. Если бы ты перезвонил мне в другой раз, я был бы тебе очень признателен. Только что закадрил одну классную блондинку, и, если кто-нибудь уведет ее в мое отсутствие, я при встрече сверну тебе шею приемом карате. Я тебе говорил, что начал заниматься карате?

Ответ на это дает резко усилившееся на рубеже 60—70-х годов влияние Антонена Арто, открытие французским театром Роберта Уил-сона, Тадеуша Кантора и других художников, возродивших интерес к воображению и фантазии, к театру как к храму мечты и вместилищу ир­реального. Тот же \"Сид...\" у Планшона не просто означал сознательную деструкцию текста, но позволял зрителям с самых разных точек зрения и самым фантастическим образом воспринимать его смысл... Поставлен­ный Планшоном двадцать пять лет назад мольеровский \"Жорж Данден\" предстал перед зрителями во всем богатстве реалистических красок и социально-критических интонаций. Новая, не так давно показанная в T.N.P. версия той же пьесы, сохраняя преемственность по отношению к давней постановке, отличается преувеличенной зрелищностью, обилием побочных линий и эпизодических персонажей, как бы демонстрирует пестро-причудливый механизм ассоциативности, отдавая ему предпоч­тение перед раскрытием прямого содержания произведения.

– Плевать мне на твоих баб, Альберто, поговорим серьезно. Итак, сколько услуг ты мне должен?

– Да ни одной!

– Я сейчас приеду и переломаю тебе ноги, каратист недоделанный!

Пример Планшона, как мне кажется, показателен для эволюции французского театра последних десятилетий — эволюции, затронувшей многие стороны театрального дела у нас в стране.

– Ладно, ладно, с десяток. Чего ты от меня хочешь?

– Тебе придется кое-куда подъехать и переговорить с одной семейкой. Мне нужна информация об их пропавшем сыне. И если, что мало вероятно, он вернулся домой, сделай вид, что ничего не случилось, и сразу же перезвони мне.

В 50-60-е годы государство проводило театральную политику, ко­торую определял Андре Мальро, мечтавший о том времени, когда в центре каждого города Франции будет построен \"собор из стекла и бе­тона\" — Дом культуры — хранилище высочайших творений человече­ского духа и источник самых разных художественных, в том числе те­атральных, впечатлений. Это была, разумеется, идеалистическая, вы­ключенная из контекста живой истории, но благородная и высокая меч­та об искусстве как наиболее совершенном и законченном проявлении гуманизма. После 1968 года, когда наметился глобальный кризис циви­лизации, общества, традиционных ценностей, государство начинает проявлять все больший интерес к тому, что позволительно назвать \"культурной индустрией\".

– А ты к этому каким боком?…

В этих условиях гражданская концепция театра Вилара стала вы­тесняться концепцией \"театрального рынка\".

– Долгая история. Надо вытащить одного парня из тюрьмы. Если сынок еще не дал о себе знать, постарайся разузнать, кто его посещал, перед тем как он исчез, и сколько раз он ездил в Милан. Узнай также, нет ли у него девчонки, кто она, где живет. И постарайся раздобыть ее фотографию.

– То есть ты хочешь, чтобы я поработал частным детективом. Мне что-нибудь обломится за это или нет?

Характерно, что одной из примет сегодняшней театральной ситуа­ции стало приглашение театрами, имеющими достаточно средств, звезд кино и телевидения на главные роли в театральных постановках. Это не Мольер привлекает публику в парижский театр \"Ателье\", а Мишель Буке в роли Аргана в \"Мнимом больном\", не \"Кин\" Дюма, а Бельмондо в роли Кина на сцене парижского Театра Мариньи. Видимо, не случай­но Планшон приглашает Клода Брассера на роль Дандена в свою поста­новку... Правда, и у меня есть опыт такого рода— несколько лет тому назад я поставил в Страсбурге \"Тартюфа\" Мольера, поручив роли Тар­тюфа и Оргона крупнейшим \"звездам\" французского экрана— Жерару Депардье и Франсуа Перье. Но сделал это, конечно же, по принципи­альным соображениям. Дело в том, что эти актеры отождествлялись в восприятии французской публики с совершенно различными характе­рами, и мне показалось любопытным использовать в своей постановке этот изначальный психологический контраст. Говоря же обобщенно, сегодня Бельмондо, играющий Кина, и есть наиболее популярный вари­ант театра наших дней. Я называю его \"театр соблазна\". Он не говорит всерьез о реальном мире, не ставит перед собой цель критиковать и тем более изменять его, а потому ничего и никого всерьез не затрагивает. Участие в постановках кинозвезд в сочетании с пышной зрелищностью средств выражения — вот что помогает такому театру успешно конку­рировать с шоу-бизнесом.

– Это услуга за услугу, Альберто! У тебя есть чем записать? Я продиктую фамилию и адрес.

– Подожди. – В трубке послышалась возня. – Я готов, оторвал кусок туалетной бумаги. Диктуй.

Казалось бы, до недавнего времени такого рода искусство было прерогативой частного театра, который не скрывает своей развлека­тельной природы и стремления быть во что бы то ни стало рентабель­ным. Однако сегодня нередко и театры, получающие солидные субси­дии от государства и местных органов власти, заворожены магией зре­лищности, подменяют ею подлинное творчество, живое критическое осмысление классических и современных произведений, снимают с себя ответственность перед коллективной общностью зрителей. Между тем в условиях современной Франции именно государственные театры обяза­ны играть особенно важную роль.

Я продиктовал и добавил:

Кто, кроме них, может позволить себе рискнуть ставить великие произведения прошлого или пьесы малоизвестных современных авто­ров? Кто может дать возможность молодым авторам и режиссерам, мо­лодым художникам и актерам начать самостоятельный поиск, помочь им отвлечься от мании стать звездами зрелищного рынка и способство­вать их вступлению на дорогу настоящего искусства, как не театр, по­лучающий субсидии? Я вижу задачу своего театра в том, чтобы пред­ставлять широкой публике произведения, которые она не знает или зна­ет плохо, или известные пьесы, но в новом прочтении, целью которого не будет ни провокация, ни стремление поразить оригинальностью и вырваться вперед в соревновании с индустрией зрелищ, но лишь забота о том, чтобы раскрыть современный смысл произведения.

– Только, ради бога, не наломай дров. Дело очень деликатное.

– Буду вежлив, как учитель танцев! Перезвони завтра вечером. А сейчас я побежал, а то уже вышибают дверь.

Связь прервалась. Надеюсь, завтра у него хватит ума надеть приличный костюм.

Эта миссия требовательности и честности очень нелегка, потому что утверждается в постоянном соперничестве с прямо противополож­ными тенденциями. Многое изменилось за прошедшие годы и многое меняется на наших глазах. Не исключено, что государство попытается снять с себя обязательства по отношению к общественному театру и перейдет к поддержке театра частного, свободно конкурирующего, к поощрению соревнования между театрами не столько творческого, сколько экономического характера. Все может случиться. Но я не теряю веры в будущее театра, в общественные функции, которые он, несмотря ни на что, обязан выполнять.

Я вернулся в свое купе. Заняться было нечем, и я с завистью смотрел на супружескую чету средних лет. Муж и жена, сдвинув головы, похрапывали на кушетке напротив. Я открыл бутылку бренди, которую успел купить в табачной лавке на вокзале, и принялся опустошать ее маленькими глотками, всматриваясь в пейзажи, проносящиеся за окном, и думая о Вале.

Контролер, молодой и симпатичный парень, во второй раз проходя по нашему вагону, принял предложение выпить со мной, и, прихватив бутылку, мы переместились в коридор, принялись приветливо беседовать, как это нередко случается с незнакомыми людьми, которые симпатичны друг другу и знают, что вряд ли когда еще встретятся. Выяснилось, что наши вкусы совпадают в том, что касается научно-фантастических фильмов и боевиков со стрельбой в духе Джона By. Когда поезд начал притормаживать у перрона Центрального вокзала Милана, зазвонил мой телефон. Я извинился перед новым знакомым и побежал в тот же туалет.



– Это Слон. Угадай, кто только что вошел в бар? – сказал он тихо. Я представил себе, как он сидит в машине, согнувшись в три погибели, безуспешно пытаясь сделаться менее заметным.

Бернар Собель:

– Усатый?



– В точку! Но он пришел с двумя дружками.

Я могу судить о современной ситуации во французском театре только как режиссер — практик сценического дела. Сценическая же практика, если говорить о ней всерьез, это проблема политическая. Весь вопрос в том, есть ли у современных французов потребность в театре: хотят ли они смотреть пьесы Чехова, инсценировки Достоевского, слу­шать оперы Моцарта и так далее... Для меня центральная проблема — может ли театр помочь людям жить? Так вот, по-моему, в сегодняшней Франции театр не помогает людям жить, а современные французы не имеют потребности регулярно посещать театр.

– Нет ли случайно среди них парня лет двадцати?

Во Франции сегодня происходит то, что можно назвать \"массифи-кацией культуры\" — коммерция стремится отнять у человека индиви­дуальность, свести каждого до уровня потребителя, потенциального покупателя со стертой личностью и унифицированными потребностями. \"Купи квартиру, купи виллу, посмотри спектакль...\" — зовет коммер­ция. Но боже упаси интересоваться жизнью других, проблемами, кото­рые касаются всех. Потому-то большинство французов сегодня даже не знают, что искусство может помогать им в жизни...

– Нет. Им лет по тридцать, и у них отвратительные рожи. Что мне делать?

– Оставайся там и ничего не предпринимай. Сейчас позвоню Алексу, и через полчаса мы оба будем рядом с тобой.