— Он ушел, — сообщил Дэви. — Он забрал то, что хотел, и теперь ушел.

— Еще нет, — раздался голос Кощея.

Он стоял в дверях ванной, худой, как жертва геноцида, чертовски элегантный в шелковом костюме цвета «электрик» и расшитых блестками ковбойских сапогах. Дым вихрем закружился вокруг него в темноте, когда он, с ловкостью чародея, достал из копны своих дредов живого цыпленка. Он мгновение подержал его на раскрытой ладони, желтый пушистый комок, который отчаянно пищал, глядя блестящими черными глазками, а потом сунул цыпленка в рот и сожрал с чавканьем и хрустом. Тонкая струйка крови сбежала по его подбородку, когда он улыбнулся.

— Я всегда возвращаюсь. Всегда завершаю то, что начал. Мне приятно считать это своим долгом, — объявил он.

— Мы забираем его у тебя, — сказал Дэви.

Кощей стер с подбородка кровь цыпленка черным платком и, встряхнув, отбросил в никуда или же в темный, затянутый дымом воздух.

— Думаю, я останусь. Мальчишка того стоит, — изрек он.

— Мы отвезем его в больницу, — вмешался я. Во рту пересохло и засаднило от запаха благовоний, начала болеть голова.

— О, едва ли. Дело в том, что вы пришли как раз вовремя.

— Ты используешь людей, высасываешь из них все, что у них есть, и что потом? Просто уходишь? На этот раз у тебя не получится. Мы видели, что ты сделал с Жабой. Ты не сможешь отмазаться от убийства, — пригрозил Дэви.

— Его убили близнецы, — спокойно возразил Кощей. — У них в крови потребность охранять. Что касается мальчишки, я признаю: я использовал его, но ведь и вы тоже. Вам важен не он, а только то, что он для вас делает. Вы просто завидуете мне, ведь я подобрался непосредственно к источнику. Но без меня он не зашел бы туда, куда зашел. Без меня он был бы всего-навсего еще одним глупым тщеславным мальчишкой, обладающим талантом с поразительной самоуверенностью порождать плохие стихи. А со мной он побывал в таком месте, которое мало кто видел.

— Я и сам смог бы добраться туда, — заговорил Вор. Казалось, его голос доносится из глубокой ямы где-то под кроватью. Комнату к этому времени так затянуло дымом, что стены исчезли из виду. У меня перед глазами мелькали красные вспышки, от которых все сильнее болела голова.

— Ты не смог бы попасть туда без меня, — возразил Кощей. — А я не мог бы отправиться туда без тебя. Таковы условия контракта. Всегда заключается контракт. — Он пристально глядел на нас с Дэви сквозь сгущающийся туман. — Я получил так мало по сравнению с тем, что дал. Вам, джентльмены, не стоит мне завидовать.

— Я сам сделал выбор. Я так сильно этого хотел, и он показал мне как. Идите в задницу, вы оба. Вы понятия не имеете, что он для меня сделал! — воскликнул Вор.

— Ты совсем одурел или слишком болен, ты не понимаешь, чего ты хочешь, — сказал Дэви.

— Я больше ничего не хочу, — буркнул Вор, закрыл глаза и натянул простыню до подбородка. Его кровать походила на катафалк, плывущий в подсвеченном алым светом дыму.

— Вот видите, — сказал Кощей. — Вы, джентльмены, ничего не можете…

Дэви выстрелил в него. Вспышка от выстрела осветила комнату, на миг сделав все материальным и ясно различимым. Кощей метнулся к двери, а Дэви выстрелил в него еще раз, и он осел на пол, кровь была на его белом лице и на его руке, когда он отнял ее от груди. Он поднял на Дэви взгляд, улыбаясь, и Дэви выстрелил в него еще пять раз, а затем отшвырнул ружье. Его он тоже купил этим утром, в пабе в Далстоне.

Кощей закашлялся, выплюнув струйку крови, прикрыл рот ладонью и снова закашлялся. Что-то поднималось по его белому горлу: он выплюнул на ладонь пули, подержал, уронил на ковер и захохотал.

И тут мы оба двинулись на него, подгоняемые злостью, страхом и отчаянием. Дэви с такой силой ударил Кощея охотничьим ножом, что лезвие прошло сквозь плечо и воткнулось в раму двери. Я со всего размаху врезал ему снизу в челюсть, и он вырубился.

Мы с Дэви переглянулись, оба дышали тяжело, оба были забрызганы кровью Кощея. Затем я отвернулся, и меня стошнило.

— Надо его прикончить, — предложил Дэви неуверенно. — Перерезать ему глотку. Размозжить ему череп.

— Я к этому не готов, — мотнул я головой. — Кроме того, застрелить его не удалось, так что, наверное, и все остальное не получится.

— Ага. Поэтому приступаем к плану «Б».

Мы выдернули из Кощея нож, затащили тело на кровать и завернули его в пропитанное кровью бархатное покрывало, туго обмотали электрическим проводом. Дым клубился над нами, мы задыхались в едких испарениях. Дэви затолкнул Кощею в пищевод трубку и сунул в зубы пластиковую воронку; я вливал через воронку смесь из гербицида и хлорной извести, пока она не потекла у него из носа, смешанная с кровавой жижей. Затем мы завернули его в черный полиэтилен и покатили тяжелый сверток вниз по ступеням.

От сырого холодного воздуха я начал приходить в себя. Когда мы заталкивали нашу жертву в фургон, я сказал:

— Надо бы вернуться за Вором.

— Я позвоню в «скорую», — сказал Дэви.

Он набрал 999, когда я заводил машину, назвал им адрес Вора, когда я выруливал на дорогу, и вышвырнул мобильный телефон в окно, когда мы застряли в плотном потоке машин перед отелем «Швейцарский Коттедж». Мы ехали с опушенными стеклами, и в голове у меня начало прояснятся, пока я полз в пробке на Юстон-роуд.

— Парни из «скорой помощи» увидят кровь, — сказал я. — И еще они найдут Жабу. Найдут его тело.

— Грабители. Была драка, негодяи давно скрылись.

— Вор нас видел.

— У Вора мозги набекрень. Что бы он ни сказал, ему не поверят. Когда мы вернемся, я позабочусь о дальнейшем, привлеку к делу Роя. Но сначала избавимся от этого мешка с дерьмом.

Мы поехали на восток через Шоредитч, через Сити (там был жуткий момент, когда дежурный полицейский на одном из пропускных пунктов пристально посмотрел на наш фургон, но все-таки не остановил), потом по шоссе А13, квадратная башня на Канари-Ворф поворачивалась к нам разными сторонами в сплетении узких дорог под георгианскими террасами; плотный поток машин на освещенной фонарями трассе и объездной дороге вокруг Дагенхема начал редеть, когда мы миновали туннель Блэкуолл и нарыв «Купола Тысячелетия».

Мы разговаривали, вспоминая момент нападения, шутили по поводу сожженных мостов, мы знали, что с «Жидким телевидением» покончено, знали, что с нашей дружбой, скорее всего, тоже. Черный полиэтиленовый сверток в человеческий рост тяжело перекатывался взад и вперед у нас за спиной, как какая-нибудь подгнившая египетская мумия. Мы проехали через Хорн-Черч и свернули на временную дорогу, протянувшуюся по вересковым пустошам Рейнхэма, миновали мрачные склады, обнесенные высоким проволочным забором, выехали на пустынный мол.

Река лежала ровная и темная под низко нависающими облаками, до сих пор подсвеченными догорающим закатом. В свете фар нашего фургона мы подтащили тяжелый сверток к концу бетонного причала и кинули в воду.

Он шумно плюхнулся, пошел вниз, всплыл, увлекаемый течением. И тут воздух, который удерживал сверток на плаву, вырвался наружу, и черный пластик упал с лица трупа, прежде чем тот ушел на дно.

Это был не Кощей. Он показал напоследок еще один фокус. Бледное лицо, погружающееся в толщу мерцающей черной воды, принадлежало Вору.

Мы с Дэви ехали обратно в молчании. Фургон бросили у станции «Бау-Тьюб», ключ зажигания оставили на месте в надежде, что фургоном соблазнятся какие-нибудь подростки, любители покататься на чужой машине, в молчании доехали до города, в молчании расстались.

С того дня я ни разу не видел Дэви.

Я уже больше месяца не выхожу из квартиры, заказанную через Интернет еду и выпивку мне приносят под дверь. Я отважился на вылазку один только раз, до ближайшего угла, где скупил у малолетних торговцев все дозы кокса и героина, которые у них были.

Но вряд ли мне удастся отсидеться.

Я дважды видел Кощея.

Один раз, когда бездумно переключал телевизионные каналы, он мелькнул в новостях MTV, в репортаже о каком-то певце, новой звезде фолк-рока. Он стоял сбоку от сцены в пабе, выделяясь на фоне возбужденной девичьей аудитории.

И второй раз вчера, на площадке перед моей квартирой, его белое лицо блестело в свете дежурной лампочки, когда он улыбнулся мне, прежде чем шагнуть в тьму за перилами.

Я знаю, он вернется. Он всегда возвращается завершить то, что начал.

Дэннис Этчисон

Оно появляется только ночью

Перевод: Л. Шушунова


Когда Дэннис Этчисон был подростком, Рэй Брэдбери порекомендовал ему писать каждую неделю по одному короткому рассказу. С пятнадцати лет он следовал этой рекомендации и продолжает следовать ей по сей день. Дважды удостоен Всемирной премии фэнтези и трижды — Британской премии фэнтези. Карл Эдвард Вагнер отозвался о нем как о «лучшем писателе, работающем в жанре психологического триллера, фактическом родоначальнике жанра».
Этчисон родился в Калифорнии в 1943 году. С 1961 года его рассказы стали появляется в периодических изданиях и антологиях. Лучшие из них вошли в сборники «Темная страна» («The Dark Country»), «Красные мечты» («Red Dreams»), «Кровавый поцелуй» («The Blood Kiss») и «Художник Смерть» («The Death Artist»). Сороковая годовщина его профессиональной деятельности была отмечена выходом в свет обширной ретроспективы его произведений «Разговор во тьме» («Talking in the Dark») (издательство Stealth Press). Недавно в издательстве P. S. Publishing вышел его сборник рассказов о Голливуде в виде отдельной книги.
Этчисон также известен как автор романов «Туман» («The Fog»), «Темная сторона» («Darkside»), «Человек-тень» («Shadowman»), «Калифорния-готик» («California Gothic») и «Двойной край» («Double Edge»). Под псевдонимом Джек Мартин он выпустил сценарии фильмов «Хэл-лоуин-2» («Halloween II»), «Хэллоуин-3» («Halloween III») и «Видеодром» («Videodrome»). Как популярный редактор он издал антологии «Острый край» («Cutting Edge»), «Мастера тьмы» («Masters of Darkness I–III»), «Метаужас» («MetaHorror»), «Музей ужасов» («The Museum of Horrors») и «Сбор костей» («Gathering the Bones»). Последняя из них — международный сборник мрачных историй, написанных авторами из Австралии, Америки и Соединенного Королевства. Соредакторы — Джек Дэнн и Рэмси Кэмпбелл.
В течение двух последних лет Этчисон пишет сценарии для радиоверсии телесериала Рода Серлинга «Сумеречная зона» («Twilight Zone»). Эта радиопостановка продолжает идти во многих странах мира, а также записана на аудиокассетах и CD.
По словам автора, «рассказ „Оно появляется только ночью“ („It Only Comes Out at Night“) был написан для антологии „Страхи“ („Frights“), вышедшей под редакцией Керби Макколи и объединившей под своей обложкой всю современную классику этого жанра. Эта книга является единственной из серии, которая переиздается в наши дни. Я горжусь тем, что принял в ней участие. Я был потрясен, когда моему рассказу присудили Всемирную премию фэнтези, хотя он не замышлялся мною как фэнтези. Я полагаю, что странность интонации и искаженная, шаткая реальность, сквозящая за всеми этими полуреальными деталями, сможет навеять на читателя ощущение мистерии. Это был тяжелый, стрессовый период в моей жизни… Ты — это то, что ты пишешь».
Этчисон также признает, что он вряд ли когда-либо написал нечто «вампирическое». Но сама атмосфера рассказа (на что указывает и название) вполне могла бы украсить любую историю о вампирах, и, так как это одно из моих любимых произведений любимого автора, я решил включить его в этот сборник.


Если вы едете из Л. А. через Сан-Бернардино на восток по шоссе № 66, вам нужно пересекать пустыню Моав. Даже после того, как вы миновали Нидлс и границу штата, легче не становится. Чем дольше изнурительный подъем, тем суше воздух. Флагстафф по-прежнему в двухстах милях, а Винслау, Гэллап и Альбукерк — уже далеко позади. Так что поздно переживать по тому поводу, что вам придется обходиться без пищи, отдыха и сна.

Представьте себе картину: корпус автомобиля накален до предела, шины расширяются и сжимаются так, что горы по сторонам шоссе начинают плясать шимми. Колеса катятся по жутким аризонским дорогам, распространяя запах жженого волоса. Ветровое стекло заляпано тем, что осталось от разбившихся о него пчел, ос, стрекоз, мошек, майских жуков, божьих коровок и прочих тварей. Радиатор, забитый трупиками бесчисленных мотыльков-камикадзе, свистит, как умирающая ящерица на солнцепеке.

Все это означает следующее: если вы решились следовать указанным маршрутом в летнее время, вам лучше ехать по дорогам ночью. Только ночью. К вашим услугам освещенные мотели с надписями над ручками дверей: «Не беспокоить!»; забегаловки, где вам в дневное время предложат завтрак и кофе в бумажных стаканчиках… Там есть круглосуточно работающие автозаправки — ярко освещенные, как цветные сны. Их названия — «Братья Вайтинг», «Коноко», «Террибл Хёрбст» — столь же малоизвестны, сколь и их фирменные знаки. Чего только нет на этих стоянках — автоматы с газированной водой, мороженым, конфетами… А еще есть внезапно появляющиеся у самой обочины шоссе зоны отдыха с кирпичными ванными комнатами, душевыми кабинами и электрическими стоками, построенные специально для тех, кто устал, у кого нет денег, кто не укладывается в расписание…

Макклей должен был знать о тяготах дорожной жизни.

Его руки безжизненно висели на руле, глаза смотрели в темноту, он пытался успокоиться. Руль прилип к пальцам, как подтаявший леденец. Где-то слева на горизонте вспыхивали перламутровые огни, затем все снова погружалось во мрак. В это время он не слишком старался смотреть по сторонам, хотя периодически задумывался о том, как далеко от него ударяла молния: не раз за эту ночь раскат грома настигал его здесь, в машине.

На заднем сиденье постанывала его жена, измученная долгой дорогой. Вместо предполагаемых двух с половиной дней поездка заняла все четыре. Он изо всех сил старался прогнать эту мысль, но она нависала над ним, как грозовое облако. Это было как наваждение, как лихорадочный бред.

Как-то раз на второй день путешествия его обогнал битком набитый автобус, ослепляющий своими сверкающими гранями, и все же он успел заметить мексиканку, сидевшую возле окна и державшую на руках полуживого младенца. В одной руке у нее была пластиковая бутылка, из которой она выцеживала остатки воды на голову ребенка, пытаясь спасти его от смерти.

Макклей вздохнул и повернул ручку радиоприемника, хотя знал, что там, где он сейчас, вряд ли можно поймать какую-нибудь передачу на средних и ультракоротких волнах. Он убавил громкость, чтобы не разбудить Эвви. Затем нажал редко используемую кнопку коротких волн, чуть-чуть усилил звук — так, чтобы шум мотора не заглушал радио. Он медленно крутил ручку настройки, но из приемника доносился только легкий шум, напоминающий шум летнего дождя, отскакивающего от окон.

Он почти похоронил свою мечту настроить приемник, когда тот стал издавать невнятные звуки — то отдаляющиеся, то приближающиеся, словно дрейфующие в волнах эфира. Он резко повернул ручку приемника, как взломщик сейфов в ожидании сигнального щелчка…

Послышалась музыка, затем — голос диктора, возвестивший: «Время по Гринвичу…». Это была радиостанция «Голос Америки». Он промычал что-то нечленораздельное и вырубил звук.

Жена на заднем сиденье пошевелилась.

— Зачем ты это выключил? — пробормотала она. — Я вообще-то слушала… Хорошая передача…

— Да ладно, — ответил Макклей. — Все равно спишь. Скоро сделаем остановку.

— Оно появляется только ночью… — снова послышался ее голос, через мгновение пропавший в складках одеяла.

Макклей открыл «бардачок», достал оттуда путеводитель «Клуба Автомобилистов», уже заложенный на нужной странице. Он включил лампу над головой и, держа одну руку на руле, принялся просматривать — в сотый раз — каталог дорожных мотелей, ожидающих его на пути. Он знал этот список наизусть, но чтение успокаивало нервы. Кроме того, хоть как-то скрашивалось дорожное однообразие…

Это было одно из тех мест, которое никогда не ожидаешь встретить среди ночи. Ярко освещенная площадь с силуэтами домов (или по крайней мере одного дома) и автомобилями, стоящими в стороне от шоссе в круге света, защищающем их от ночного хаоса.

Зона отдыха…

Он узнал бы ее безо всяких опознавательных знаков. Неоновые светильники заливали пространство нежно-персиковым светом, разительно отличающимся от холодных, бледно-голубых дорожных указателей. Он уже видел раньше знаки зоны отдыха, возможно, даже этой… В дневном свете они значили для него только то, что на них написано: «Главная дорога», «Деловой центр — следующий поворот направо». Возможно, странный, теплый свет делал этот маленький асфальтовый островок, выхваченный из темноты, таким манящим. Он убавил скорость и свернул с шоссе № 40. Автомобиль куда-то нырнул, затем резко подпрыгнул на ухабе, издал какой-то странный звук — первый раз за всю поездку.

Макклей нажал на тормоз рядом с припаркованным здесь же «понтиаком-файрбёрд» и выключил двигатель. Он позволил себе закрыть глаза и откинул голову на спинку кресла…

Первое, что поразило его, была тишина. Она была оглушительна. В ушах звенело, звон походил на тот сигнал, который издает телевизор после окончания телевещания. Затем он почувствовал легкое покалывание на кончике языка. Перед мысленным взором возникло зрелище расщепленного змеиного жала. Он словно вобрал все электричество напоенного грозой воздуха. Наконец, третьим сюрпризом было внезапное пробуждение его жены на заднем сиденье. Она потянулась и вяло спросила:

— Мы спим, что ли?.. А откуда эти огни?

Он увидел ее отражение в зеркале заднего вида.

— Мы просто остановились отдохнуть, дорогая. Мне… Машине нужно остыть. Хочешь в туалет? Там, сзади, видишь?

— О боже!

— Что с тобой?

— Нога затекла. Слушай, а мы как, собираемся или не собираемся…

— Скоро остановимся в мотеле.

Макклей не сказал, что они не доберутся до того мотеля, который он отметил в путеводителе, по крайней мере еще два часа: не хотелось спорить. Он знал, что ей необходим отдых, — ну и ему тоже, разве нет?..

— Пожалуй, я выпью еще кофе, — сказал он.

— Больше нет, — зевнула она. Хлопнула дверца.

Теперь Макклей понял, откуда этот звон в ушах, — это был звон его собственной крови, почти заглушавший равномерный шум мотора. Он повернулся, перегнулся через спинку сиденья, чтобы достать емкость со льдом. Там должна была оставаться пара баночек колы, по крайней мере…

Его пальцы зацепили корзину рядом с емкостью, почувствовали корешки карт и путеводителей, лежащих вперемежку с предметами первой необходимости, которые он сам упаковал перед поездкой. Бинт, хирургические щипцы, эластичный бинт, пластырь, ножницы, дубильная кислота, нашатырь, огнетушитель, запасной блок сигарет, остатки питьевой воды, термос. Эвви сказала, что он пуст, зачем она солгала?

Он открыл крышку. Через боковое стекло он видел, как Эвви скрылась за углом здания. Она закуталась в одеяло до подбородка. Макклей открыл дверь и вышел, чтобы размять затекшую спину, немного постоял… Неестественный свет струился над ним. Он с наслаждением отхлебнул и решил немного пройтись. «Файрбёрд» был пуст. И следующая машина, и машина за ним… Он шел мимо них, и они были абсолютно одинаковыми. Это казалось безумием, пока он не понял, что это, возможно, игра света. Корпуса автомобилей были залиты жутковатым, золотисто-коричневым сиянием, как будто пыльный солнечный луч пробивался сквозь толщу воздуха. Лобовые стекла покрывал тонкий слой пыли. Он почему-то вспомнил о сельских дорогах и вечерних зорях.

Удивительно громким казался звук его собственных шагов, отраженный от корпусов автомобилей. Наконец на него снизошло озарение (и он понял, насколько устал), что в каждом из этих автомобилей могли быть спящие люди. Конечно… «Дьявол, — подумал он, глядя себе под ноги. — Я не хочу никого будить. Черт побери!» Кроме собственных шагов он слышал шелест шин редко, очень редко проезжающих по шоссе автомобилей. Звук был тихим — он походил на шипение прибрежных волн неподалеку, то нарастающее, то стихающее…

Дойдя до конца колонны припаркованных автомобилей, Макклей повернул обратно. Краем глаза он заметил какое-то движение рядом с домом… Это, должно быть, Эвви шла обратно своей шаркающей походкой. Хлопнула дверца автомобиля.

Ему вспомнилось, как во время прогулки по парку в одном из туристических центров Нью-Мексико, в Таосе, где они не раз бывали с женой, он мельком увидел пожилого индейца, таким же манером завернутого в национальное покрывало. Индеец немного постоял в дверном проеме сувенирного магазина, затем нырнул внутрь. Лоскут ткани на его голове напоминал арабскую чалму, или это ему тогда казалось… (Опять хлопнула дверца!) Это было в тот самый день на прошлой неделе, когда Эвви удивилась тому, что местные жители ездят с зажженными среди бела дня фарами — в честь какого-то события, возможно, областных выборов. («Мое лицо говорит за себя!» — тянет слова Херман Дж. Труджилло по прозвищу Фашио, кандидат на пост шерифа.) Сначала она доказывала, что это похоронная процессия, но кого хоронили, она не догадывалась… Макклей подошел к машине, помедлил и снова залез внутрь. Эвви уже сидела на заднем сиденье, надежно укутавшись в одеяло.

Он зажег сигарету, ожидая услышать с заднего сиденья знакомый голос, требующий опустить боковое стекло или еще что-то вроде этого. Но, как ни странно, его не беспокоили, и сигарета была докурена до фильтра…

«Пагуа», «Голубые воды», «Торео», — замелькали перед мысленным взором названия автозаправок и дорожных магазинов. Он моргнул, но это не помогло…

«Клагетон», «Город Иосифа», «Пепельная Вилка». Он опять моргнул и попытался перевести взгляд с задних фар несущейся впереди, примерно в полумиле, машины на собственное ветровое стекло, заляпанное насекомыми, затем снова на фары… «Петрифайдский Национальный парк».

Опять моргнул, отвел взгляд. Но и это не помогло. От напряжения стало подергиваться веко. Он сосредоточился на дорожных указателях, но никак не мог отогнать этот навязчивый список.

«Хватит! — подумал он. Усталость сказывалась на нем. Он почувствовал толчок где-то в груди. — Нет никакой возможности добраться до того мотеля, черт побери, я даже не могу вспомнить название. Проверить, что ли, по путеводителю? Но что это! Мои глаза!.. Я не понимаю, что со мной?»

Похоже, у него начались галлюцинации: три ствола дерева, три коровы и три грузовика приближались к нему по ночному шоссе. Корова пошатываясь, широко расставив ноги, шла зигзагами, и ее мычание, глубокое и монотонное, звучало призывно…

Нет, надо попробовать добраться до любого мотеля, какой подвернется! Но как далеко отсюда? Он стиснул зубы, почувствовал пульсацию в висках, стараясь вспомнить последний дорожный знак. Ближайший населенный пункт был, возможно, в одной миле. А может, в пяти. А может, в пятидесяти.

Неожиданно его осенила мысль: а что, если прямо сейчас затормозить и прилечь, хотя бы на несколько минут? Дорога впереди была ровной — ни одной неровности, ни одной рытвины. Какой-то ухаб! Не раздумывая, он сбавил скорость, нажал на педаль тормоза и остановился возле ухаба…

«О боже!» — подумал Макклей, с усилием повернувшись, и потянулся к заднему сиденью. Ящик со льдом был открыт. Он опустил руку в холодную воду, нащупал два кубика подтаявшего льда и принялся тереть ими лоб. Он закрыл глаза, смазывая веки и лицо. От давления на веки перед глазами поплыли красные пятна. Он положил остатки льда в рот, кубик растаял так же легко, как снег.

Макклей глубоко вздохнул и снова открыл глаза. В этот момент огромная цистерна с ревом пронеслась мимо него. Машина качнулась от резкого порыва ветра, как лодка на волнах. Этого еще не хватало!

Впрочем, он мог в любой момент повернуть обратно, что ему мешало, и почему бы и нет? До зоны отдыха, которую они миновали, было всего двадцать пять минут езды. Он мог притормозить, описать букву «U» и повернуть обратно, вот так. А потом спать, спать, спать… Так было бы безопаснее. Если повезет, Эвви даже не узнает… Час-другой сна — вот о чем он сейчас мечтал. Правда, может, впереди есть еще одна зона отдыха? Но где, как далеко?

Он знал, что этот порыв решимости заглохнет через минуту, и надо было воспользоваться шансом. Мельком взглянув в зеркало заднего вида, он увидел знакомый холмик одеяла. В заднем окне возникли приближающиеся фары чудовищно огромной фуры. Он принял решение. Перейдя на первую скорость, описал широкую дугу прямо перед носом этой машины, включил четвертую скорость… В голове была одна мысль — о теплых, приветливых огнях, оставшихся позади в двадцати пяти минутах езды.

Он остановился возле «файрбёрда» и вырубил свет. Потянулся было за подушкой, лежащей на заднем сиденье, но передумал: это могло разбудить Эвви. Сняв с себя куртку, свернул ее, подложил под голову, откинул спинку кресла и попытался уснуть…

Сначала Макклей скрестил руки на груди. Затем закинул их за голову. Затем сжал их между коленями. Затем снова лег на спину, раскинув руки по сторонам. Стопы упирались в противоположную дверь. Он полулежал с открытыми глазами, глядя на вспышки молнии над горизонтом.

Наконец он глубоко вздохнул. Этот вздох, ничем не отличающийся от когда-либо изданных вздохов… Заставил себя подняться. Выйдя из машины, обогнул ее и заглянул в туалет. Внутри все было отделано белым кафелем, горел свет. Глаза слезились. Он умыл руки, но не лицо, так как и без того было трудно уснуть…

Выйдя наружу, он с отчаянием почувствовал, что с ним происходит что-то не то… Он прислушивался к своим шагам, стучащим по бетону.

— На следующей неделе придется…

Макклей произнес эти слова вслух. Он был уверен в этом, потому что голос отразился от стены с особенным резонансом. Завтра ночью в это время он уже будет дома. Сейчас это казалось маловероятным. Он остановился, наклонился к журчащему фонтану, чтобы глотнуть воды, но шаги не утихали!

«Нет, стоп! — пронеслось у него в голове. — Я ведь еще не настолько далеко зашел! — Он судорожно вздохнул. В ушах был все тот же шум. Затем шаги затихли. — Черт!.. Я слишком перенапрягся… Мы… Она… Нет, это был мой план — ехать ночью и спать днем. Именно так. И так долго, как ты можешь спать… Спокойствие, только спокойствие…»

Он снова пошел, завернул за угол и вернулся к стоянке. За углом он почувствовал, как на периферии его поля зрения что-то двигалось. Быстро обернувшись, он заметил, как что-то — или кто-то? — мелькнуло и мгновенно скрылось в тени.

С другой стороны дома находился женский туалет. Возможно, это была Эвви. Он снова бросил взгляд в сторону своей машины, но ее не было видно отсюда… Он пошел дальше.

Площадка для парковки машин напоминала оазис света среди бесконечной ночи. Или летний лагерь. Машины теснились вокруг, обрамляя ее с трех сторон, как вагоны на разъезде. Их было несчетное количество. И снова каждая машина, мимо которой он проходил, казалась похожей на все остальные. Разумеется, это была игра света… И конечно, это были те же самые машины, мимо которых он шел полчаса назад. И эта слабая подсветка придавала им весьма запущенный и заброшенный вид. Он потрогал крыло автомобиля. Оно было грязным. Но почему, собственно, они должны быть чистыми? Его собственная машина тоже была покрыта слоем грязи после долгой езды по этим дорогам. Он дотронулся до другой машины. И еще до одной… И еще… И все они были покрыты толстым слоем грязи, можно было нацарапать на каждой из них свое имя, не повредив краски.

Вдруг Макклей представил: что будет, если он окажется на этом же месте, скажем, год спустя, и снова будет идти вдоль этого кладбища автомобилей — тех же самых! Что, если, устало размышлял он, эти машины оставлены здесь навсегда? Отработавшие свой недолгий век, изношенные, покинутые в один прекрасный день своими бывшими владельцами, которые никогда, никогда не вернутся? А кто знает? Догадается ли дорожная полиция или кто-нибудь еще проверить? Разве может автомобиль, оставленный на обочине дороги, как сброшенная змеиная кожа, в течение многих месяцев и лет сохраниться невредимым? Впрочем, это была только мысль…

Его голова гудела. Макклей откинулся и глубоко вздохнул — так глубоко, как мог на этой высоте. Но он все же что-то слышал… Слабый стук… Звук напоминал легкие быстрые шаги, пока он не заметил над головой лампу ночного фонаря. Сотни мелких бабочек кружились, метались вокруг нее, их крошечные тела натыкались на стекло и производили этот звук. В слабом ночном свете их крылышки казались прозрачными. Он опять глубоко вздохнул и направился к своей машине.

Двигатель все еще тикал. Обшивка была теплой, переднее колесо — горячим, как свежеиспеченный батон. Ладонь окрасилась в цвет резины, напоминающий цвет сожженной кожи… Потянулся к дверной ручке…

Ночная бабочка упала на крыло автомобиля. Макклей смахнул ее, на грязной поверхности остался след его пальца. Он присмотрелся и увидел странные волнистые линии и пятна, покрывающие грязную обшивку. Вчера во второй половине дня шел сильный дождь. Конечно, эти следы, напоминающие отпечатки пальцев, остались от грязи! Он мельком взглянул на стоящий рядом автомобиль. Тот был покрыт таким же орнаментом из высохших разводов грязи. Однако, присмотревшись, он увидел, что эти пятна намертво въелись в краску. Весь «файрбёрд» был в этих пятнах, как будто только что здесь шел сильнейший ливень…

Он потрогал капот: холодный. Посмотрел на свою ладонь: мертвый мотылек прилип к большому пальцу. Попытался смахнуть его о капот машины, но на его место прилип другой такой же. Весь корпус был облеплен мертвыми, высохшими тельцами. В темноте казалось, что это пласты отслоившейся краски. Его пальцы были покрыты пыльцой.

Он взглянул вверх. На фоне клубящихся кучевых облаков в ярком свете лампы метались стаи ночных насекомых. По-видимому, «файрбёрд» находился здесь уже очень долгое время. Надо побыстрее вернуться в машину, лечь и запереться, отгородиться от всего, забыться… Он мечтал сейчас об одном: уснуть и проснуться в Лос-Анджелесе… Но не мог.

Медленными шагами Макклей обошел вокруг «файрбёрда», остановился перед колонной мертвых автомобилей. Немного поколебавшись, двинулся вперед.

«Лесабра». «Кагуар». «Шеви». «Корвэйр». «Форд». «Мустанг». И каждая машина была покрыта слоем грязи! Он остановился перед «мустангом». Когда-то это была машина цвета яблочного леденца, но как давно это было? Наверняка она принадлежала какому-нибудь тинейджеру. Теперь лобовое стекло помутнело, корпус потускнел до какого-то неопределенного оттенка. С тем же ощущением, с каким любители постельных сцен подсматривают в замочную скважину, он склонился к лобовому стеклу… Через мутное стекло виднелись неясные очертания двух крупных фигур на передних сиденьях. Рука его инстинктивно поднялась… Вдруг эти люди, отделенные стеклянной перегородкой, тоже следят за ним? — мелькнула мысль. Тремя пальцами он провел полосы на грязном стекле. Две фигуры, два подголовника… Он отпрянул. Взгляд случайно упал на заднее сиденье.

Он увидел неясные очертания чего-то длинного… Нога. Задняя часть бедра… Светлые волосы, испещренные полосами тени. Вороник пальто. Между волосами и воротником блестела серебристая паутина. Он отпрыгнул, зацепил ногой старый «форд». Его руки дрожали, в висках стучало…

Он протер дырку в слое грязи и, заглянув внутрь, увидел скукоженную фигуру мужчины на переднем сиденье. Голова этого мужчины лежала на куртке. Нет, это была не куртка, а какое-то большое бесформенное пятно! В бледном ночном свете оно казалось темно-коричневым. Оно тянулось от самого рта. Или нет, не ото рта…

На горле зияла огромная — от уха до уха — рана!

Он начал задыхаться, все плыло перед его глазами: стоянка, тусклый свет, отражающийся от стекол, «корвэйр», грузовик, «кагуар», «лесабра», очертания фигур внутри… В голове стучало так сильно, что этот стук заглушал рев несущегося по шоссе грузовика, стук мотыльков, вибрирующих в соблазнительном свете…

Он пошатнулся. Ему вспомнилось все, что произошло за этот вечер, с самого начала. Звук хлопнувшей дверцы в пустынном месте, где они остановились в первый раз. Могла ли дверь хлопнуть уже после того, как Эвви вернулась в машину? Если да, то зачем, почему? Он вспомнил, как нечто странное мелькнуло и скрылось из виду. И совсем непонятно, в связи с чем, вспомнил того индейца в дверях сувенирного магазина. Он шел с полуприкрытыми глазами, пока не увидел снова этот магазин, полный жестяных фигурок местных божков и декоративных панно с загадочными надписями на старинных языках. Он ясно понял: индеец не заходил в магазин. Он крался прочь!

Макклей еще не понимал, что все это значит. Открыв глаза так, как человек, впервые увидевший мир, он бросился к машине.

«Если бы только суметь сдержать мое чертово дыхание!» — думал он. Он медлил. Он отгонял мысли о жене и о том, что произошло в тот злополучный час, когда хлопнула дверца. Он старался не думать о том, что он вез на заднем сиденье автомобиля в течение всего этого времени… Надо было выяснить. Он боролся с приступами ужаса, закипавшего в нем…

Макклей уговаривал себя думать о чем-нибудь другом, о простых вещах, подвластных разуму: о километраже и гостиничных счетах, часовых поясах и сводках погоды, запасных шинах и вспышках света, инструментах для ремонта машин и гидравлических прессах, бумажных полотенцах, покрышках, гаечных ключах… Он думал о рифленых занавесках и лицах туристов, о кредитных картах, о зубных пастах, щетках, дезодорантах, бритвах, безопасных лезвиях, сапожном креме… Он думал о солнечных очках и баллончиках со слезоточивым газом, о портативных радиоприемниках и щелочных батарейках, об огнетушителях и флягах, о машинном масле, о пластиковых картах с идентификационными номерами…

На заднем сиденье его автомобиля, под складками одеяла, ничто не шевельнулось… Даже тогда, когда он, забыв обо всем на свете, потеряв остатки самообладания, разразился диким, душераздирающим криком.

Челси Куинн Ярбро

Инспекция в Иерихоне

Перевод: В. Колосова


Писатель и профессиональная гадалка на картах таро Челси Куинн Ярбро опубликовала свой первый рассказ в 1969 году. Уделяя все свое время писательству с 1970-го, она стала автором более шестидесяти книг и стольких же рассказов.
Среди ее произведений — романы об оборотнях «Ради всего святого» («Godforsaken») и «Ночи чудовищ» («Beastnight»), квазибеллетристические оккультные серии «Послания от Майкла» («Messages from Michael») и «Еще послания от Майкла» («More Messages from Michael») и литературные версии фильмов «Мертвые и погребенные» («Dead Burried») и «Кочевники» («Nomads»). Трилогия Ярбро «Сестры ночи» («Sisters of the Night») — «Злой ангел» («The Angry Angel»), «Душа ангела» («The Soul of the Angel») и «Жамени: ангел смерти» («Zhameni: The Angel of Death») — о трех неумерших женах Дракулы. К сожалению, она была существенно переработана редактором.
Однако наибольшую известность писательница приобрела своими циклами исторических романов ужасов о байроническом вампире Сен-Жермене, отдаленно напоминающем действительно жившего в XVIII веке французского графа с тем же именем. Первая книга цикла, «Отель „Трансильвания“: Роман о запретной любви» («Hotel Transylvania: A Novel of Forbidden Love») появилась в 1978 году. На настоящий момент за ней последовало более дюжины продолжений, в том числе «Дворец» («The Palace»), «Кровавые игры» («Blood Games»), «Дорога затмения» («Path of the Eclipse»), «Соблазнительная судьба» («Tempting Fate»), «За пределами Дома Жизни» («Out of the House of Life»), «Темные драгоценности» («Darker Jewels»), «Пари вслепую» («Better in the Dark»), «Дворцы тьмы» («Mansions of Darkness»), «Написано кровью» («Writ in Blood»), «Кровавые розы», («Blood Roses») «Кровь причастия» («Communion Blood»), «Приход сумерек» («Come Twilight») и «Пир в изгнании» («А Feast in Exile»).
Ответвление от цикла, посвященное возлюбленной Сен-Жермена Атте Оливии Клеменс, включает «Пламя в Византии» («А Flame in Byzantium»), «Факел крестоносца» («Crusader\'s Torch») и «Свечу для Д\'Артаньяна» («А Candle for D\'Artagnan»), в то время как рассказы Ярбро были собраны в «Хроники Сен-Жермена» («The Saint-Germain Chronicles») и «Вампирские истории Челси Куинн Ярбро» («The Vampire Stones of Chealsea Quinn Yarbro»). Она удостоена звания Мэтра на конгрессе «World Horror Convention» в 2003 году.
Автор вспоминает: «Я была на одной секции со Стивеном Кингом более двадцати лет назад в Кноксвилле, штат Теннесси, и Стив сказал, имея в виду „Салимое удел“ („Salem\'s Lot“): он убежден, что маленький городок в глухом уголке Мэна может исчезнуть — и никто этого не заметит. Я не согласилась, но весь полет домой думала, кто заметил бы это первым и больше всех предпринял по этому поводу. И восемь лет спустя раздумья вылились в этот рассказ». Я предоставлю читателю решать, кто был прав…


Бумага выползала из принтера волнами, и Мортон Саймз собирал ее с пола, хмуро глядя на колонки напечатанных цифр. Именно этого он и боялся. Он потащил материал обратно в офис и начал сортировать страницы, раскладывая их по порядку.

Уильям Брустер пребывал в нетерпеливом ожидании, когда Мортон наконец вошел в его офис. Времени на ненужные любезности он не терял:

— Ну?

— Похоже, налогоплательщики взбунтовались, сэр, — сообщил Мортон, протягивая только что собранную папку. — Согласно нашим записям, никто в Иерихоне не подавал налоговых деклараций за последние два года. Никто.

— Иерихон, — повторил Брустер, прищурив глаза за очками в роговой оправе. — Где это?

— К северу от Колбрука, в Нью-Гэмпшире. Возле канадской границы. — Он протянул копию с карты издания Рэнда Макнэлли.[54] — Я там пометил красным.

— Это шутка? — спросил Брустер с подозрением.

— Нет, — ужаснулся Мортон. — Нет, сэр. Вовсе нет. Брустер кивнул, удовлетворенный; потом добавил:

— А могла бы быть хорошая шутка.

— Спасибо, сэр, — поспешно сказал Мортон.

Он старался не отвлекаться, пока Брустер листал бумаги и просматривал их, время от времени останавливаясь и прищелкивая языком.

— С виду местечко небольшое, — заметил Брустер, отложив папку минут через двадцать.

— Две тысячи пятьсот семьдесят девять человек, — доложил Мортон. — По данным двухлетней давности.

— На тот момент, когда они перестали платить налоги, — сказал Брустер с тем холодным неодобрением, которое превращало его капризы в закон офиса.

— Ну, видите ли, — указал Мортон как можно дипломатичнее, — в прошлом году несколько человек все же заплатили налоги, хотя и немногие. За прошлый налоговый год ни один житель не подал ни налоговых деклараций, ни сопровождающих документов. Даже те, у кого было право на возврат денег. Бунт налогоплательщиков, не иначе. — Он подождал, пока Брустер обдумает информацию.

— Интересно, почему ушло так много времени на то, чтобы это обнаружить? — процедил Брустер с таким выражением, что было ясно — того, кто был настолько небрежен, чтобы не обратить на это внимания, ожидала очень неприятная беседа.

— Ну, случайная выборка нечасто добирается до таких маленьких местечек. В наш офис подают бумаги из девяти штатов, и компьютеру приходится обрабатывать огромное количество отчетов. А налоговая реформа так все осложнила… — Мортон затравленно улыбнулся. — Видимо, мы следили не так пристально, как следовало. У нас на уме были другие вещи. — Он призвал все свое самообладание, чтобы не крутить концы галстука.

— Городок очень маленький; как вы говорите, он бы не скоро попал в случайную сравнительную выборку. — Брустер спустил Мортона и весь остальной офис с крючка, и по выражению его лица было видно, что он это знает. — Итак, каковы ваши планы?

На этот раз Мортон все-таки потянул за галстук, но всего лишь один раз.

— Я подумал… Я подумал, мне следовало бы поехать туда, осмотреться, изучить ситуацию, посмотреть, что там происходит. — Не дождавшись ответа, он открыл папку и указал на одну группу цифр. — Видите? Там есть маленький лесопильный заводик, который дает работу паре сотен мужчин и дюжине женщин; никто из них не подал налоговую декларацию, и завод тоже. Это может означать, что завод закрылся; в таком случае в городе мог произойти небольшой спад. Мне надо проверить суды — выяснить, не было ли слушания дела о банкротстве завода. Еще один источник значительного дохода — от иерихонской гостиницы, которая специализируется на спортсменах. Нет указаний на то, что она еще функционирует, так что я подумал… ну, может, имеет смысл поехать туда и посмотреть самому…

Под сердитым взглядом Брустера Мортон умолк.

— Как долго вы намереваетесь отсутствовать?

— Не знаю, неделю, может, две, если ситуация этого потребует. — Мортон переступил с одной ноги на другую. Брустер всегда заставлял его чувствовать себя восьмилетним мальчишкой.

— Какая ситуация могла бы этого потребовать? — резко спросил Брустер.

— Если город окажется процветающим и наотрез откажется сотрудничать с нами, тогда мне может и не понадобиться целая неделя; несколько дней будет достаточно, чтобы составить полный отчет. Но если в городе проблемы с безработицей, тогда мне придется побродить по округе, посмотреть, насколько глубок кризис. — Мортон не мог разобраться в выражении холодных глаз Брустера, увеличенных очками. — Мы ведь должны проявлять сострадание, не так ли, сэр? Не выносить скоропалительных решений, не допускать произвола? После реформы и всех этих изменений нам велели проявлять понимание, не так ли? Если у города нет денег, это могло бы объяснить их поведение.

— Могло бы, — допустил Брустер. Он откинулся назад и разглядывал Мортона вдоль линии своего длинного римского носа; этот маневр был предназначен для запугивания. — Почему я должен посылать вас? Почему не Каллишера или Броуди?

— Ну, ведь я это обнаружил, сэр, — сказал Мортон, как будто у него собирались отобрать любимую игрушку.

Брустер кивнул разок, но вернулся к той же доминирующей позе.

— Это вы сделали. Это ваша заслуга. — Он побарабанил длинными толстыми пальцами по безукоризненно чистой, без единого пятнышка, поверхности стола. — В этом-то и дело. — Его следующий вопрос был таким неожиданным, что Мортон чуть не потерял дар речи. — Откуда вы родом?

— Я живу в Питтсфорде, прямо к югу от… — начал Мортон.

— Я знаю, где вы живете, — сказал Брустер в своей самой снисходительной манере. — Откуда вы родом?

— А… — Мортон испугался, что покраснеет. — Я из Портленда. Это в Мичигане. Между Гранд-Рапидс и Лансингом. — Он боялся, что если скажет что-нибудь еще, то начнет заикаться.

— Семья все еще там? — осведомился Брустер.

— Отец в Чикаго; мать умерла; моя старшая сестра живет в Монтане, управляет какой-то фермой для туристов — я все забываю, как их называют…

— Туристское ранчо, — подсказал Брустер. Мортон кивнул несколько раз.

— Да. Именно. Там она и работает. Младшая сестра замужем за армейским полковником. Они расквартированы в Техасе. Раньше были в Европе. — Он изо всех сил старался выглядеть уверенно. — Никакой родни в Новой Англии — по крайней мере, насколько мне известно.

Брустер выпрямился.

— Уже что-то. — Он опять опустил взгляд на папку, еще раз пролистав распечатки. — Я могу вас отпустить максимум на десять дней. Я хочу каждые два дня получать отчет по телефону, плюс письменный отчет по окончании инспекции. — Он вернул папку Мортону. — Вам бы лучше показать все, на что вы способны. Мы ведь не хотим, чтобы в вечерних новостях передали, что Внутренняя налоговая служба США травит невиновных граждан. Прочешите эту деревню поименно.

— Конечно, — заверил его Мортон, изо всех сил стараясь сдержать панику. — Я буду очень внимателен, мистер Брустер, — торжественно обещал он, придав лицу как можно более целеустремленное выражение. — Я буду докладывать каждый день, если вы хотите. Скажите, когда мне звонить.

— Часа в три сойдет, — сказал Брустер неожиданно скучающим тоном.

— В три часа, каждый день, — подтвердил Мортон.

— Через день, — поправил Брустер. — Если меня не будет на месте, мой секретарь запишет ваш отчет, а я просмотрю его позже. И я хочу знать, по какому номеру вас найти, пока вы в отъезде.

— Разумеется. Конечно, — кивнул Мортон, позволив себе робкий намек на улыбку.

Брустер постарался, чтобы долго это не продлилось.

— Я рассчитываю, что в первый же день вы оцените экономическую обстановку и сделаете некоторые наблюдения о политических предпочтениях граждан. — Он указал на папку. — Вы ведь не хотите так же плохо кончить, как Дэн Разер? — Он ясно дал понять, что, если что-то пойдет не так, Мортон будет расхлебывать все сам.

— Нет. — Мортон побледнел.

— Не забывайте об этом, и лучше бы вам сделать все как следует, — пригрозил Брустер, наклоняясь вперед. — Будьте хитроумны, Саймз.

Мортону никогда прежде не советовали быть хитроумным, и он понятия не имел, как следует отвечать.

— Я сделаю, что смогу, сэр. — Он хотел ускользнуть, пока Брустер еще не передумал дать это поручение ему.

— Так держать, Саймз, — сказал Брустер и сразу перестал замечать Мортона, как будто он не вышел из комнаты, а вообще исчез.

Северный Нью-Гэмпшир был довольно симпатичен. Тихим сентябрьским днем дремали обветшалые горы, покрывающие их деревья все еще зеленели, хотя уже потеряли глубокие, неистовые краски лета. Поездка была так приятна, что Мортон Саймз корил себя за недостаточно деловой настрой, продвигаясь все дальше на север, его «BMW» шоколадного цвета деловито гудел, из магнитолы доносились любимые роковые хиты. Заминка, вызванная дорожно-ремонтной бригадой, заблокировавшей движение на добрых сорок минут, привела Мортона в Норт-Пойндекстер, неподалеку от Колбрука, уже на закате. Он мысленно бросил монетку и решил найти мотель для ночевки вместо того, чтобы спешить в Иерихон.

— Только на одну ночь? — спросил клерк в невыносимо старомодной гостинице, которую Мортон нашел вдалеке от главной улицы.

— Только на одну.

— Едете на озера? — поинтересовался клерк, ведя светскую беседу, пока Мортон заполнял необходимые формы.

— Нет, в Иерихон. — Мортон взглянул на него поверх очков, надеясь таким образом прервать разговор.

— Иерихон? — Клерк несколько удивился. — А почему туда?

— По делу, — сказал Мортон еще лаконичнее.

— В Иерихон? — Клерк недоверчиво хохотнул.

— А почему нет? — спросил Мортон, не сдержавшись. Клерк колебался немного дольше, чем следовало бы.

— Да нет, ничего. Просто немногие жители равнин ездят туда, вот и все. Жители Норт-Пойндекстера туда не ездят. — Он протянул Мортону ключ. — Вторая дверь слева, в конце коридора.

— Спасибо, — автоматически сказал Мортон, беря ключ. Он уже собирался поднять чемодан, но не удержался от вопроса: — Почему местные жители не ездят в Иерихон?

На этот раз клерк очень тщательно обдумал ответ.

— Не то место, — проговорил он и отвернулся, не желая вести дальнейшую беседу.

Мортон обдумал сказанное клерком и решил, что его предположение о депрессии в городе, видимо, не лишено оснований. Если в нем мало развит туризм, а лесопилка не приносит дохода, возможно, весь городок висит на волоске, как в поговорке. Он сделал первые тщательные заметки — включая записи о расстоянии в милях и о деньгах, потраченных на бензин и еду, — а затем пошел в самый многообещающий ресторан города, уверенный, что положил отличное начало делу.

Сидя за печеной курицей в ресторане Норт-Пойндекстера, он решил, что сделает все от него зависящее, чтобы принести пользу жителям Иерихона. Если, как у их библейских тезок, их стены превратились бы в руины, он предложил бы помочь горожанам возвести их снова. Он вспомнил трехмесячной давности семинар, посвященный тому, как реагировать на проблемы налогоплательщиков и быть сострадательным к их нуждам и проблемам. Он мысленно прорепетировал, как правильно разговаривать, чтобы не уподобляться копам или инквизиторам.

К девяти утра он уже покинул Норт-Пойндекстер и направился в Иерихон. Он уделил особое внимание внешнему виду и оделся не так официально, как обычно, — в твидовую куртку и серые слаксы вместо обычного костюма-тройки. Этому он научился на семинаре — большинство людей считает неофициальную одежду менее пугающей, а Мортону не хотелось с самого начала сурово обращаться с жителями Иерихона. Теперь он слушал легкую классику — она казалась более подходящей к этому теплому, ветреному дню — и восхищался пейзажем. Месяцем позже, когда деревья приобретут осеннее великолепие, поездка произвела бы более глубокое впечатление; теперь она была просто приятной, даже освежающей. Мортон пообещал себе сделать несколько фотографий перед отъездом, чтобы увезти с собой то удовольствие, с которым он думал о пункте назначения. Далекий городок вроде Иерихона вполне мог стать его тайным прибежищем на время отпуска; там он мог бы проводить несколько дней вдали от стрессов своей работы в неиспорченном цивилизацией месте. Он позволил себе полет фантазии: своей работой с горожанами он заслужил их уважение и, возможно, даже любовь некоторых и теперь считался их желанным гостем при ежегодных возвращениях. Ежегодных… Он хихикнул над своим мысленным каламбуром.[55] Затем сосредоточился на вождении и дороге, особо отметив несколько зданий, которые виднелись в отдалении, а потом и те, что поближе.

Для Мортона Иерихон начался зрелищем двух высоких викторианских чудовищ у изгиба дороги. Дома были полуразрушенные, с отслоившейся краской и разбитыми окнами, но даже в лучшие свои времена ни один из них не был безукоризненным образцом готического архитектурного стиля, в основном потому, что оба были слишком уж разукрашены — башенками и куполами, площадками с перильцами, и верандами, и вентиляционными окнами в таком невообразимом количестве, что сами основные линии домов казались затерянными среди всего этого вычурного изобилия. Мортон притормозил, проезжая мимо домов, и вообразил, что они склоняются друг к другу, шепчутся — две старые карги, наряженные в тщательно сшитые платья, вышедшие из моды. Он все еще укорял себя за чересчур живое воображение, когда замедлил движение — остальная часть городка как раз появилась в поле зрения.

На главной улице преобладала застройка XIX века, однако было и несколько более старых зданий в дальнем конце города. Две церкви, обе — строгие белые здания, одно со шпилем, другое с башенкой, располагались на противоположных сторонах улицы и на противоположных ее концах; более старое из двух — с башенкой, в дальнем конце, слева — не красили так долго, что дерево внизу под влиянием атмосферы стало напоминать серую чешую. Рядом с этой церковью стояло здание в федеральном стиле[56] с древней выцветшей вывеской, возвещавшей, что это — иерихонская гостиница. Между Мортоном и гостиницей находились: здание муниципалитета; одноэтажное здание с внушительным викторианским фасадом (позже оказалось, что это банк); почта образца 1930-х; нечто типа кафе — не кафе, а одно название, в здании, которое когда-то было частным домом, а теперь было отдано под офисы; маленький заброшенный парк; здание, похожее на конюшню, с рекламой еды, топлива и льда; скобяная лавка с выставленными в витрине водопроводными инструментами и запчастями; два маленьких деревянных дома, оба датируемых примерно 1850 годом, одно из них с вывеской, прикрепленной гвоздиками к двери: «Вязание и шитье, умеренные цены»; более поздний дом с цветными стеклами в стиле модерн над передней дверью; затем дом 1950-х в фермерском стиле, выглядевший здесь ужасно не к месту. Напротив него возвышалась церковь со шпилем; рядом с ней — открытый квартал, заросший сорняками, судя по табличке — Иерихон-парк, рядом со ржавой детской площадкой, которая оканчивалась у огороженного школьного двора; рядом с ним, напротив двух домов, был среднего размера магазин бакалейных товаров, с пыльными витринами и закрытыми дверями; позади магазина — еще один дом, переделанный под офис, который предлагал услуги Джона X. Лорера, бухгалтера; затем более позднее здание, в стиле «бетонная плита», с вывеской «Иерихонская лесопильная компания» над входом; наискосок от почты располагался универмаг Уоллеса, чьи витринные выставки устарели по меньшей мере на два года, а манекены выглядели как беглецы из черно-белых фильмов сороковых; подле него два магазинчика, один со сластями, другой — книжный; затем коробка здания напротив муниципалитета, вмещавшего полицейские силы на два человека и тюрьму на три камеры; пространство напротив гостиницы было намного больше, целых полтора квартала, отведенных под сад, теперь буйно разросшийся, — вокруг гротескного особняка, который начали в федеральном стиле, а оставшиеся два этажа достроили явно в викторианском. Вдоль улицы было припарковано пять разношерстных машин: двадцатилетний «чеви-пикап» у скобяной лавки, заляпанный грязью «эдсель» перед почтой, четырехлетний «кадиллак» через дорогу от банка, фургон возле универмага и вишневый спортивный «тандерберд» выпуска 1956 года у парка.

Мортон разглядывал город, отметив, что большинство второстепенных улочек были застроены домами на одну-две семьи и что никто, казалось, не проснулся, хотя время было ближе к обеду, чем к завтраку. Он двинулся по главной улице, ища признаки жизни.

В отдалении прозвенел школьный звонок, но это не привело к заметным изменениям на улице.

После краткого размышления Мортон потащился через улицу от городского особняка и принялся обозревать Иерихон, удивляясь, почему школьный звонок, казалось, не вызвал никакой реакции, кроме периодических раскатов смеха из добровольной пожарной части в полутора кварталах отсюда.

Прошел час, два. Мортон всерьез намеревался держать ушки на макушке или уделить внимание главной улице и, когда он это сделал, никаких перемен он не заметил. Неудивительно, что город находился в депрессии: никто здесь, казалось, не работал. Честно говоря, никто здесь вроде и не жил. Несмотря на всю свою решимость, Мортон начал клевать носом.

Он был разбужен на закате стуком в окно: какое-то лицо прижалось едва ли не к самому стеклу. Он выпрямился и привел себя в порядок, стараясь не выглядеть испуганным.

— Какие-нибудь проблемы? — спросил коп в униформе, пока Мортон опускал стекло.

— Нет, — моментально ответил Мортон, после раздумья добавив: Сэр. Вечер… Я задремал.

— Случается, — сказал коп, выпрямляясь. — Вы недавно в городе.

— Да, — сказал Мортон, залезая в карман за бумажником. Он открыл его, чтобы показать удостоверение Внутренней налоговой службы США и водительские права. — Мортон Саймз.

Полицейский пристально изучил оба документа, затем недовольно кивнул:

— Похоже, так и есть.

— А вы?

— Уилсон, Декстер Уилсон, — представился он, однако руки не протянул. — Вы проездом или остаетесь?

Начало было не особенно многообещающим, но Мортон не растерялся:

— У меня тут дело.

— Ну-ну. — Уилсон качнулся назад на каблуках. — Что ж, всяческой удачи в вашем деле. — Он сделал жест, который не очень-то тянул на приветствие, потом легким шагом удалился.

Провожая его взглядом, Мортон отметил, что на улице появились и другие люди, идущие в последнем, угасающем свете дня. Они двигались медленно, парами или поодиночке, не делая попыток остановиться и поболтать. Встречаясь, они едва обменивались кивками, и никто ни разу не окликнул других, шагающих по тротуару. Это озадачило Мортона, хотя он допускал, что у людей, живущих столько лет вместе, в одном и том же маленьком городке, в конце концов, могло и не быть много тем для разговоров друг с другом. Да и характер у жителей Новой Англии неразговорчивый, напомнил он себе, к болтовне они не склонны. Он поднял стекло и запер пассажирскую дверь, прежде чем вылезти из машины.

У стойки дежурного в гостинице никого не было; вид у нее был такой же пыльный и заброшенный, как и у всего остального города. Мортон поколебался, затем обратил внимание на большой старомодный журнал; судя по записям, последний постоялец останавливался здесь больше года назад. Он нахмурился, затем взял ручку и вписал свое имя, адрес и занятие в требуемые строчки. Интересно, если в гостинице нет жильцов, прилично ли будет просто осмотреть комнаты и выбрать ту, что приглянется? Он обдумывал эту идею, когда услышал за спиной голос, скрипучий от долгого молчания:

— Могу вам что-нибудь предложить?

Мортон обернулся и увидел мужчину в летах, довольно костлявого и помятого, стоящего в дверях столовой.

— Вообще-то да, — сказал он, когда оправился от шока, что его застукали. Хотя он и не хотел в этом признаваться, беззвучное появление этого человека на мгновение испугало его. — Я бы хотел комнату. С ванной.

Мужчина не двигался; он оценивал Мортона взглядом.

— Собираетесь остаться надолго?

— Вероятно, на неделю, — сказал Мортон.

— Здесь особо нечем заняться, — заметил мужчина.

— Я здесь по делу, не для удовольствия, — проинформировал его Мортон. — Мне понадобится неделя, чтобы его завершить.

— Дело? — переспросил мужчина. — В Иерихоне? — Он рассмеялся неприятным смехом, приближаясь неуклюжей шаркающей походкой. — У нас здесь с развлечениями негусто.

— Вы имеете в виду — в гостинице? — осведомился Мортон, многозначительно подняв бровь.

— Ну да; и в Иерихоне тоже. — Мужчина уже стоял за стойкой дежурного. — Ваше дело может занять меньше времени, чем вы думаете.

— Я в этом сомневаюсь, — заявил Мортон, намеренный отстаивать свои полномочия и установить с собеседником более приемлемый уровень общения.

— Вам виднее. Вы хотите комнату, не так ли? — Он прочитал подпись, которую Мортон только что поставил в журнале. — ВНС. Так-так-так.

— У нас возникли вопросы насчет Иерихона. — Мортон снова показал удостоверение. — Полагаю, вы принимаете «Мастеркард».

— Наличные, — сказал человек. — Мы тут карточек не держим.

Мортон покачал головой, не уверенный, что привез достаточно наличных, чтобы заплатить за целую неделю. У него началась мигрень при мысли о проверках перевода наличных, если не хватит какой-нибудь сопровождающей бумажки. Интересно, остальной город так же консервативен?

— Сколько за неделю?

— Двести сорок долларов за семь дней, — сказал человек. — Еда не включена. Белье меняют два раза в неделю. Кофе по утрам по требованию, два доллара дополнительно.

Вздыхая, Мортон вытянул из бумажника триста долларов, надеясь, что оставшейся сотни ему хватит. Он рассчитывал, что банк будет готов оказать честь одной из его кредитных карточек, если никто из частных предпринимателей не пожелает этого сделать.

— Я хочу, чтобы мне приносили кофе каждое утро, это будет двести пятьдесят четыре доллара; сорок шесть долларов сдачи.

— Быстро вы с этими цифрами, да? — Человек открыл ящик под стойкой и протянул Мортону четыре потертые купюры.

— Вы хотите квитанцию? Мортон моргнул:

— Конечно, — сказал он, зная, что не взять ее было бы немыслимо.

— Сейчас или когда будете уезжать?

— Сейчас, — кивнул Мортон.

Человек покачал головой, но принес пачку квитанций и нацарапал на ней дату и сумму.

— Нужно что-то еще? Мортон начал раздражаться.

— Пожалуйста, укажите, за что уплачены деньги, включая длительность пребывания и утренний кофе.

Клерк нехотя сделал, как его просили. Он оторвал квитанцию и протянул ее Мортону.

— Вы можете занять переднюю центральную комнату, — сказал он, указывая на потолок. — Второй этаж. С эркером. Это «плющевая» комната. У всех наших комнат растительные названия. — Он протянул ключ. — Горячая вода не очень хорошо работает.

Эта информация, при данных обстоятельствах, Мортона не удивила.

— Я буду помнить об этом, — сказал он и поднял чемодан. — В комнате есть телефон?

— Телефон-автомат возле уборной. Это все, что у нас есть. — Человек указал большим пальцем в направлении узкого коридора. — Вон туда.

— Спасибо, — сказал Мортон, сознавая, что звонить уже поздно.

Брустер будет недоволен, но тут уж ничем не поможешь. Мортон стал взбираться по лестнице. Взглянув украдкой на клерка, он заметил, как тот бледен. Может, он болен, тогда это объясняет его грубость. Затем клерк посмотрел на него, и Мортон, смешавшись, отвел взгляд и пошел в свою комнату.

В «плющевой» комнате были старинные обои, покрытые переплетенными ветками плюща. К счастью, они выцвели, иначе выглядели бы отвратительно; а так у комнаты был вид захудалой аристократичности, и Мортон, хотя и не пришел в восхищение, однако и не был так разочарован, как опасался. В ванной находились старомодная раковина на пьедестале и ванна на ножках, длиной, шириной и глубиной напоминающая гроб. В шкафчике над раковиной недоставало зеркала, хотя, судя по виду, оно там когда-то было. Мортон разложил свои бритвенные принадлежности и вытащил зеркало, которое всегда брал с собой в поездки. Когда он остался доволен расположением своих вещей и тем, что огромные полотенца оказались чистыми и свежими, он вернулся в спальню и занялся развешиванием одежды в старинном шкафу, который царил в одном из углов комнаты. Он знал, что сейчас было слишком поздно звонить Брустеру. Когда он сел писать отчет за день, то изо всех сил старался подавить приступ вины. На следующий день он объяснит все Брустеру по таксофону.

К тому времени, когда он закончил свой отчет, уже совсем стемнело. Две сорокаваттные лампочки под потолком едва разгоняли мрак, а настольная лампа была не многим ярче. С глухим раздражением Мортон сменил рубашку и галстук, готовясь к поискам ужина. «Ведь в этих краях бывает ужин, не так ли?», — вопросил он стены. Возможно, завтра он потратит еще немного денег на более яркие лампочки. Затем он заколебался. Электропроводка во многих старых зданиях могла не выдержать более сильного напряжения. Он, пожалуй, купит лампочку для чтения на батарейках в скобяной лавке — этого будет достаточно.

К удивлению Мортона, когда он вышел из гостиницы, на улице были люди. Он отметил все то же странное молчание. Он видел, что им любопытно, но никто к нему не подошел, а когда он сам слишком уж приближался к кому-нибудь из пешеходов, те отходили, избегая его. Он подумал, что гостиничный клерк, вероятно, проболтался о его работе. «Как печально, что так много людей не доверяет ВНС», — размышлял Мортон, когда нашел кафе на одной из боковых улочек недалеко от почты.

За прилавком стояла одинокая официантка — женщина средних лет с неопрятным пучком волос. Она глядела искоса, как будто ей нужны были очки, пока Мортон подходил к прилавку.

— У нас сегодня небогато, — сообщила она.

Ее голос был необычно низок и полон волнующих намеков. Это был голос, сотканный из пряностей и сумасшествия, и он превращал ее из старомодно и плохо одетой женщины в замаскированную femme fatale.

— Отлично, — сказал Мортон с самой своей искренней улыбкой. — Остальные, видимо, уже поели?

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Можно и так сказать.

Мортон был более озадачен, чем когда-либо.

— Что ж, я слыхал, что в таких маленьких городках все рано закрывается. Хотя у вас еще немало народу на улице.

— Ага, — кивнула официантка, доставая столовый прибор и ставя его перед ним, как будто занималась чем-то непривычным. — Это тушеный ягненок — с овощами, крекерами и подливкой.

— Отлично, — сказал Мортон, который ненавидел ягнятину. — Прекрасно.

Он осмотрелся в поисках меню, чтобы понять, что его ожидает назавтра, но не нашел его. Официантка заметила это и сказала: