«Умно, – подумала Сара. – Но правда ли это?»

– А какова реальная Джоанна? Джек посмотрел на портрет.

– Предполагаю, чрезвычайно жестокая, – медленно произнес он, – очень жестокая, особенно когда хочет добиться своего.

Дверь кухни была закрыта, но ключ, который Матильда прятала под третьим цветочным горшком справа, лежал на месте. Сара с триумфальным возгласом схватила его и вставила в замок. Только когда она открыла дверь и вынула ключ, чтобы положить его на кухонный стол, то задумалась: а сказал ли кто-нибудь полиции, что доступ в «Кедровый дом» очень прост, если знать о существовании ключа под цветочным горшком? Сама она точно никому не говорила; Сара совсем забыла о ключе, пока необходимость его использовать не пробудила память. До этого она брала ключ только однажды, несколько месяцев назад, когда артрит Матильды настолько обострился, что она не могла подняться с кресла, чтобы открыть дверь.

Сара осторожно положила ключ на стол и посмотрела на него. Интуиция подсказывала, что именно убийца последним использовал ключ, и не нужно быть Эйнштейном, чтобы догадаться: если на ключе и оставались отпечатки пальцев, она их только что уничтожила.

– Боже мой! – произнесла она с чувством.

– Как вы смеете входить в мой дом без спроса! – проговорила Джоанна требовательным тоном из коридора.

Но встретивший ее взгляд Сары был настолько свирепым, что Джоанна отступила на шаг назад.

– Может, хватит строить из себя гранд даму? – резко бросила Сара. – Мы тут по уши в дерьме, а вы только и делаете, что настаиваете на своем жалком достоинстве.

– Перестаньте нецензурно выражаться. Я не переношу грубиянов. Вы еще похлеще Рут, а у нее рот как помойка. Вы не леди. Не понимаю, как моя мать общалась с вами.

Сара глубоко вздохнула.

– В каком веке вы живете, Джоанна? И кто, по-вашему, леди? Некто вроде вас, тот, кто за всю жизнь палец о палец не ударил, но считает, что вправе давать оценку другим только потому, что не позволяет себе ругаться? – Она покачала головой. – По-моему, нет. Величайшая леди из всех, кого я знаю, – семидесятилетняя кокни, работающая с бродягами в Лондоне и ругающаяся как сапожник. Откройте глаза. Вклад, который вы приносите в общество, – вот что вызывает уважение, а не упрямая приверженность давно устаревшим принципам женской непорочности. Эти принципы умерли в тот день, когда женщины обнаружили, что они вовсе не приговорены к бесконечной беременности и воспитанию детей.

Губы Джоанны превратились в две тонкие ниточки.

– Как вы вошли?

Сара кивнула в сторону стола:

– Я воспользовалась ключом, который лежал под цветочным горшком.

Джоанна нахмурилась:

– Каким еще ключом?

– Вот этим, и вам лучше до него не дотрагиваться. Уверена, что убийца вашей матери, кто бы он ни был, тоже знал о ключе. Я могу воспользоваться телефоном? Нужно позвонить в полицию. – Она прошла мимо Джоанны в холл. – Кроме того, мне надо позвонить Джеку и предупредить, что я задержусь. Вы не против? Все равно за телефон будут платить из наследства вашей матери.

Джоанна последовала за доктором.

– Конечно же, я против. Вы не имеете права врываться сюда. Это мой дом, и я не хочу вас здесь видеть.

– Отнюдь, – бросила Сара, снимая трубку телефона. – По завещанию вашей матери «Кедровый дом» принадлежит мне. – Она полистала записную книжку в поисках телефона Купера. – И вы находитесь здесь только потому, что я не стала выселять вас. – Сара поднесла трубку к уху и набрала номер полиции Лирмута, наблюдая за Джоанной. – Однако я начинаю склоняться к обратному. Если честно, не вижу причин оказывать вам больше сочувствия, чем вы оказываете собственной дочери... Сержанта Купера, пожалуйста. Передайте, что звонит доктор Блейкни по срочному делу. Я в «Кедровом доме», в Фонтвилле. Да, подожду. – Она прикрыла рукой телефонную трубку. – Я хочу, чтобы вы пошли ко мне домой и поговорили с дочерью. Джек и я делаем все возможное, но мы не можем заменить вас. Рут нужна мать.

Уголок рта Джоанны еле заметно подрагивал от тика.

– Меня возмущает вмешательство в дела, которые вас не касаются. Рут вполне способна сама о себе позаботиться.

– Господи, вы и правда не в своем уме, – проговорила Сара с удивлением. – Неужели вам так глубоко наплевать?

– Вы нарочно, доктор Блейкни?

– Если речь о моих выражениях, то да, вы совершенно правы. Я хочу, чтобы вы были шокированы моим поведением не меньше, чем я вашим. Где твое чувство ответственности, ты, грязная сучка? Рут ведь не из воздуха появилась. Ты и твой муж неплохо провели время, пока ее делали, не забывай. – Внезапно она переключила внимание на телефон. – Здравствуйте, сержант, да, я в «Кедровом доме». Да, она тоже здесь. Нет, никаких проблем, просто, думаю, я догадалась, как убийца Матильды попал в дом. Вам кто-нибудь говорил, что она хранила ключ от кухонной двери под цветочным горшком возле заднего входа? Знаю, да только я совершенно забыла об этом. Нет, ключ уже не там, а на кухонном столе. Я воспользовалась им, чтобы войти. – Сара отодвинула трубку от уха. – Я сделала это не нарочно, – произнесла она ледяным тоном через минуту. – Вам бы следовало искать получше с самого начала, тогда бы этого не произошло. – Она с треском опустила трубку на телефон. – Мы должны оставаться здесь до прихода полиции.

Джоанна окончательно потеряла самообладание.

– Убирайтесь из моего дома! Никто не смеет говорить со мной таким тоном в моем доме! – Она взбежала вверх по лестнице. – Вам это так не пройдет. Я пожалуюсь в медицинский совет. Не отмоетесь. Я сообщу, что вы убили мистера Стургиса и мою мать.

Сара последовала за ней и увидела, как Джоанна забежала в ванную, захлопнув дверь. Тогда Сара села на пол возле двери, скрестив ноги.

– Приступы и конвульсии, возможно, срабатывали с Матильдой, но меня ими не испугаешь. Черт побери! – вдруг закричала она, приложив рот к дубовой двери. – Ты сорокалетняя женщина, глупая корова, пора вести себя соответственно возрасту.

– Не смей говорить со мной таким образом!

– Ты меня достала. Я презираю тех, кто может хоть как-то соображать только под дозой.

Джек рассказал Саре о том, что, возможно, Джоанна сидит на транквилизаторах. Ответа не последовало.

– Тебе нужна помощь, – продолжала Сара спокойно. – Я знаю в Лондоне психиатра, специализирующегося на зависимости от наркотиков. Правда, он не возьмется за тебя до тех пор, пока ты сама не захочешь покончить с этим. Если есть желание, я тебя рекомендую; если же нет, тогда советую приготовиться к последствиям длительного употребления наркотиков на человеческое тело, начиная с самого неприятного. Ты постареешь куда быстрее, чем я, потому что химия твоего организма испытывает постоянное давление.

– Убирайтесь из моего дома, доктор Блейкни. – Джоанна начала успокаиваться.

– Не могу до приезда сержанта Купера. И не забывай – это мой дом, а не твой. На чем ты сидишь?

Последовало долгое, очень долгое, молчание.

– На валиуме, – наконец ответила Джоанна. – Доктор Хендри прописал его, когда я вернулась сюда после смерти Стивена. Я пыталась задушить Рут в ее кроватке; мама вызвала его и упросила дать мне что-нибудь.

– Почему ты пыталась задушить Рут?

– Тогда это казалось наиболее разумным выходом. Я с собой не справлялась, не то, что с ребенком.

– И как, транквилизаторы помогли?

– Не помню. Единственное, что осталось в памяти, – это вечная усталость.

Сара поверила Джоанне; она ожидала подобного от Хью Хендри. Классические симптомы послеродовой депрессии, и, вместо того чтобы дать бедной женщине антидепрессант, этот идиот подтолкнул ее к состоянию полной апатии, выписав успокоительное. Немудрено, что Джоанне так тяжело найти общий язык с дочерью; ведь одно из наиболее трагичных последствий послеродовой депрессии, если ее не лечить как следует, то, что мать не в состоянии испытывать естественное чувство любви к ребенку. Многое, случившееся в этой семье, становится понятным, если у женщин рода Гиллеспи склонность к послеродовой депрессии.

– Я хочу помочь тебе, – сказала Сара. – Позволь мне помочь тебе.

– Многие принимают валиум. Он совершенно законен.

– И довольно эффективен в определенных обстоятельствах и при должном наблюдении. Однако ты получаешь его не от доктора, Джоанна. Зависимость от валиума настолько хорошо описана, что ни один здравомыслящий врач не стал бы выписывать его тебе. Значит, у тебя есть поставщик, и покупаешь ты таблетки недешево. Позволь мне помочь тебе, – повторила Сара.

– Тебе никогда не было страшно. Как ты можешь понять, если тебе никогда не было страшно?

– А чего ты боялась?

– Я боялась заснуть. Долгие годы я боялась засыпать. – Джоанна внезапно засмеялась. – Правда, не сейчас. Сейчас она умерла.

Зазвонили в дверь.

Сержант Купер приехал злым и раздраженным. Последние двадцать четыре часа были тяжелыми, и не только потому, что пришлось работать все выходные и пропустить воскресный обед с детьми и внуками. Жена, тоже уставшая и раздраженная, отчитала Купера за недостаток преданности семье. «Мог бы иногда и топнуть ногой. Ты не принадлежишь полиции душой и телом, Томми».

Хьюза продержали в участке всю ночь, однако вынуждены были отпустить на следующий день без предъявления обвинений. После настойчивого отказа произнести хоть слово вчера днем сегодня утром Хьюз вернулся к своим предыдущим показаниям, утверждая, что он бесцельно ездил по городу до того, как возвратиться домой в девять вечера.

Купер, опросив соседей Хьюза, пришел мрачный.

– Все подстроено, – доложил он старшему инспектору. – У них заранее подготовлено для него алиби. Я говорил с каждым по очереди, просил дать подробный отчет о своих передвижениях субботним вечером, шестого ноября, и каждый рассказал одну и ту же историю. Они смотрели переносной телевизор и пили пиво в комнате Хьюза, когда тот вошел в девять часов. Он оставался дома всю ночь, так же как и его фургон, припаркованный на обочине. Я даже ни разу не упомянул имя Хьюза, не намекнул, что заинтересован в нем или его проклятом фургоне. Они предоставили информацию бесплатно и без принуждения.

– Как они могли узнать, что он сказал нам о девяти часах вечера?

– Может, адвокат? Чарли покачал головой:

– Вряд ли. У меня сложилось впечатление, что он любит своего клиента не больше, чем мы.

– Значит, договорились заранее. Если спросят, то надо сказать, будто Хьюз всегда возвращается домой в девять часов вечера.

– Или они говорят правду. Купер фыркнул:

– Ничего подобного. Это настоящие подонки. Если хоть один из них мирно смотрел телевизор в тот вечер, то я обезьяний дядюшка. Наверняка в то время они грабили старушек или избивали фанатов соперничающего футбольного клуба.

Инспектор немного подумал.

– Такой вещи, как алиби, подходящее в любой ситуации, не существует, – промолвил он задумчиво. – Если только Хьюз не имеет привычки совершать преступления после девяти часов вечера. А мы знаем, что это не так, потому что Рут украла серьги своей бабушки в половине третьего.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Купер, не дождавшись, пока инспектор изложит свои выводы. – Что они говорят правду? – Он активно покачал головой. – Не верю.

– Интересно, а почему Хьюз не представил это алиби вчера? Почему он так долго молчал, если был уверен, что приятели его прикроют? – Джонс медленно ответил на собственный вопрос. – Потому что адвокат надавил на меня сегодня утром и потребовал назвать самое раннее время смерти миссис Гиллеспи. Это означает, что Хьюз сообщил ему, что у него есть алиби с девяти часов.

– И что нам это дает?

– Да ничего, – бодро ответил Джонс. – Если все было оговорено заранее, как ты полагаешь, то он в тот вечер совершил нечто такое, что требует прикрытия с девяти часов. Нам надо лишь выяснить, что именно. – Он потянулся к телефону. – Поговорю с коллегами из Борнмута. Посмотрим, что у них в списке преступлений на вечер субботы, шестого ноября.

Но полиция Борнмута ситуацию не прояснила – не случилось ничего такого, что хоть отдаленно напоминало бы методы «работы» Дэйва Марка Хьюза. Отсюда и раздражение Купера.

Сержант с упреком посмотрел на Сару и бросил сердито:

– Я думал, у вас больше здравого смысла, доктор Блейкни. Сара с трудом сохраняла терпение.

– Я понимаю. Простите.

– На вашем месте я бы надеялся, что мы обнаружим на ключе еще чьи-нибудь отпечатки пальцев. В противном случае я буду склонен считать, что это сделано преднамеренно.

– В каком смысле?

– Вы хотели оставить на ключе свои отпечатки пальцев законным способом.

Сара продолжила его мысль:

– То есть вы подумаете, что я убила Матильду и забыла стереть отпечатки пальцев в тот раз, а теперь воспользовалась этой возможностью?

– Не совсем, – ответил он мягко. – Я больше склоняюсь к мысли о добром самаритянине. То есть к тому, что вы кого-то покрываете. Кто, по-вашему, в этот раз невиновен, доктор Блейкни?

– Вы не очень-то благодарны, Купер, – ответила Сара. – Я вообще могла бы не говорить о ключе. Просто положила бы его обратно и держала рот на замке.

– Вряд ли. На нем ваши отпечатки пальцев, а рано или поздно ключ все равно бы нашли. – Он посмотрел на Джоанну: – Вы действительно не знали, что ваша мать хранит там запасной ключ, миссис Лассель?

– Я уже ответила, сержант. Нет. У меня только ключ от главного входа.

«Что-то очень странное происходит между ней и доктором Блейкни», – подумал Купер. Язык телодвижений не поддавался объяснению. Женщины стояли близко друг к другу, их руки почти соприкасались, и все же они старались не смотреть друг на друга. Если бы они были мужчиной и женщиной, сержант предположил бы, что застал их flagrante delicto [29]. Сейчас же интуиция подсказывала детективу, что у женщин существует одна общая тайна. Но была ли эта тайна связана со смертью миссис Гиллеспи?

– Как насчет Рут?

Джоанна безразлично пожала плечами:

– Не знаю. Рут никогда не упоминала о существовании еще одного ключа и при мне использовала только ключ от главного входа. Какой смысл обходить весь дом, если можешь войти спереди? С той стороны раньше не было входа. Должно быть, это недавнее нововведение матери. – Она выглядела озадаченной. – Когда я жила здесь, мы не пользовались кухонной дверью.

Купер взглянул на Сару, которая беспомощно развела руками:

– Когда я пришла к ней во второй или третий раз, Матильда не открыла дверь. Тогда я обошла дом и заглянула в окна гостиной. Матильда была совершенно беспомощной, не могла подняться с кресла, потому что запястья отказались слушаться. Я прочитала ее инструкции по губам: «Ключ. Третий цветочный горшок. Ящик с углем». Наверное, она хранила там ключ как раз для подобных случаев. Матильда всегда боялась потерять способность к передвижению.

– Кто еще знал о ключе?

– Понятия не имею.

– Вы кому-нибудь говорили? Сара покачала головой:

– Не помню. Может, и упомянула как-нибудь в приемной. В любом случае это было сто лет назад. Новое лекарство стало действовать очень хорошо, и подобная ситуация больше не повторялась. Я вспомнила о ключе только сегодня, когда обошла дом и увидела цветочные горшки.

Купер достал два полиэтиленовых пакета из кармана, надел один на руку, а затем положил ключ в другой пакет.

– Почему вы решили обойти дом, доктор Блейкни? Миссис Лассель отказалась впустить вас через главный вход?

Сара впервые посмотрела на Джоанну.

– Возможно, она просто не слышала звонка.

– Должно быть, вы хотели обсудить что-то очень срочное, иначе откуда такая решимость попасть в дом? Не скажете ли мне, что это было? Дело касается Рут?

– Конечно, – ответила Сара быстро. – Мы обсуждали будущее образование Рут.

«Врет», – подумал детектив, поразившись той легкости, с которой Сара это делала. Вздохнув, Купер сделал мысленную пометку: пересмотреть все, что доктор Блейкни говорила ему раньше. Сначала он решил, что Сара честная, даже несколько наивная женщина; оказалось, что наивным был как раз он. «Нет никого глупее старого глупца», – горько подумал сержант.

Ведь глупый старый Томми немного влюбился.

Как верно сказано: «Месть – это такое блюдо, которое лучше есть холодным». Месть становится намного слаще после долгого ожидания, и я жалею лишь о том, что не могу прокричать о своем триумфе всему миру. И даже Джеймсу, которого надули, хоть он об этом и не догадывается.

Сегодня утром мне сообщили из банка, что он обналичил мой чек на двенадцать тысяч фунтов и, следовательно, согласился на условия страхового соглашения. Я знала, что так и будет. Когда дело касается денег, в Джеймсе просыпается по-детски невоздержанная жадность. Он спустит их в одно мгновение, потому что наличные в руках – это единственное, что ему необходимо. Как бы мне хотелось превратиться в насекомое и посмотреть, как он живет! Хотя я и так могу догадаться.

Пьет и развратничает. В жизни Джеймса ничего иного никогда не было.

Сегодня я стала на тридцать шесть с половиной тысяч богаче, чем вчера, и это приводит меня в восторг. Чек от страховой компании за вещи, украденные из сейфа, пока мы с Джоанной были в Чешире, оказался на целых двадцать три с половиной тысячи. Большая часть страховых денег выплачена за бриллиантовый гарнитур, принадлежавший моей бабушке. Одна только тиара была застрахована на пять с половиной тысяч, хотя, думаю, она стоила больше, так как я не оценивала ее со времени смерти отца. Зачем иметь столько украшений, в которых лично я и в гроб бы не легла? Нет ничего более уродливого, чем витиеватые викторианские драгоценности.

А вот часы Джеймса далеки от вульгарности. Возможно, потому, что их покупал отец Джеймса, а не он сам. Я носила их в «Сотбис» [30] на оценку и обнаружила, что они стоят вдвое больше тех двенадцати тысяч, на которые застрахованы. Таким образом, заплатив Джеймсу двенадцать тысяч фунтов, я сохраняю одиннадцать с половиной тысяч от страхового чека и выгодно покупаю у своего презренного мужа очень перспективный товар стоимостью в двадцать пять тысяч.

Как я уже сказала, месть – это блюдо, которое лучше есть холодным...

ГЛАВА 14

Чуть раньше в тот же день высокий, изысканно одетый мужчина вошел в офис Пола Даггана. Он назвался Джеймсом Гиллеспи и в качестве доказательства спокойно предоставил паспорт и свидетельство о браке с Матильдой Берил Гиллеспи. В полной уверенности, что он произвел эффект, близкий к эффекту разорвавшейся бомбы, посетитель опустился на свободный стул, положил ладони на рукоятку трости и уставился на Даггана из-под пышных седых бровей.

– Удивлены, а? – Даже с другого конца стола можно было уловить исходивший от мужчины сильный запах виски.

Адвокат тщательно проверил паспорт, затем положил его на блокнот перед собой.

– Это несколько неожиданно, – ответил он сухо. – Я полагал, что миссис Гиллеспи вдова. Она никогда не упоминала о муже. Или о бывшем муже.

– Естественно, – проворчал вновь прибывший. – Ее больше устраивало считаться вдовой.

– Почему вы не развелись?

– Не было нужды.

– Этот паспорт выдан в Гонконге.

– Я жил там последние сорок лет. Работал в разных банках. Вернулся, когда понял, что пора подумать о последних днях. Пекин непредсказуем. И человеку моего возраста в Китае теперь неуютно.

Он говорил короткими, обрывистыми предложениями, как будто спешил покончить с формальным обменом любезностями.

– Тогда почему вы пришли ко мне? – Дагган с любопытством рассматривал необычного посетителя: грива седых волос, кожа оливкового цвета, покрытая глубокими морщинами вокруг глаз и рта. При более близком рассмотрении сквозь ауру видимого процветания проглядывала бедность. Одежда мистера Гиллеспи когда-то была хорошего качества, но время и частое использование сыграли свою роль – костюм и пальто из верблюжьей шерсти уже лоснились.

– По-моему, это очевидно. Я пришел потребовать то, что мне причитается.

– Как вы узнали, что миссис Гиллеспи умерла?

– У меня есть источники.

– А как вы узнали, что я ее душеприказчик?

– У меня есть источники, – повторил собеседник адвоката.

Любопытство Даггана все подогревалось.

– И что, по-вашему, вам причитается?

Пожилой мужчина вынул бумажник из внутреннего кармана, достал сложенные листки очень тонкой бумаги и разложил их на столе.

– Опись имущества моего отца. Оно было разделено на три равные части между его тремя детьми сорок семь лет назад, после его смерти. Моя доля – предметы, помеченные инициалами «Дж. Г.». Я думаю, вы убедитесь, что по крайней мере семь из них встречаются в описи имущества Матильды. Они никогда ей не принадлежали. И я хочу их забрать.

Дагган внимательно прочитал документы.

– Какие конкретно семь предметов вы имеете в виду, мистер Гиллеспи?

Огромные белые брови яростно сдвинулись.

– Не играйте со мной, мистер Дагган. Конечно же, я имею в виду часы. Два «Томаса Томпиона», «Книббз», напольные часы семнадцатого века красного дерева, часы «Лира» времен Людовика Шестнадцатого, часы восемнадцатого века с маятником и часы-распятие. Мои отец и дед были коллекционерами.

Дагган положил руки поверх описи.

– Позвольте спросить, а почему вы считаете, что эти вещи должны значиться в описи имущества миссис Гиллеспи?

– Вы хотите сказать, их там нет? Адвокат уклонился от прямого ответа.

– Если я правильно понял, вас не было в стране сорок лет. Откуда вам знать, чем владела ваша супруга на день смерти?

Старик фыркнул.

– Эти часы – единственная ценность, которая у меня была. Матильда из кожи вон лезла, мечтая их заполучить. Она их украла. И ни за что бы не продала.

– Как ваша жена могла украсть часы у вас, если вы все еще женаты?

– Она вытянула их у меня хитростью.

– Боюсь, я вас не понимаю.

Гиллеспи вынул из бумажника письмо и передал адвокату.

– Думаю, это все объяснит.

Дагган развернул письмо. Его отправили из «Кедрового дома» в апреле шестьдесят первого года.

«Дорогой Джеймс!

С сожалением сообщаю, что во время ограбления, которое произошло у нас дома на Рождество, украли много ценных вещей, в том числе и твою коллекцию часов. Сегодня я получила чек от страховой компании и посылаю тебе его копию. Они возмещают мне в общей сложности двадцать три с половиной тысячи фунтов. Также посылаю чек на двенадцать тысяч фунтов – такова страховая стоимость твоих семи часов. Ты купил мое молчание, оставив часы мне, и я возмещаю их стоимость только из опасения, что однажды ты все равно вернешься и потребуешь денег. Ты был бы очень разозлен, узнав, что я обманула тебя во второй раз. Отправляя деньги, я надеюсь, что больше у меня не возникнет необходимости общаться с тобой.

Матильда».

Дагган озадаченно взглянул на собеседника:

– Я все равно не понимаю.

– Часы не украли.

– Она дала вам за них двенадцать тысяч фунтов. В шестьдесят первом году это было целое состояние.

– Матильда смошенничала, сказав мне, что часы похищены. Я поверил ей и взял деньги. Мне и в голову не пришло, что она врет. – Джеймс Гиллеспи раздраженно постучал по полу тростью. – Есть два варианта. Либо она сама спрятала часы и ввела в заблуждение страховую компанию; тогда, по-моему, это уголовное преступление. Второй вариант: украли другие вещи на сумму страховки в двадцать три с половиной тысячи, и она воспользовалась возможностью отобрать у меня часы. Тоже преступление. – Уголки его дряхлого рта опустились. – Матильда знала их стоимость. Часы были чуть ли не самой ценной вещью из всего ее имущества. Я сам ездил в «Сотбис». По приблизительным прикидкам, имея на руках только опись, их оценили больше чем в сто тысяч. А на аукционе могло получиться и с полмиллиона! Я хочу их вернуть, сэр.

Дагган минуту подумал.

– Вряд ли ситуация настолько проста, как вам видится, мистер Гиллеспи. Здесь многое требует доказательств. Во-первых, необходимо доказать, что миссис Гиллеспи намеренно обманула вас; во-вторых, придется подтвердить то, что часы в доме миссис Гиллеспи – это именно те часы, что оставил вам отец.

– Вы видели обе описи. Что еще нужно?

Дагган временно решил не задумываться над тем, откуда Джеймс Гиллеспи знал о существовании описи имущества Матильды.

– Это могут быть похожие часы, – ответил он прямо. – Или даже те самые часы, однако купленные позже. Допустим, коллекция была украдена, и миссис Гиллеспи передала вам компенсацию, как и следовало. Но потом она решила собрать новую коллекцию, так как заинтересовалась старинными часами. Она могла вполне законно, используя личные деньги, купить такие же часы на аукционе. При подобных обстоятельствах у вас нет на них никаких прав. Кроме того, неопровержимым фактом остается то, что вы, как владелец, должны были удостовериться в шестьдесят первом году, что деньги, полученные вами, являются полным и честным возмещением вашей украденной собственности. Приняв двенадцать тысяч, вы, мистер Гиллеспи, косвенным образом дали согласие. Вы оставили часы, отплыв в Гонконг, приняли не задумываясь солидную компенсацию, а сейчас, по прошествии сорока лет, решили объявить свои права, ибо убеждены, что часы того стоят. Я допускаю, что случай не явный, и потребуется юридическая консультация, однако мое мнение таково: ваши претензии беспочвенны. Есть старая, но верная поговорка: «Обладание – девять десятых законного права».

Гиллеспи было не так-то легко запугать.

– Почитайте ее дневники, – рявкнул он. – Они докажут, что она украла у меня часы. Не могла удержаться, чтобы не похвалиться, хотя бы перед собой. Вечная проблема Матильды. Все записывала в чертовы тетради, а потом перечитывала снова и снова, чтобы напомнить себе, какая она умная. Уж такую удачу она точно не упустила бы. Почитайте дневники, и все поймете.

Дагган нарочно сделал непроницаемое лицо.

– Обязательно почитаю. Кстати, а вы знаете, где она их хранила? Это сэкономило бы мне уйму времени на их поиски.

– Верхняя полка в библиотеке. Замаскированы под собрание сочинений Шекспира. – Старик вынул карточку из бумажника. – Вы адвокат, мистер Дагган, и поэтому я рассчитываю на вашу честность. Вот мой адрес. Надеюсь услышать от вас новости в ближайшие день-два. Буду очень благодарен, если решите дело по-быстрому. – Он поднялся, опершись на трость.

– Я бы предпочел общаться с вашим адвокатом, мистер Гиллеспи.

– У меня его нет, сэр, – произнес старик с трогательным достоинством. – Пенсия не позволяет. Полагаюсь на то, что вы джентльмен. Неужто совсем перевелись джентльмены в этой дрянной стране? И так почти ничего достойного не осталось. – Он направился к двери. – Возможно, вы думаете, что я дурно поступил с Матильдой, бросив ее с ребенком. Возможно, вы думаете, я заслуживаю того, чтобы у меня украли мою собственность. Почитайте дневники. Она сама расскажет, что произошло.

Дагган подождал, пока за посетителем закроется дверь, а затем набрал номер полицейского участка в Лирмуте.

Информацию о дневниках Матильды сержанту Куперу передали в тот момент, когда он намеревался покинуть «Кедровый дом». Детектив, нахмурившись, положил трубку. Ранее он лично обыскал дом сверху донизу и никаких рукописей не нашел.

– Извините, леди, мне придется отнять у вас еще немного времени. Вы не пройдете со мной?

Озадаченные Джоанна и Сара последовали за полицейским в библиотеку.

– Что вы ищите? – спросила Джоанна, увидев, как детектив уставился на верхнюю полку.

Сержант потянулся и дотронулся до толстой полки красного дерева, которая, как и все остальные полки, протянулась вдоль всей стены.

– Кто-нибудь из вас видит собрание сочинений Шекспира?

– Да их везде полно, – сказала Джоанна. – Какое конкретно издание вас интересует?

– То, которое должно стоять на этой полке. – Купер посмотрел на Джоанну. – Дневники вашей матери. Мне сообщили, что она хранила их на верхней полке, в обложках из-под собрания сочинений Шекспира.

Джоанна выглядела действительно удивленной.

– Какие дневники?

– По нашим Данным, ваша мать тщательно записывала все, что с ней происходило.

– Я не знала...

– Источник информации уверен в обратном. Джоанна беспомощно развела руками.

– Я не знала, – повторила она.

– А кто ваш источник? – спросила Сара, не сдержавшись.

Купер смотрел на Джоанну, когда отвечал:

– Джеймс Гиллеспи. Отчим миссис Лассель.

На этот раз удивление Джоанны не было столь убедительным. Ожидаемый ответ дала Сара.

– Я думала, он оставил Матильду много лет назад, – произнесла она задумчиво. – Откуда ему знать, вела она дневники или нет? В любом случае он ведь в Гонконге. По крайней мере так утверждала моя помощница из приемной.

– Уже нет, доктор Блейкни. По словам душеприказчика миссис Гиллеспи, он живет в Борнмуте. – Сержант вновь обратился к Джоанне: – Нам придется заново обыскать дом, и я бы предпочел, чтобы вы находились здесь во время обыска.

– Конечно, сержант. Я никуда не планирую уходить. В конце концов, это мой дом.

Сара поймала взгляд Джоанны.

– Как насчет Рут? Вы ее не бросите?

– Рут должна научиться сама о себе заботиться, доктор Блейкни. – Джоанна красноречиво пожала плечами. – Возможно, вам следовало более тщательно обдумать последствия перед тем, как убеждать мою мать переписывать завещание. Вы ведь видите, что в данной ситуации я не могу ее содержать.

– Ей нужна эмоциональная поддержка, а на это вы не потратите ни гроша.

– Я не могу сказать ей ничего такого, что не усугубило бы ситуацию. – Джоанна не отрываясь смотрела на Сару. – У нее было больше возможностей, чем у меня, но она предпочла ими не воспользоваться. Думаю, вы знаете, что Рут в течение многих месяцев крала у матери деньги до этого отвратительного случая в школе. – Ее губы презрительно искривились. – Вы представить себе не можете, какое чувство негодования я испытала, когда мисс Харрис объяснила, почему Рут исключили. Знаете ли вы, сколько денег было выброшено зря на образование этого ребенка?

– Мисс Харрис предоставила вам лишь свою собственную версию событий, – осторожно промолвила Сара, прекрасно осознавая, что Купер весь обратился в слух. – Было бы справедливо выслушать также и версию Рут. Хотя бы дать ей возможность доказать, что в случившемся не только она виновата.

М. Р. Джеймс

Драма в кукольном домике

(Когда часы бьют полночь…)

— Я полагаю, через ваши руки прошло немало подобных безделушек, — сказал мистер сопровождая свои слова небрежным жестом трости.

Как и подобает в таких случаях любому коллекционеру, мистер Диллет безбожно кривил душой, и мистер Читтенден, исследовавший за свою жизнь захламленные чердаки и пыльные чуланы в полудюжине графств, с готовностью поддержал игру.

— Безделушек, мистер Диллет? Этой безделушке, как вы изволили выразиться, место в музее.

— Ну, в нынешних музеях чего только не встретишь.

— Похожую вещь — правда, не так хорошо сохранившуюся — я видел много лет назад, — произнес мистер Читтенден после короткого раздумья. — Владельцы неохотно расстаются с такими предметами. Говорят, несколько неплохих образцов этого периода осело в заокеанских коллекциях. Нет, мистер Диллет, поручите мне не стесняясь ни временем, ни средствами найти для вас идеальный экземпляр, — а уж я в этих делах кое-что смыслю, — и я точно так же приведу вас сюда и скажу: вот, сэр, это то, что вам надо.

— Браво! — воскликнул мистер Диллет и вместо аплодисментов постучал тростью об пол. — И сколько бы вы содрали за нее с простодушного американского покупателя?

— Не в моих правилах обманывать покупателей, будь то американец или кто угодно. Видите ли, мистер Диллет, знай я побольше о происхождении этой вещи…

— Или поменьше, — вставил мистер Диллет.

— А вы шутник, сэр, хихикнул мистер Читтенден. — Нет, мистер Диллет, тут и человек менее искушенный, чем мы с вами, скажет, что это настоящий шедевр. И своим слугам я строго-настрого запретил даже прикасаться к нему. Так вот, знай я побольше о происхождении этого домика, я бы запросил совсем другую цену.

— И все-таки: двадцать пять?

— Умножим на три, и вещь ваша. Семьдесят пять вот мое слово.

— А мое — пятьдесят.

В конце концов они сторговались на шестидесяти гинеях. Спустя полчаса покупка была запакована, и мистер Диллет уехал. Мистер Читтенден, получивший чек, с улыбкой посмотрел вслед удаляющемуся автомобилю и, не переставая улыбаться, направился в гостиную, где его жена готовила чай. В дверях он остановился.

– Я прожила со своей дочерью почти восемнадцать лет и без того знаю, кто здесь виноват. Рут не способна говорить правду. С вашей стороны глупо верить ей на слово. – Джоанна слегка улыбнулась. – Если я понадоблюсь Рут, она знает, где меня искать. И дайте ей понять, что, пока дело с завещанием не решится положительно, пусть не ждет от меня помощи в плане образования или других нужд.

— Купили, — сказал он.

— Слава богу! — воскликнула миссис Читтенден, опуская чайник, — Мистер Диллет?

«Эта женщина использует Рут в качестве козыря», – подумала Сара с отвращением, но тут же напомнила себе, что Джоанна находится в не меньшем отчаянии, чем Рут. Она попыталась еще раз:

— Да.

– Речь идет не о деньгах, Джоанна; главное, вы сейчас ей очень нужны. Ваша дочь слишком напугана, чтобы прийти в «Кедровый дом», потому что человек, заставлявший ее красть, знает этот адрес. Пожалуйста, поедем к нам домой, поговорите с ней. Рут не врет, она лишь сильно расстроена из-за произошедшего и нуждается в вашей поддержке. Большую часть времени она проводит возле телефона, надеясь и молясь, что вы позвоните. Вы даже не подозреваете, как много для нее значите.

— Хорошо, что он, а не кто-нибудь другой.

Джоанна колебалась одно мгновение (или Сара выдала желаемое за действительное?).

— Не знаю, по-моему, он неплохой человек, дорогая.

– Вы ее взяли, доктор Блейкни, вы с ней и разбирайтесь. Я не намерена попустительствовать ее выходкам. Более того, я склоняюсь к мысли, что это Рут убила мою мать. Она вполне на такое способна.

— А по-моему, небольшая встряска ему не повредит.

Сара покачала головой, не веря своим ушам.

— Что ж, во всяком случае, мы от этого избавились навсегда.

И супруги Читтенден уселись пить чай.

– Что ж, может, так будет лучше. Меньше всего нужно, чтобы вы вываливали на Рут лицемерную чушь. А ведь вы одного поля ягода. Или уже забыли, из какого дерьма вас вытащила Матильда? – Она пожала плечами. – Раньше я думала отказаться от завещания, надеясь, что в суде у вас окажется больше прав на наследство, чем у ослов. Теперь я думаю по-другому. Вам придется побиться со мной за деньги, и сражаться вы будете в одиночку. Я отложу деньги на имя Рут, чтобы она не была в проигрыше, как бы ни сложилась ситуация. – Сара направилась к двери, одарив Купера самой милой улыбкой, на какую была способна, отчего сердце пожилого детектива запрыгало, словно молодой ягненок. – Если вам интересно, сержант, я все еще думаю, что Джоанна не убивала Матильду. Артрит или не артрит, да только Матильда подняла бы крик на всю округу, едва бы эта сука приблизилась к ней.

А мы вернемся к нашему герою и его новому приобретению. Места в автомобиле оказалось недостаточно, и мистеру Диллету пришлось перебраться на переднее сиденье. Несмотря на то, что комнаты кукольного домика (а о том, что это был именно он, вы, конечно, догадались из названия) были выложены ватой, поскольку мистер Диллет опасался, что от тряски пострадают многочисленные предметы обстановки. Шофер, получивший надлежащие указания, ехал медленно, дорога была ровной, однако путь длиною в десять миль показался мистеру Диллету сущей пыткой. Но вот автомобиль плавно подкатил к парадному входу, и на крыльцо вышел дворецкий.

«Ну и ну, – подумал Купер, смотря Саре вслед, – а доктор Блейкни, оказывается, способна на нешуточные страсти». И он многое бы отдал, чтобы узнать, что все-таки случилось с мисс Лассель и почему это так злит чету Блейкни.

— Идите сюда, Коллинз, нужно вытащить эту штуковину, только аккуратно. Вот так, как она стоит. Осторожно — там внутри все маленькое и очень хрупкое. Постойте, куда бы нам его пристроить? — и после минутного размышления. — пусть пока постоит в моей комнате. На большой стол вот так.

Многоквартирный дом «Кадоган», представший перед сержантом на следующее утро, несмотря на громкое название, представлял собой убогую бетонную коробку. Построенное в шестидесятых, грязное, втиснутое между двумя загородными виллами здание было возведено только ради обеспечения дополнительного жилья при минимуме затрат и максимуме прибыли. «Насколько иначе выглядели бы города, – решил Купер, – если бы архитекторов, вместо того чтобы восхвалять, сажали в тюрьму за вандализм».

С величайшими предосторожностями кукольный домик был внесен на второй этаж, в просторную комнату с видом на подъездную аллею. Бечевка была развязана, упаковочный холст снят, фасадная стенка откинута, и следующие несколько часов мистер Диллет извлекал вату и расставлял мебель.

Он взобрался по видавшей виды лестнице и позвонил в квартиру номер семнадцать.

Наконец эта приятная работа была закончена, и, нужно заметить, вряд ли бы вы нашли более совершенный образец кукольного домика, чем тот, который стоял на массивном двухтумбовом столе мистера Диллета, освещаемый сквозь высокие подъемные окна косыми лучами закатного солнца.

– Мистер Джеймс Гиллеспи? – спросил полицейский у морщинистого старика, который просунул нос в узкую дверную щель и дыхнул застарелым перегаром. – Сержант Купер, полиция Лирмута. Брови Гиллеспи агрессивно сдвинулись.

Выполненный в готическом стиле, домик был около шести футов в длину, включая часовню слева и конюшню справа.

– И что?

– Я могу войти?

В арочные проемы были вделаны стрельчатые окна с флеронами в виде листьев. Подобные орнаменты часто встречаются на старинных надгробиях у церковных стен. По углам дома стояли забавные башенки. Часовня имела собственный контрфорс, увенчивалась шпилем, и сквозь витражные окна был виден крошечный колокол. Жилая часть дома состояла из четырех просторных, с толком и со вкусом обставленных помещений: спальни, столовой, гостиной и кухни. Первый этаж конюшни занимали стойла для лошадей. На втором этаже располагались форейторы, конюхи и кучер. Предоставляю вашему воображению описать внутреннее убранство домика: сковородки и блюда, позолоченные стулья и ковры, картины, канделябры, скатерти, бокалы, тарелки, вилки и ложки. Мне же остается лишь добавить, что в цоколе (на котором хватило места для двух лестничных маршей: до парадной двери и до террасы, огражденной парапетом) скрывался выдвижной ящик с уложенными в нем в безукоризненном порядке сервизами, покрывалами, столовым и постельным бельем, занавесями, гардинами и покрывалами самых изысканных расцветок на самый взыскательный вкус.

– Зачем?

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов о вашей покойной жене.

— Творения Горация Уолпола[1] вдохновляли фантазию мастера, не иначе, — прошептал мистер Диллет в благоговейном восторге. — Такая удача случается лишь раз в жизни. Пятьсот фунтов, вот его цена, если не больше. Что ж, самое время познакомиться с обитателями.

– Зачем?

И мистер Диллет расставил перед собой маленьких человечков. Читателю предоставляется возможность одеть их сообразно своим вкусам и представлениям о той эпохе; я же опускаю руки.

Купер понял, что подобный разговор может длиться бесконечно, и перешел прямо к делу.

– Ваша жена была убита, сэр, а у нас есть основания полагать, что вы разговаривали с ней перед смертью. Насколько мне известно, вы долгое время жили за границей. Так что разрешите напомнить, что по британским законам вы обязаны помогать нам в расследовании. Теперь я могу войти?

Дом населяли: джентльмен в атласном костюме, леди в парчовом платье и двое детей, мальчик и девочка. Прислуживали им повар, няня, лакей, два форейтора, два конюха и кучер.

– Если есть такая необходимость.

— Никого не забыли? Hу-ка, посмотрим.

Казалось, его вовсе не смутило заявление полицейского об убийстве. Мистер Гиллеспи провел Купера мимо комнаты с кроватью в другое помещение, где из мебели стояли только потертая софа и два пластиковых стула. Ковра не было, на окнах висели тонкие сетчатые шторы, которые мало что закрывали.

Мистер Диллет просунул руку в спальню, раздвинул тщательно задернутый полог и уже нащупал было кровать, как вдруг — нет, конечно, ему показалось, — что-то не то шевельнулось, не то слабо пискнуло у него под пальцами. Он тотчас же отдернул руку, аккуратно поднял полог и, обнаружив в кровати седого господина преклонных лет в длинной ночной рубашке и колпаке, осторожно извлек его оттуда. Теперь все семейство было в сборе.

– Жду свой багаж из Гонконга, – пробормотал старик. – Должен прийти со дня на день. Пока перебиваюсь в походных условиях. Садитесь. – Сам он опустился на софу, неуклюже пытаясь спрятать пустую бутылку, валявшуюся на полу.

Воздух в комнате был спертым от запаха виски, мочи и немытого тела. Купер заметил, что брюки у Джеймса влажные. Из вежливости он достал блокнот и сосредоточил внимание на нем.

Близился обеденный час, и мистер Диллет, быстро водрузив леди с детьми в гостиную, атласного джентльмена в столовую, челядь на кухню и в конюшню, а пожилого господина уложив обратно в кровать, вышел через гардеробную и вернулся только к одиннадцати часам вечера.

– Вы не сильно удивились, когда я сказал, что вашу жену убили, мистер Гиллеспи. Вы уже знали об этом?

– Да, слышал.

Мистер Диллет любил засыпать в окружении самых ценных предметов из своей коллекции. Уборная, ванная, комод и платяной шкаф находились в соседнем помещении. А в просторном зале, где он иногда работал, часто просто сидел и даже принимал посетителей, стояла огромная кровать с пологом, сама по себе являвшаяся произведением искусства, и уже знакомый нам широкий стол. В эту ночь мистер Диллет укладывался в самом прекрасном расположении духа.

– От кого?

Вокруг, в пределах слышимости, нигде не было часов с боем. Ни в доме, ни на лестнице, ни в конюшне, ни даже на отдаленной церковной башенке. Тем не менее, сладостный переход от приятной дремы к крепкому сну был прерван именно часовым боем. Часы пробили полночь.

– От брата. Он раньше жил в Лонг-Аптоне. Все еще знаком кое с кем.

Это было настолько неожиданно, что мистер Диллет широко открыл глаза и подскочил на кровати.

– Где он живет сейчас?

– В Лондоне.

Впоследствии он так и не смог объяснить, каким образом был освещен кукольный домик — ведь в комнате было темно. Казалось, будто свет полной луны падал на особняк белого камня, и каждая деталь была различима с фотографической четкостью. Дом обступали деревья — особенно разрослись они за часовней. В воздухе витал аромат холодной сентябрьской ночи, из конюшни еле слышно доносилось позвякивание упряжи и всхрапывание лошадей. Но более всего потрясло воображение мистера Диллета то, что, переведя взгляд наверх, он увидел не стены, увешанные картинами, а бесконечную глубину звездного неба.

– Можете дать его имя и адрес? Старик задумался.

– Думаю, вреда не будет. Фредерик Гиллеспи, Карисб-рок-Корт, Денби-стрит, Кенсингтон. Только ему известно не больше, чем мне.

Игрушка с откидывающимся фасадом превратилась в настоящий дом с множеством комнат и лестницами, только увиденный как бы в перевернутый бинокль.

— А дальше что? — пробормотал мистер Диллет, пристально вглядываясь в освещенные окна. И хотя он мог поклясться, что они были завешены портьерами, ему было видно все, что происходило внутри.

Купер полистал страницы блокнота, пока не нашел адрес Джоанны Лассель.

– Ваша падчерица тоже живет в Кенсингтоне. Ваш брат ее знает?

Не спали только в двух комнатах. В одной из них, на втором этаже, горел камин. Зато в столовой на первом этаже, справа от двери, были зажжены все свечи. На столе стояла бутылка вина и несколько бокалов. Мужчина в голубом атласном костюме и женщина в парчовом платье сидели рядом и, облокотясь на стол, мирно о чем-то беседовали, время от времени надолго умолкая. Вдруг мужчина встал, подошел к окну и выглянул, приложив руку к уху и как будто к чему-то прислушиваясь. Постояв так некоторое время, он закрыл окно, быстрыми шагами пересек комнату и исчез из поля зрения. Женщина вынула из серебряного настенного канделябра тонкую восковую свечу и на несколько мгновений застыла посреди комнаты в раздумье. У нее было неприятное лицо — широкое и плоское. Казалось, она борется с охватившим ее страхом. Мужчина вернулся, передал ей что-то — мистер Диллет не смог разглядеть, что именно, и она выбежала из комнаты. Мужчина медленно открыл парадную дверь, вышел на крыльцо, огляделся по сторонам и, заметив слабо мерцающий свет в комнате на втором этаже, вдруг энергично погрозил кулаком в ту сторону.

– Наверное.

«Так, так, так», – подумал Купер. Перед ним открывался ряд интереснейших возможностей.

Мистер Диллет перевел взгляд наверх. Там около камина стояло кресло, в котором дремала сиделка. Старик, лежащий на широкой кровати, не спал; глаза его были открыты, а пальцами он беспрестанно перебирал бахрому покрывала. Дверь позади кровати открылась, на потолке заиграли пятна света, и в комнату вошла женщина. В одной руке она несла свечу, а в другой держала откупоренную бутылку причудливой старинной формы. Поставив свечу на стол, женщина подошла к камину и разбудила сиделку. Та взяла бутылку, вылила часть содержимого в серебряную кастрюльку, добавила сахар и специи, размешала и поставила кастрюльку на огонь. Старик, внимательно следивший за ними, еле заметным движением руки подозвал к себе женщину. Женщина с улыбкой подошла к нему, обхватила пальцами его запястье, стала считать пульс и, словно встревожась, прикусила губу. Во взгляде старика появилось беспокойство, он слабо махнул головой в сторону окна и что-то сказал. Женщина кивнула, приоткрыла створки, выглянула и прислушалась. Как и старик, она казалась чем-то обеспокоенной, только беспокойство ее было ненатуральным. Повернувшись к кровати, она покачала головой, при этом старик тяжело вздохнул.

– Как долго вы находитесь в Англии, мистер Гиллеспи?

Тем временем, из кастрюльки пошел пар, сиделка сняла ее с огня, налила горячий напиток в серебряный кубок с двумя ручками и направилась к кровати. Следом за ней подошла женщина. Сиделка передала кубок женщине и приподняла старику голову. Старик слабо сопротивлялся, пытаясь оттолкнуть ее руки, но женщина приставила кубок к его губам и заставила сделать несколько больших глотков. После этого сиделка бережно опустила голову старика на подушки, а женщина вышла, захватив кубок, бутылку и серебряную кастрюльку. Казалось, старик задремал. Сиделка вновь устроилась в своем кресле, и в комнате воцарилась тишина.

– Шесть месяцев.