– Я не могу избавиться от этого. Я не могу отчиститься.

Рядом находился силовой щит. В углу стоял ручной насос. На гвозде висел костюм биологической защиты, чудовищное дитя советского ГРОБа. Из кармана высовывались резинки респиратора.

– Ты говоришь метафорически или буквально? – спросила я.

— Главное — это камера, — заговорил Никифорович, предварительно дав Сигизмунду время осмотреться. — За этой дверью находится приемная камера ленинградского терминала. Предположим, вы получили сигнал о пересылке материального объекта в камеру. Ваши действия. В возможно кратчайшие сроки, не привлекая внимания посторонних — то есть, НИЧЬЕГО внимания! — проникнуть сюда. Далее. Вы не знаете, что именно находится за этой дверью.

– Оно на мне повсюду, и я не могу это смыть.

— Насмерть перепуганная девчонка, — проворчал Сигизмунд, вспомнив историю Маруси.

Я была трусихой и ханжой. Я взялась рукой за занавеску и медленно оттянула ее, пока не смогла увидеть его, не забрызгав водой всю ванную.

— Или опасное животное крупных размеров. Или вода. Или что-либо иное. Пока дверь приемной камеры закрыта, объект находится в изоляции и не представляет опасности. Прежде чем открыть эту дверь, вы должны выяснить: что именно за ней находится. Конструкция терминала предусматривает для такого случая специальное оптическое устройство типа перископа. Идите сюда.

Джейсон сидел, плотно прижав колени к груди, сцепив вокруг них руки. От воды исходил жар, заставивший меня отодвинуться. Его кожа стала густо-вишневой, но и только. У меня к этому времени уже были бы волдыри или даже хуже.

Поначалу Сигизмунд не обратил внимания на то, что сбоку от металлической двери виднелось нечто напоминающее окуляр перископа подводной лодки.

На его спине налипли хлопья черной дряни. Черное пятно было на задней стороне руки. Он едва не сварился и скреб себя почти до мяса, и не мог отмыться.

— Здесь имеется выключатель. С помощью этого выключателя вы включаете дополнительное освещение внутри камеры приемника. В обычное время приемник освещается одной лампочкой. Кстати, вам предстоит их заменять. Они иногда перегорают. Осветив камеру терминала-приемника, вы можете вести наблюдение за объектом. Смотрите.

Он неподвижным взглядом уставился на краны прямо перед собой, слегка раскачиваясь.

Сигизмунд прильнул к окуляру. Его глазам предстала картина «тюремная камера, вид сверху».

– Я был в порядке, пока не пошел в душ, а оно не отмылось. И тогда я вдруг увидел тех двух вампирш в Брэнсоне. Я думал об Иветт, видел, как она гниет. Но дело в тех двоих в Брэнсоне. Я словно чувствую их руки на себе, Анита. Иногда я просыпаюсь среди дня в холодном поту от одного этого воспоминания.

— Если объект, находящийся внутри камеры, может представлять опасность, вам придется самостоятельно принимать решение либо о ликвидации объекта, либо о его эксфильтрации и натурализации.

В Брэнсоне, Mиссури, мы столкнулись с местным Мастером Города. Она собиралась пытать двух молодых женщин, если мы не отдадим ей на пытку кого-то из нас. Она сказала, что если Джейсон займется любовью с двумя женщинами-вампирами, они позволят одной из девушек уйти. Думаю, сначала он получал удовольствие, но потом они начали разлагаться.

— А яснее нельзя?

Джейсон вырвался от них, пополз к стене. Его голая грудь была покрыта частицами их плоти. Кусок чего-то плотного и тяжелого медленно сползал с его шеи на грудь. Он шлепнул по нему, как сбивают паука, обнаружив его ползающим по коже. Он вжался в черную стену, его штаны были спущены на бедра.

— Чего уж тут яснее. Либо вы берете его под белы ручки и выводите на белый свет, либо отправляете вон туда. — Федор Никифорович кивнул в сторону колодца.

Тогда блондинка перекатилась на живот и поползла к нему, протягивая руку, от которой остались лишь кости с присохшими клочками плоти. Казалось, будто она разлагалась в сухой земле. Брюнетка была мокрой. Она легла на пол, и под ее телом натекла лужа темной жидкости. Она расстегнула кожаную рубашку, и ее груди казались тяжелыми бурдюками.

Сигизмунд резко отпрянул от окуляра.

– Я готова, – сказала брюнетка. Ее голос был по-прежнему четким и ясным. Человеческий голос не мог бы исходить из этих гниющих губ.

— Вы меня, конечно, простите, Федор Никифорович. Насколько я понял, ваша задача была поставлять Сталину быков-производителей для выведения расы строителей коммунизма. Эдаких воинов, косая сажень в плечах, борода в две косы заплетена. Так? Такой воин по определению опасен. Как же его брать под белы ручки, когда он за эдакое надругательство просто порвет вас пополам…

Блондинка схватила Джейсона за руку, и он закричал.

— Вы совершенно правильно заметили, Стрыйковский, — невозмутимо отозвался Федор Никифорович. — Перенесенный объект может находиться в состоянии шока. Не следует обольщаться его мнимой неподвижностью. Судя по всему, наши предки были чрезвычайно хитры, ловки и агрессивны. Иначе они не выжили бы во враждебном окружении. Поэтому если вы приняли решение о сохранении объекта, вам необходимо его обезопасить. Для этого служат седативные средства.

Федор Никифорович подошел к стеллажу и взял один из «снарядов».

Я тряхнула головой, стараясь избавиться от воспоминания. Оно потом долго преследовало меня во снах. Но для Джейсона это стало его личной фобией. Одна из прислужниц Совета была такой же. Она тоже забавлялась с ним, потому что ей нравилось, насколько сильно он ее боялся. Маленькое развлечение Иветт состоялось около двух месяцев назад. И сегодняшние игры и забавы переходили уже всякие границы.

— Вот здесь находятся химические вещества. Седативные помечены зеленым цветом, отравляющие — красным. Видите? Приняв соответствующее решение, вы берете баллон, подходите вот сюда, ввинчиваете баллон до отказа в гнездо и нажимаете вот эту кнопку. Содержимое баллона будет распылено в камере-приемнике.

— Газовка, значит. Понятно…

Я сняла с запястий чехлы для ножей и положила их на стул. То, что у меня на запястьях оставались ножи, когда было время собираться в постель, кое-что говорило о моей собственной паранойе. Температура воды, когда я потянулась к кранам, почти ужасала. Годами нам повторяют: не трогай, горячо. Я знала, что огонь убивает оборотней, но перегрев, очевидно, нет. Я повернула кран, пока температура не стала переносимой.

— Отравляющее вещество полностью распадается в течение получаса. Седативное

Джейсон начал дрожать почти сразу, как только вода начала охлаждаться. Честно говоря, меня поразило, что нагреватель мог так долго поддерживать такую температуру. Пол был залит и вода тут же пропитала штанины джинсов. Неважно, у меня есть еще одни.

— в течение сорока минут. Если вы желаете сохранить объекту жизнь, то его необходимо извлечь из камеры в течение первых пятнадцати минут действия седативного вещества. Для этого служит респиратор. Седативный эффект держится порядка трех-четырех дней. Кроме того, имеются побочные действия: ослабление воли, увеличение внушаемости, что весьма полезно на начальных этапах натурализации объекта.

— Простите, это вы мне чью диссертацию пересказываете? Вашу или Аспида?

Я нашла кусок мыла, но губка была черной. Я бросила ее в раковину и взяла последнюю чистую. Мне надо было не забыть попросить еще полотенец. Сделать это пришлось бы в любом случае.

— Я вам не диссертацию пересказываю, а инструкцию. Считайте ее плодом коллективного творчества.

На мгновение опять возник Сигизмунд в кожаном фартуке, благоговейно передающий наследие предков Ярополку. «Ибо завещано Аспидом: да не подойдет к краю колодца умудренный… Ярополк! Кому сказано — отойди от колодца!»

Джейсон наконец посмотрел на меня, медленно повернув голову. Его синие глаза казались почти стеклянными, как будто он соскальзывал в собственную версию шока.

— А отравляющие вещества? — спросил Сигизмунд.

– Я не могу пройти через это снова, Анита. Не могу.

— Это вам решать. Объект может оказаться больным. Например, чумой. Кстати, отравляющее вещество произведет также частичную санацию камеры, но в данном случае после ликвидации трупа необходимо провести дополнительную санацию.

Я намылила чистую губку, пока она не покрылась белой пеной. Я притронулась к его спине, и он вздрогнул. Я отдала бы почти все в этот миг, чтобы он меня сграбастал в объятия, начал заигрывать, или даже откровенно приставать. Что-нибудь, что сказало бы мне, что он в порядке. Вместо этого он сидел голый, мокрый, и несчастный. Это заставило мое горло сжаться, но черт, если я начну плакать, боюсь, не смогу остановиться. Я пришла, чтобы успокоить Джейсона, а не заставить его успокаивать меня.

— А что, чумного тоже в канализацию? Как-то это… негигиенично.

Хуже всего, что я не могла отодрать это от его спины. Было довольно трудно смыть то же самое с моей собственной кожи, но лишний час, который Джейсон просидел, ожидая, пока я приму душ, превратил жидкость в клей. Наконец я воспользовалась ногтями, довольная, что отказалась от предложения Шерри покрыть их лаком. Он бы облез ко всем чертям. Я отскребала эту гадость по кусочку собственными пальцами, горячая вода бежала, а Джейсон дрожал. Но дрожал он не от холода. Мне было так жарко в этом горячем пару, что почти мутило.

— Видите, там, в углу, большой металлический ящик?

Я отскребла все, кроме одного последнего пятна на нижней части его спины, очень низко. Похоже, что жидкость впиталась в пояс его брюк, достаточно низко, чтобы впадина между ягодиц начиналась сразу под пятном. Мне было неловко заниматься этим пятном. Потому что если Джейсон, очевидно, не сознавал собственной наготы, то мне было совсем не все равно.

— Что это, гроб?

Кроме того, я все пыталась сохранить сухой великоватую футболку, которую надела вместо пижамы. Я бы на это наплевала, конечно, но другой пижамы я не взяла. В конце концов я выключила душ и отрегулировала температуру струи из крана, чтобы иметь воду без необходимости уворачиваться от душа.

— Да. А вон там хранится негашеная известь. Пользоваться умеете? Костюм биологической защиты надевать доводилось?

Я вернулась к Джейсону и начала отчищать с его кожи последнее пятно. Я попыталась завязать беседу, чтобы отвлечься от того, где находятся мои руки.

— Разберусь.

– Мы убили всех вампиров, Джейсон. Все хорошо.

— Вероятность очень мала, но все же… Кроме того, человек, зараженный чумой, — это крайний случай. Вряд ли вы также будете возиться с натурализацией медведя или кабана. Для разделки туши — топор. Для транспортировки — лебедка. Здесь она включается.

— А этого кабана нельзя употребить в пищу?

Он покачал головой.

Федор Никифорович посмотрел на Сигизмунда неодобрительно, но все же ответил:

— Нет. Во-первых, неизвестно, какая у этого кабана микрофлора. Во-вторых, он будет убит посредством отравления, а это может повредить вашему здоровью. — Спохватившись, Федор Никифорович вдруг проговорил, едва ли не смущенно: — Забавно. Вам удалось произвести полную натурализацию транспортированного объекта, а я вас инструктирую и объясняю, как это делается… В принципе, все, о чем я сейчас говорил, — это очень редкие случаи. Но все равно знать об этом полезно. Теперь давайте осмотрим камеру.

– Не Барнаби. Мы упустили его, а он их создатель. Я не могу выдержать мысли о том, что он может меня коснуться, Анита. Я не смогу это пережить.

Сигизмунд потянул за рычаг.

– Тогда езжай домой, Джейсон. Садись на самолет и улетай.

Камера представляла собой прямоугольное помещение меньших размеров с бетонным полом и крашеными тускло-зеленой краской влажными стенами. Потолок оказался неожиданно высоким — метров шесть. В одном из углов под потолком Сигизмунд увидел объектив наблюдательного устройства.

В камере имелись нары с брошенным на них тощим солдатским одеялом и кран над ржавой раковиной. Из крана сквозь раковину в дырку в полу бесконечно текла вода.

– Я не брошу тебя, – сказал он. Его взгляд задержался на миг на моем лице. – И не только потому, что Жан-Клоду это не понравится.

— Питьевая, — сказал Федор Никифорович.

Сигизмунд огляделся еще раз по сторонам, сел на нары.

– Я знаю, – ответила я. – Но все, что я могу – это поклясться, что если в моих силах будет защитить тебя от Барнаби, я это сделаю.

Вот когда вся ледяная бесчеловечность экспериментов с перебросками «объектов» во времени раскрылась перед ним, точно бездна! Он ощутил ее именно в то мгновение, когда опустился на деревянные нары посреди камеры. Вид этого помещения сказал ему больше, чем все рассуждения о расе строителей коммунизма; больше, чем зловещая фигура Аспида, чья тень лежала на проектах «Конец времен» и «Возрождение»; больше, чем рассказы о сотнях зеков, погибших на полигонах Анахрона. В этом помещении не было ничего человеческого. За что, собственно говоря, какой-нибудь воин, древний человек, должен быть оторван от своей земли, переброшен хрен знает куда, превращен в животное, накачан химией и «натурализирован»? Вся карамельная сладость советской фантастической литературы о том, как гости из темного прошлого попадают в светлый мир социалистического будущего, испарилась и осела зловонной влагой на этих крашеных стенах.

— Послушайте, Федор Никифорович, — заговорил Сигизмунд, устраиваясь на нарах поудобнее, — а вы что, всерьез считали, что для «перемещенных лиц» вот эта камера станет преддверием социалистического рая? Хорош предбанничек!

Я склонилась над ним очень низко, руки опустились на самый низ его спины. Я наконец сумела справиться со смущением, сосредоточившись на отрывании присохших кусочков от его тела. Это было похоже на вскрытие лягушки в средней школе. Было кошмарно, пока преподаватель не велел мне отпрепарировать мозг. Я так увлеклась тем, чтобы удалить череп максимально осторожно, не повредив мозг, что забыла о запахе, о бедной лягушке, и сконцентрировалась только на том, чтобы вынуть мозг целым. Мы с моим партнером по лабораторной были единственными, кому это удалось.

— Вы, молодые, очень много смотрите на предбаннички, — парировал Федор Никифорович. — Предбанничек — он и есть предбанничек, а банька-то впереди. Цель нужно видеть, конечную цель. — И помолчав, добавил: — В этой камере человеку предстояло провести максимум несколько часов. А потом… Потом он выходил на просторы огромной страны. Страны, которой можно было гордиться! Страны, которая давала столько социальных гарантий, сколько не было за всю историю человечества. Сейчас — да, согласен. Сейчас хер знает что творится. Но ведь это же не навсегда.

— А вы знаете, Федор Никифорович, сейчас ведь Россия опять находится в границах XVII века, — сказал Сигизмунд. Лежать на нарах было жестко.

Джейсон повернул голову ко мне, потерся лицом о мои волосы.

— А в гражданскую войну и такого не было. Бросьте, Стрыйковский! Все будет. Все вернется. Польска — и та не сгинэла, так что говорить о России! Что до вашего гнилого гуманизма — то имейте в виду: человек с большим будущим в эту камеру не попадает. А тот, кто здесь оказался… Ему, между прочим, там, в своем времени, карачун светил — и ничего иного. Причем, в самые краткие сроки. Усвоили? Вставайте, хватит тут из себя страстотерпца давить.

— Как вы догадались? — спросил Сигизмунд, неохотно слезая с нар.

– Ты пахнешь тональным кремом Шерри.

— Для этого семи пядей во лбу быть не надобно. И почему это у революционеров внуки всегда диссиденты? Не первый раз замечаю.

— Я не диссидент, — сказал Сигизмунд.

Я сказала не глядя:

— А кто вы? — с издевкой осведомился Федор Никифорович. И не дождавшись ответа добавил: — То-то и оно.

Желая сменить тему, Сигизмунд спросил:

– У меня тонального крема не было, так что она дала мне свой. Она пользуется кремом, который слишком светлый для нее, так что мне он как раз подошел. Я думала, что весь его смыла.

— Сейчас перебои всякие бывают с током. Ежели обесточится тут все в момент переноса?

— Насчет этого не беспокойтесь. Чего-чего, а система энергоснабжения тут имеет многократное дублирование. Пойдемте, я вам еще кое-что покажу.

– М-мм, – произнес он. Его рот был очень близко к моему уху.

Они заперли камеру и вышли обратно в помещение, где хранились инструменты. Федор Никифорович снял со стеллажа металлическую коробку из-под чая, открыл. Там лежали запаянные стеклянные ампулы.

Я застыла посреди движения. Мое тело прижималось к его спине, руки касались гладкой кожи едва выше ягодиц. Вдруг возникло напряжение, которого прежде не было. Мой пульс ускорился от осознания близости его тела, потому что, поняла я, он осознал близость моего. Я отодрала последнюю частицу присохшей пакости от его кожи и глубоко вздохнула. Я начала разгибаться и знала, что он намерен что-нибудь предпринять. Часть меня нервничала по этому поводу, а часть вздохнула свободно. В конце концов, это был Джейсон, и он был обнажен, а я была близко, и… это был Джейсон. Если бы он упустил возможность, я бы поняла, что он ранен глубже, чем я могу вылечить.

— А это что? — спросил Сигизмунд.

Вместо ответа Федор Никифорович взял одну ампулу и метнул ее в стену над колодцем. Осколки канули в провале. По помещению немедленно расползлась вонь.

Его рука скользнула вокруг моей талии, и он использовал ту невероятную скорость, на которую они были способны. Я почувствовала, как он поднимает меня, и вот мы уже оказались на полу, и я под ним. Его ноги прижали мои к полу. Он уперся руками в пол, поддерживая корпус на весу так, чтобы его пах не касался меня, что означало, конечно, свободный обзор его тела. Сомнительное преимущество. Он начал наклонять голову для поцелуя.

— Фу, мерзость какая! — сказал Сигизмунд.

Я уперлась рукой в его грудь и остановила движение.

— Это еще одно хитроумное изобретение Аспида, — пояснил Федор Никифорович.

– Прекрати, Джейсон.

— Так будет пахнуть у вас в гараже, буде в приемной камере появится объект.

– Последний раз, когда я это сделал, ты ткнула пистолетом мне в ребра и сказала, что выстрелишь в меня, если я украду поцелуй.

— А что, ничего поприятнее не найти было? — спросил Сигизмунд, отчаянно морщась.

– Я бы так и сделала, – сказала я.

– Ты вооружена, – ответил он, – я не держу твои руки.

— Вещь абсолютно не токсична. Зато запах держится неделю. Может случиться, что вам несколько дней не придется заглядывать в гараж. Скажем, заболеете. Такой срок объект вполне способен продержаться. Вода есть, а за неделю без еды не умрет.

Я вздохнула.

– Тебе известно мое правило. Я ни на кого не направляю оружие, если не планирую его застрелить. Ты – мой друг, Джейсон. Я не собираюсь застрелить тебя за украденный поцелуй. Ты знаешь это, я знаю это.

— Да что вы такое говорите! — не выдержал наконец Сигизмунд.

Он улыбнулся и наклонился ближе. Моя рука оставалась на его груди, но сгибалась все больше.

— Я оговариваю маловероятные варианты, — невозмутимо ответил старик. — Идемте. Я должен показать вам, как менять ампулы в гараже. Кстати, возьмите одну. Пускай хранится у вас дома на всякий случай.

– Но я также не хочу, чтобы ты меня целовал. Если ты – действительно мой друг, ты не станешь этого делать. Просто позволь мне встать.

* * *

Его лицо было уже почти у моего, так близко, что было трудно сфокусировать взгляд на его глазах.

Простившись с Федором Никифоровичем, Сигизмунд в крайне угнетенном состоянии духа вернулся домой. Побродил по квартире. На душе было погано. В голове звучали прощальные слова старика: «Стрыйковский, вы хоть понимаете, что я только что передал вам труд сотен людей? То, что вы держите сейчас в руках, по масштабам сопоставимо с космической программой».

– Что если я добиваюсь большего, чем поцелуй? – Он опустил голову, так что его губы двигались над моей грудью. Я чувствовала его дыхание как раз над плавной линией, где начинались груди.

Сотни людей, титанический труд, трупы, в конце концов… И все ради чего? Ради того, чтобы близорукая готская девка, которой предстояло из-за плохого зрения сверзиться куда-нибудь в овраг и сломать себе шею, оказалась в его, сигизмундовой, постели, после чего бесславно исчезла.

– Не дави, Джейсон. Если я выстрелю в правильную точку, это тебя не убьет, будет больно, но заживет.

А если она все-таки вернется? Если она разобьет очки и тем снова уменьшит свою «бытийную массу»?

Он снова поднял голову, ухмыльнулся и начал скатываться с меня. Дверь открылась, и в проеме вдруг оказался Ричард, глядящий на нас сверху вниз. Превосходно, просто превосходно.

Сигизмунд вспомнил приемную камеру и содрогнулся. Ну уж нет!

22

Чувствуя, что наконец-то занимается полезным делом, Сигизмунд изготовил и залил в термос сладкого чая, взял банку тушенки, нож, запаял в пакет четвертушку хлеба, после чего уселся рисовать. Из этого рисунка Лантхильда должна была уяснить себе следующее: ничего страшного с ней, Лантхильдочкой, не приключилось. А пусть она, Лантхильдочка, сидит себе на нарах и кушает, а уж махта-харья Сигисмундс, как только благоухание в гараже оповестит его о прибытии любимой, примчится и вызволит ее. Предварительно усыпив. Чтоб не травмировать впечатлительную душу. А заодно ослабить волю и усилить внушаемость.



В разгар этих трудов затрезвонил телефон. С запоздалым раскаянием Сигизмунд вспомнил о том, что так и не позвонил Вике.

– Ты поверишь, что я поскользнулся? – мирно спросил Джейсон.

— Сигизмунд! — Виктория захлебывалась плачем. — Сигизмунд, Аська!..

– Нет, – ответил Ричард. Это единственное слово было очень холодно.

— Что? — устало спросил Сигизмунд.

— Ее нет! Она умерла!

– Слазь с меня, Джейсон.

Сигизмунд аккуратно положил трубку. По рукам прошло холодное онемение. Слишком много. Чересчур. Сперва Лантхильда, теперь — Аська. Господи, как надоело.

Вяло подумал о том, что нужно теперь что-то делать.

Он скатился в сторону, но не сделал попытки взять полотенце. Ричард бросил в него полотенцем. Джейсон поймал его, и его глаза заискрились от усилия сдержать ухмылку. Была в Джейсоне черточка, которая заставляла его получать удовольствие, дергая за чужие поводки. Он любил помешать в горшке и посмотреть, что получится. Когда-нибудь он проделает это не с тем человеком, и нарвется. Но не сегодня.

Встал. Тупо уставился в стену. А что делать-то? Идти? Идти. Куда? К Виктории надо бы пойти. Помочь.

Явилась первая деловая мысль: сейчас машина будет ох как нужна. Ездить там всюду, документы оформлять. Деньги понадобятся. У режа с компанией точно никаких денег нет.

– Выйди, Джейсон. Я должен поговорить с Анитой.

И тут сквозь отупение впервые пробилось: а Аськи-то больше нет! Вспомнились опять слова Федора Никифоровича: «Стрыйковский, сегодня самый важный день в вашей жизни». Сглазил, старый хрен. Как есть сглазил. И Анахрон тут не поможет.

Лихорадочно забегали мысли. Вот бы настроить Анахрон так, чтоб можно было отправляться за людьми во вчерашний день. Вытащить Аську вчерашнюю. Или, скажем, двадцатилетнюю. Бытийная масса у Аськи всегда была, небось, хилой.

Джейсон встал и обернул полотенце вокруг талии. Я села, но не встала. Джейсон предложил мне руку. Я почти никогда не позволяю мужчине помогать мне встать, сесть, или сделать многое другое. Я взяла руку Джейсона, и он вложил в движение чуть больше силы, чем нужно, так что я налетела на него, вставая на ноги.

Сигизмунд едва не застонал. Близок локоть да не укусишь. И ведь ни у кого во всем мире такого шанса нет! На нем-то, на Сигизмунде, вон какое «хозяйство»! Ни у кого в мире такого хозяйства нет… И все равно без толку.

И тут же спохватился: а хрена ли лысого он сидит, мечтаниям предается, когда Вика… и Аська…

– Ты хочешь, чтобы я ушел? – спросил он.

Двинулся к двери. Бдительный кобель, виляя хвостом, побежал вперед — явно рассчитывал на прогулку. Но Сигизмунд досадливо отпихнул пса ногой и закрыл дверь у него перед носом.

Уже сбегая по лестнице, хлопнул себя по карману: на месте ли ключи от машины. Потом сообразил: в таком состоянии за руль лучше не садиться. Вытащил деньги, пересчитал: на тачку хватит.

Я отступила на шаг назад, но не отняла руку.

К вечеру оттепель взяла свое. Все текло. В мире царили мерзость и сырость.

Глава седьмая

– Все будет хорошо, – сказала я.

Вика открыла, опухшая от слез. Сигизмунд неожиданно для самого себя затрясся.

— Где она?!

Джейсон ухмыльнулся Ричарду, проходя в дверь. Ричард закрыл дверь и прислонился к ней. Я была в надежной ловушке, а он был достаточно зол, чтобы комната наполнилась покалывающей энергией.

— Кто?

— Аська где? Тело, тело где?

– Что все это значит? – спросил он.

— Какое тело?

— В каком морге, спрашиваю!

– Это больше не твое дело, не так ли? – спросила я.

Сигизмунд опустился на ящик для обуви, потревожив баночку с пересохшим гуталином, и провалился в висящие над головой пальто.

– Сегодня вечером я решил, что ты отвергла меня, потому что верна Жан-Клоду.

— Почему в морге? — Виктория говорила устало и отрешенно. — Не знаю я ничего. Оставьте меня в покое.

— Вы в милицию звонили? — спросил Сигизмунд из зарослей пальто.

– Я отвергла тебя потому, что это было правильно. – Я подошла к раковине и начала вычищать кусочки черной дряни из-под ногтей.

— Почему в милицию… Да отстаньте вы от меня, звонила я всюду! Все ментовки, все больницы!.. Все обзвонила!

— Где ее нашли? — монотонно продолжал допрашивать Сигизмунд, слегка покачиваясь.

– Если Жан-Клод узнает, что ты спишь с Джейсоном, он его покалечит и, возможно, убьет.

— Кого нашли?

– Собираешься на нас настучать? Побежишь домой наушничать господину? – говоря это, я смотрела на него в зеркало. Моей наградой было то, что он вздрогнул. Комментарий был слишком близок к истине.

— Аську! — заорал Сигизмунд.

— Не кричите! — проговорила Виктория.

– Почему Джейсон? – спросил он.

— Где ее нашли? — настырно повторил Сигизмунд.

— Да не нашли ее! Не нашли! Не нашли! Все из-за вас! Из-за вас, из-за мудаков! Из-за кобелей!

– Ты действительно считаешь, что я занимаюсь сексом с Джейсоном? – я повернулась и стала вытирать руки оставшимся влажным полотенцем.

И, повернувшись, направилась в комнату. Сигизмунд встал, пошел следом.

Ричард только смотрел на меня.

Котята, перечеркнутые черной размашистой надписью «ЭТОТ МИР — СРАНЬ!», сразу бросились в глаза. В комнате стойко держался дух беды. И все кругом пахло Аськой: ее вещи, ее мебель, самый воздух. Даже то, как наполовину выдвинут ящик, набитый какими-то старыми бигуди и неоплаченными квитанциями…

– Господи, Ричард, если ты прыгаешь на все, что движется, это не значит, что я делаю то же самое. – Я села на табуретку и попробовала слегка просушить джинсы полотенцем.

Вика, не оборачиваясь, пошла за шкаф и там упала на кровать. Несколько мгновений Сигизмунд оглядывался в комнате. Ему стремительно становилось все хуже и хуже. Сунул сигарету в зубы, закурил, роняя пепел прямо на пол. С мокрых ботинок уже натекло. Из-за шкафа не доносилось ни звука.

Сигизмунд стянул с себя куртку, бросил на стул. Походил взад-вперед, скрипя паркетом. Оставил множество грязных следов. Аськино присутствие немного вытопталось. А скоро набегут люди, затопчут, вещи передвинут, выбросят, переделают все по-своему. И духа не останется. Нет больше Аськи.

– Так что, ты не спишь с ним?

Сигизмунд ткнул сигарету в банку, служившую пепельницей, и заорал, с ненавистью глядя на шкаф:

Полотенце джинсам не помогало.

— Кто вам сказал, что она умерла?

— Чувствую, — ответила Виктория сухо.

– Нет, не сплю.

Сигизмунд это тоже чувствовал. Сел, глядя перед собой. Неужели Аська так много значила в его жизни? Ну, были у них отношения. Но никогда эти отношения не были магистральными. Ни для него, ни для нее. Главным в жизни были «Морена», отношения с Натальей… потом Лантхильда.

Я бросила полотенце в угол.

Повернув голову в сторону шкафа, Сигизмунд сказал:

— Может, в розыск заявить?

– Не могу даже поверить, что ты об этом спросил.

— Делайте что хотите, — отозвалась Вика.

– Если бы ты застала меня на полу с голой женщиной сверху, ты подумала бы то же самое, – сказал он.

Стало еще тошнее. Банальный компьютер найти не могут, пару дешевых жуликов выловить — проблема.

— Куда она хоть направлялась? Хотя бы примерно?

Хм-м, здесь он меня поймал.

Вика молчала.

Да, на Вику надежда слаба. На актерскую братию — тем более. Похоже, Сигизмунд остался единственным здравомыслящим человеком во всем этом бедламе.

– Все женщины, с которыми я тебя могла бы застать – это незнакомки, которые или встречаются с тобой, или трахаются, или то и другое. Тот, кого видел ты – это Джейсон, который просто Джейсон. Ты знаешь, какой он.

Заболела голова. Проклятье, с утра не ел. «Хозяйство», мать его ети, принимал.

– Раньше ты угрожала застрелить его, если он к тебе притрагивался.

— У вас есть что пожрать?

Вика попрежнему не отзывалась.

Я встала.

Сигизмунд встал, направился на кухню. Там царил полный бардак. Горы немытой посуды, какие-то обглоданные корки, окурки, липкие стаканы. Видимо, с той пирушки, с 23 февраля, так все и осталось.

А Аськи больше нет…

– Ты действительно хочешь, чтобы я застрелила его, потому что он ко мне приставал? Я считала, что одной из наших главных проблем было то, что ты думал, что я сначала стреляю, а потом задаю вопросы. Помнится, ты назвал меня кровожадной. – Я протолкалась мимо него и там, где наша кожа соприкоснулась, сила вспыхнула невидимым пламенем.

Сигизмунд взял стакан. Следы помады. Фу, мерзость!

Размахнулся, швырнул в стену. Стакан разбился. Сразу стало легче.

Он попятился, схватившись за руку, будто ему было больно. Но я знала, что больно не было. Это было замечательное ощущение, вспышка силы, способная поднять дыбом волосы. Такие легкие касания позволяли нам обоим осознать, что могло бы между нами быть.

Взял второй, метнул следом. Стало еще легче.

Взял тарелку. Раздражился на нарисованного на ней Микки-Мауса. Влепил под потолок. Хорошо.

Я вышла. Да, между нами была сила, да, был огонь, что с того? Это не изменяло факта, что я спала с Жан-Клодом. Это не изменяло факта, что Ричард спал с кем попало. То, что я ревновала его к его подругам, а он ревновал меня к любому мужчине, с которым, как он думал, я могла бы заняться сексом, было просто подлой шуткой судьбы. И мы с этим справимся.

Тарелка проявила себя неубиваемой, зато отпал кусок штукатурки. Оч-чень хорошо.

Сигизмунд наклонился, поднял тарелку и разбил ее об угол. Отлично!

Взял стопку блюдец и истребил. Ох, как хорошо!

— Прекрати, ты, козел, мудак!

23

В дверях кухни, бледная и чудовищно некрасивая, стояла Вика.

— Давай, вали отсюда! Остохренел! Кто тебя звал?



Сигизмунд взял пустую бутылку, разбил о край стола и с «розочкой» в руке надвинулся на Вику.

— Ты, сучка! Кончай дурочку валять! Аська где? Объясни все толком!

У меня в кровати лежало трое людей, но ни один из них не был мной. Шерри и Зейн теплыми живыми одеялами обернулись вокруг Натаниеля. Меня проинформировали, что физическая близость членов группы, какое бы животное ни было прототипом, исцеляет и душу и тело. Ричард поддержал этот постулат науки об оборотнях, и верлеопарды получили кровать в свое полное распоряжение, потому что Натаниель впадал в истерику при одной мысли остаться вдали от меня.

Вика затрясла кулачками и завизжала:

— Ну давай, давай! Козел, ты, козел!..

Так что верлеопарды заняли кровать, а мне достался пол. В придачу к участку ковра мне удалось раздобыть еще одеяло и подушку. Мы были в новом коттедже. Верн намеревался попробовать отчистить старый, но кровать и ковер, вероятно, были потеряны безвозвратно.

Сигизмунд отшвырнул «розочку».

— Да я тебя, сучка… да ты…

Я извинилась за это, но Верн, видимо, думал, что я физически не способна что-то сделать неправильно. Он сиял, сверкал и пузырился оттого, что я поджарила вампиров Колина. Я не была настолько счастлива. Месть может быть очень страшной. Если бы кто-то сделал с вампирами Жан-Клода то, что я сделала с вампами Колина, я бы... Мы бы их поубивали.

В этот момент зазвонил телефон.

Сигизмунд, отшвырнув Вику, рванулся к телефону.

Дверь ванной открылась и тихонько закрылась.

В трубке пьяный мужской голос закокетничал:

— А Анастасию можно?

Я села, кутаясь в одеяло. Между гробами по направлению ко мне пробирался Джейсон. На нем была пара шелковых боксерских трусов. Он надел их прошлой ночью в ванной и вышел без споров. А вот верлеопардов я все еще пыталась убедить, что они не должны спать вместе голыми.

— Кто звонит? — рыкнул Сигизмунд.

— Что, старик, не узнал?.. Что, упыхался, бля? Старе-е-е-ешь… Что, не узнал?

Джейсон хотел спать с ними, добавляя свою иномирную энергию к их, но они отказались. Не потому, что он был волком, а не леопардом, а потому, что Шерри не верила в его способность держать руки при себе.

— Ну, — сказал Сигизмунд.

Джейсон приостановился перед кроватью, глядя на кучку спящих верлеопардов. Провел руками по взъерошенным после сна волосам. Его волосы были достаточно прямыми и тонкими, чтобы их можно было пригладить руками. Он остался стоять у изножия кровати, глядя вниз.

— Че — ну? Баранки гну!

Завернувшись в одеяло, я встала. На мне была слишком большая для меня рубашка, доходившая ниже колен. Один размер всем не подходит, но все же это была ночная рубашка, а я хотела, чтобы между мной и всеми остальными что-то было. В глубине души я ханжа. Так что к Джейсону я подошла, с ног до головы укрытая одеялом. Не в том дело, что я не доверяла Джейсону. В таком виде я чувствовала бы себя неуютно при ком угодно.

Сигизмунд обложил его грязно и неизобретательно, после чего шваркнул трубку. Направился в комнату, на ходу утрачивая человеческий облик. Наткнулся взглядом на долбаных котят с черной надписью наискось. С треском сорвал со стены, перепугав засевших за котятами тараканов. Разодрал. Пополам. Еще пополам. Бросил обрывки.

На обоях открылась матерная надпись. Сигизмунд дико оглянулся, нашел и схватил маркер и, давая выход бешеной злобе, стремительно нарисовал под надписью одну из тех сакральных картинок, которыми пачкают стены гормональные подростки.

Шерри лежала на спине, простыня сбилась к коленям. Поперек узких бедер натянулись красные плавочки. У нее была очень длинная талия, так что она была высокой и из-за этого, не только из-за длинных ног. Груди были маленькими и упругими. Она вздохнула и перевернулась на бок, одна грудь сместилась, устраиваясь ближе к постели. Сосок напрягся, как будто в движении или во сне было что-то возбуждающее. А может, она просто замерзла.

В этот миг будто пелена спала со слуха, и Сигизмунд услышал, как за шкафом в голос рыдает Виктория. Сигизмунд прошел за шкаф. Постоял. Вика елозила по кровати и захлебывалась плачем. Сигизмунд сел рядом, спросил устало и почти спокойно:

— Ну что?

Я поглядела на Джейсона. Он уставился на нее, словно запоминал каждый изгиб, то, как опустилась ее грудь. Его взгляд был почти нежным, когда он смотрел на нее. Возможно, здесь было больше, чем вожделение? А может, он смотрел на нее, как смотрят на действительно прекрасное произведение искусства, восхищаясь, но не смея дотронуться.

Вика повернула к нему распухшую, как подушка, физиономию, и с трудом выговорила:

— Аську… жалко…

Ни один из остальных и близко не представлял такое же хорошее зрелище. Натаниель свернулся в клубок, прижавшись головой к талии Шерри. Он был так завернут в одеяла, что виднелась одна макушка. Он захныкал во сне, и Шерри коснулась его головы одной рукой, и попыталась нащупать его другой, все это с закрытыми глазами, во сне. Даже спящая, она потянулась к нему, успокоила его.

У Сигизмунда ком застрял в горле. С трудом выдавил:

— Завтра пойдем… заявление подадим. В розыск. Фотография есть?

Зейн лежал с другой стороны от Натаниеля, прижавшись к нему всем телом. Одеяло соскользнуло с него, открыв синие плавки, в которые он был одет. Плавки смотрелись подозрительно похоже на белье Шерри, как будто ей пришлось дать ему что-нибудь, чтобы надеть перед тем, как залезть в постель.

— А сколько сейчас времени?

— Второй час ночи.

Джейсон смотрел только на стройные формы Шерри. Я удивилась, как она даже сквозь сон не почувствовала тяжесть его взгляда.

— Во сколько они открываются?

— Часов в девять пойдем. Надо поспать.

Я одной рукой придержала свое одеяло, коснулась его запястья другой и поманила его пальцем в дальний угол комнаты, как можно дальше от кровати.

Сигизмунд наконец освободился от ботинок и улегся на кровать рядом с Викой. Вика, всхлипывая, прижалась к нему. Она была очень потная и чрезвычайно зареванная. Вздохнув, она проговорила:

— А я сегодня днем заходила… в одну хорошую лавочку… там цены нормальные…

Я прислонилась к стене сбоку от окна. Джейсон встал рядом достаточно близко, чтобы его плечо терлось о край одеяла. Я не возражала, потому что мы говорили шепотом. Кроме того, спустя некоторое время жаловаться на огрехи в поведении Джейсона становилось утомительно. В этом действительно не было ничего личного. Таким образом он пытал счастье со всеми.

— В какую лавочку? — спросил Сигизмунд, шалея.

– Ты чувствовал чье-нибудь присутствие, пока был на стреме?

— Где венки-и-и… — заревела Вика.

Он покачал головой, наклоняясь так близко, что я щекой ощущала его дыхание.

И тут аськина смерть предстала перед Сигизмундом во всей своей отвратительной и невозможной реальности. Ее найдут. И выдадут близким тело для похорон. После волокиты, конечно. Свидетельство о смерти, венки, гроб. Аська в гробу…

– После вчерашнего они тебя до смерти боятся.

Сигизмунда снова затрясло. Он крепко обнял Вику, и некоторое время они лежали молча.

Потом Сигизмунд спросил:

Я повернулась посмотреть на него и была вынуждена отодвинуть голову, чтобы сфокусировать взгляд на его глазах.

— А в справку о не вернувшихся домой вы звонили?

— Да.

– Боятся меня?