Шепот. Благовоспитанные возгласы. Приглушенные вздохи.

Наружу обрушился тяжелый водопад острых грибов и чесночной начинки. Зажурчала дымящаяся жидкость, и вылилось еще больше грибов – все они падали в огромную природную супницу из гигантской ракушки.

Восторженные крики. Вопли. Свист.

Ибо внутри глубокой, как пещера, утробе слона – Да! И впрямь! – среди гор зелени, напоминающей петрушку, обнаружилась целая зебра!

Толпа спонтанно разразилась одобрительными возгласами.

– Браво! – закричала женщина рядом со мной, возбужденно обмахиваясь веером так, что поднялся не самый слабый ветер. А затем раздались вопли еще неистовее: когда через пару секунд Королева Виктория, войдя в раж, вновь подняла саблю и с помощью доктора Скрэби проворно рассекла видневшееся брюхо зебры – в котором среди печеных яблок и глазированного лука обнаружилась оплетенная алмазной сеткой из зубчиков чеснока и абрикосов гигантская жареная свинья!

Изумительно!

Мы с трудом верили своим глазам. А затем – Нет! Не может быть!

– Господи! – воскликнула моя соседка с веером. – Это невероятно!

– Смотрите! – закричал военный; медали его стучали друг о друга, когда он дергался от возбуждения. – Она снова режет!

Ее Величество Бегемотица, войдя в раж настолько, что даже отвергла очередное предложение помощи от доктора Скрэби, занесла ятаган в третий раз. И быстрым и мастерским ударом, потрясающим в исполнении такой маленькой и пухлой женщины, проткнула свинью – кожа последней аккуратно разошлась по зашитому шву, явив нам полость, из которой…

Боже! Из сердца Эволюционной Бомбы вышла живая женщина!

Упал веер. Заахали и зааплодировали господа. Восхищенно заверещали дамы.

И застонал я – а затем стон сменился жутким приступом тошноты.

Потому что это не просто женщина.

Это женщина в пачке и крошечных пуантах.

Женщина – серебристая чайка, Неподражаемая Акробатка Бродячего Цирка Ужаса и Восторга…

Моя мать.



Дин-дон! – звонит дверной звонок Ядров.

Будущее зовет.

– Черти что! – вполголоса восклицает Эбби. Она весь день сегодня на ногах и только что закончила кулинарную репетицию – на целых десять минут позднее, чем по графику. – Подождите секундочку! – кричит она, вытирая с рук муку и бросая взгляд на Apfelkuchen. Они тихо подрумяниваются в духовке. Кофе только что вскипел. Эбби собиралась передохнуть.

– Простите за беспокойство, – говорит молодой незнакомец в кожаной куртке. В одном ухе у него золотое колечко, в руках папка с зажимом. И сконфуженно болтает связкой ключей от машины. – Машина сломалась, а мобильный…

– Не работает, – неуверенно продолжает Эбби, чувствуя, как кружится голова от нахлынувшего чувства déjà vu.

– Да, – кивает мужчина, расплываясь в очаровательной улыбке. – Как вы догадались? Послушайте, мне очень неудобно просить об этом, но…

– Конечно, можете позвонить в Ассоциацию Автомобилистов, – кивает Эбби. – А пока будете ждать, разрешите предложить вам парочку моих Apfelkuchen и чашку свежесваренного кофе?

Похоже, Эбби Ядр наделена некой формой второго зрения – разве ее мечта не становится явью?

– Быть может, представитесь? – запинаясь, продолжает она, наливая в фарфоровую чашку «Колумбийского Особого».

– Конечно, – соглашается незнакомец, выхватывая визитку. – Простите, что не… Нуда ладно… Рад познакомиться.

Эбби дрожащей рукой берет визитку и читает:

ОСКАР ДЖЕК.

ЭРА ПРОДАКШНЗ.

Наконец!



Apfelkuchen тают на глазах.

– Разрешите предложить вам пятый? – спрашивает Эбби через пять минут после того, как она завершила экскурсию по кухне и Оскар уселся в кресло в гостиной с видом человека, который уже ни капли не беспокоится о сломанной машине или мобильнике.

– Эбби, – начинает он. У него мягкий, культурный голос – но сейчас в нем звучит возбуждение. Причем, искреннее. – Можно я буду называть вас Эбби? – Она сглатывает и отчаянно кивает. – Я не мог не заметить… да, ваши поразительные выдержку и манеры. Меня сразу поразило – как только я взглянул на вас, – что в вас есть некое je-ne-sais-quoi, и… да. – Он понижает голос. – Это редко, необычайно редко – вы не думайте, что такое случается каждый день. На самом деле, я за всю мою телекарьеру никогда…

– Да?

– Ну, говорите же, – подстегивает его Опиумная Императрица с кресла Нормана. Она штопает свой похожий на паутину старый чулок.

– Так вот, Эбби, – продолжает Оскар Джек, не заметив, что его перебили. – Некоторые люди, как мы их называем, – «самородки для телевидения», и…

Оно всегда случается, верно? Что-то. Раскат грома. Щелчок микроволновки. Резкий позыв природы.

Или телефонный звонок.

– Простите, я на минуту, – извиняется Эбби. Сердце бьется, как не билось с тех пор, когда она впервые встретила Нормана двадцать лет назад в парке. Она сидела возле песочницы, нянчась с малышкой подруги, а он врезался ей в задницу племянниковой гоночной машинкой с дистанционным управлением. – Возможно, это из вашей Ассоциации.

Эбби поднимает трубку и тут же становится белой, как самоподнимающаяся мука.

– Мам, это мы. Ты должна приехать. Срочно.

– Что случилось? – трясущимся голосом шепчет Эбби.

– У нас только что начались схватки, мам! – кричит близняшка. – А Сам куда-то съебал!

– Розобланши, вы уверены? – нервно переспрашивает миссис Ядр, прикрыв рукой трубку, чтобы Оскар Джек не услышал. – Сейчас столько случаев ложной тревоги… – шепчет она.

– Хватит, мама! – хором вопят они. – Ты должна нам поверить!

Разве мать может не ответить на крик помощи своего ребенка?

Что за несправедливость! Какая дилемма. Рецепт несчастья, думает Эбби, погружаясь в навеянные шоком грезы, в то время как Оскар Джек уплетает очередной Apfelkuchen. Бульон жестокого мира:

Возьмите несколько унций отвратительнейшей неудачи и перемешайте с мерой несвоевременности. Добавьте щепотку злобы и хорошо перемешайте с основным ингредиентом блюда – несправедливостью. Добавьте чуть-чуть горечи и нетерпимости. Щедро полейте подлостью, неприязнью и пессимизмом и остужайте до беспокойного холодка. Подавать порциями с щепоткой желчи и гарниром из дерьма. Внимание: вызывает привыкание.


От лица Эбби отливает столько крови, что Оскар думает: когда придет время, ей потребуется много румян.

– Какая хуйня, – наконец бормочет она.

– Лексика! – пронзительно ликует Императрица.

– Могу ли я чем-нибудь… – начинает Оскар Джек.

– Мам! – орут по телефону Розобланши.

– Да? – слабо переспрашивает Эбби, глядя на выбритое невинное лицо Оскара Джека. Он уже забил ее имя и адрес в свой личный органайзер. Если бы только… – Я не могу! Приехал мой Телепродюсер! Позвоните в «скорую»! – слабо шипит она в трубку.

– Мы звонили! – вопят Розобланши. – Они нам не верят! Они думают, мы придуриваемся! Говорят, у них таких звонков по три каждую ночь! Мы уже сейчас тужиться будем! Мама, помоги!

Эбби стонет.

– Уже еду, – вздыхает она и бросает трубку.



Акробатка делает пару реверансов публике, проносится балетным шагом по голове слона и под восторженные аплодисменты начинает завязываться в узел.

В это же время на полу целый полк sous-chefs деловито штурмует Бомбу, вооружившись ножами, отрезает куски мяса слона, зебры и свиньи и раскладывает по тарелкам, которые держат sous-sous-chefs,[140] a те, в свою очередь, передают их sous-sous-sous-chefs – положить гарнир. Вокруг снуют помощники, стоящие еще ниже в кухонной иерархии, предлагая угощенье гостям, кои восхищенно обсуждают необычный вкус и качество мяса.

Эволюционная Бомба, думает Кабийо, несомненно стала коронным триумфом всей его блестящей карьеры, вершиной его личной эволюции. Даже у Фиалки, ныне воинствующей вегетарианки, хватило politesse²его поздравить – несмотря на неприятие мисс Скрэби любых форм насилия.

– Позволите пгезентовать вам мою книгу? – спрашивает Кабийо, вручая Фиалке первое издание «Cuisine Zoologique: une philosophy de la viande». Выглядит девушка просто великолепно, отмечает он. Необычайно привлекательная. И счастливая. Все-таки есть красота в уродстве. И платье на ней сидит превосходно. При этом мисс чем-то взволнована. Взгляд постоянно скользит по комнате – будто она кого-то ищет.

Это так. И теперь наконец Фиалка его заметила. Он возле стола, накладывает себе щедрую порцию фруктового салата. Глаза Тобиаса, отмечает она, прикованы к маленькой балерине, которая не так давно появилась из Бомбы Кабийо. Женщина, развязавшись из «скорпиона», который делала на голове слона, спрыгнула и теперь, крутясь в пируэтах, мчится через всю залу к дамской комнате. А затем так же внезапно Тобиас оставляет фруктовый салат и шагает за маленькой балериной.

– Фиалка? – спрашивает Кабийо. – Вы пгимете эксэмпляг моего oeuvre?

– О, – встревоженно выдыхает Фиалка. Потеряв из виду и Тобиаса, и балерину (ведь не мог же он проследовать за ней в дамскую комнату?), она с неохотой переводит взгляд на шеф-повара. – Благодарю, мсье Кабийо. – Несмотря на природу содержания книги, ее стоит любезно принять, чувствует Фиалка. Таков компромисс. – Я работаю над собственным, вегетарианским вариантом, – отваживается она.

– Гастения?

– Да. Я собираюсь назвать ее «Бесплотная кухня».

Кабийо поднимает бровь:

– Однажды, моя догогая, вы поймете, што шэловек сосдан питаться не тгавами одними.

Фиалка улыбается.

– Мне вполне хватает, – отвечает она.

– Разрешите вмешаться? – произносит бородатый человечек с блестящими глазами, вертевшийся неподалеку во время всего разговора.

Фиалка и Кабийо переглядываются.

– Прошу вас, мистер Дарвин, – соглашается мисс Скрэби. Наконец-то, слово эксперта в их идеологическом диспуте! – Мы были бы очень признательны, если бы вы высказали свое мнение, не так ли, мсье Кабийо?

– Конешно! Это большая шэсть! Разгешите представить вам, мсье, мисс Скрэби.

– Весьма польщен, мисс, – начинает мистер Дарвин. – Я знаком с вашим отцом. Так вот, человек изначально произошел, как мы знаем, от обезьяны. Последние в основном питаются плодами – хотя есть исключения. Тем не менее, если изучить эволюционный путь человека, мы обнаружим некоторые признаки следующего: процесс развития из человекообразных обезьян, которые, в свою очередь, развились из ветви узконосых обезьян, включал, в том числе, адаптацию пищеварительного канала, который…

– Мистер Дарвин! – перебивает его доктор Скрэби, крича через всю залу и проталкиваясь с боем сквозь ряды сверкающих бальных платьев. – Мистер Дарвин! Наконец-то я вас нашел! Вы должны немедленно проследовать за мной – посмотреть на удивительную особь. Ходячий, говорящий гибрид человека и обезьяны – здесь, под этой самой крышей!

Чарлз Дарвин разражается смехом:

– Вот уж действительно, необычайно занимательный банкет. – Он улыбается, а затем, уже тише, обращается к Фиалке: – И от Ее Величества Королевы никто такого не ожидал.

– Это правда! – кричит доктор Скрэби, покраснев. – А доказательство – отец этого экземпляра в дамской комнате! Примат! Мартышка-джентльмен! Я лично его набивал!

Фиалка, чувствуя, как внутри нее что-то жестоко сжимается и она вот-вот лишится чувств, с приглушенным стуком падает в жесткое креслице и начинает яростно обмахиваться веером. Гибрид человека и обезьяны? Не может же отец так говорить о… Вздох застревает в горле.

«Мой отец – прима…» Фиалка слабо стонет, пока доктор Скрэби и мистер Дарвин продолжают дискуссию. «Я не дописал слово», – сказал он.

– Примат? Превосходно! – восклицает мистер Дарвин. – Ценю ваше чувство юмора, мой дорогой Скрэби! Немедленно отведите меня к этой якобы особи!

Пока Фиалка продолжает изо всех сил махать веером, рискуя превратиться в лишенного всякой аэродинамики шмеля и взлететь, смех Чарлза Дарвина слышит компания военных с женами, и они, слегка разгоряченные шампанским, подхватывают шутку и тоже хохочут – из-за чего шум становится еще громче, привлекая интерес окружающих. Шутка передается, и все больше и больше гостей присоединяются к растущей толпе – пока двух ученых не окружает, хохоча, целая стайка пирующих. У побледневшей под слоем пудры Фиалки, которая все также сидит в самом центре шумного сборища, хватает духу слушать назойливую и сбивчивую беседу отца с мистером Дарвином – содержание которой тревожит мисс Скрэби все больше.

– Эго зовут Тобиас Фелпс, – возбужденно продолжает Скрэби. Смысл произнесенных слов доходит до Фиалки, она стонет, а потом замирает, застыв от потрясения. Она не переживала такую бурю эмоций со смерти Опиумной Императрицы. Фиалкин отец тянет мистера Дарвина за рукав: – Экземпляру около двадцати лет, – рассказывает он. – Его воспитывали как человека, и с весьма примечательным – я бы сказал, совершенно потрясающим – успехом. Я собираюсь, мистер Дарвин, – после того как вы лично осмотрите его и подтвердите мои выводы… – Фиалка подается вперед, напрягая слух, – посадить эту особь под замок на пару дней? чтобы остальные зоологи имели возможность с ним ознакомиться, пока он еще жив. – Фиалка хватает губами воздух и закрывает рот рукой. – Затем я убью его, сделаю чучело и преподнесу в таком виде Зоологическому Обществу.

Посадит под замок? Убьет и сделает чучело?

Фиалке вдруг становится необычайно дурно. Она роняет со стуком на пол веер и вцепляется в кресло так, что костяшки белеют от напряжения. Единственное, что она может сделать, дабы не рухнуть в обморок. Так вот о чем Тобиас пытался рассказать ей в тот день! Вот почему он казался таким расстроенным и настаивал, что хочет написать это на бумаге. Не примас – примат! Мартышка-джентльмен!

– О нет! – стонет она, вспоминая с внезапной ясностью готовку и тушение, и креветочный соус, который подавался к блюду, убившему Опиумную Императрицу. – Я его съела! – в ужасе шепчет она. – Я съела его отца! Я каннибал!

– Тогда пойдемте, мистер Дарвин, – продолжает Скрэби. – Я оставил его у колонны. Давайте я вас познакомлю!

Очередная широченная улыбка расползается по лицу Чарлза Дарвина, и натуралист, снова откинув голову, громко смеется – так, что маленькие кусочки пищи вылетают из бороды:

– Возможно, мне тоже стоило прийти в маскарадном костюме, – добродушно хихикает он. – Одеться гориллой. Думаю, такой костюм можно взять напрокат. Такой наряд больше подошел бы поданному поводу, доктор Скрэби? Наверное, – он заговорщически понижает голос, – это бы развеселило Королевскую Бегемотицу, как вы ее называете?

Но доктору Скрэби не до смеха. Он скорее задыхается. Лицо его посинело. Он все еще держит мистера Дарвина за рукав и теперь снова настойчиво куда-то тянет джентльмена.

– Нельзя терять ни минуты, – бормочет сама себе Фиалка, подавляя рвотный позыв и разглаживая кремовый креп вздымающихся юбок.

– Но это – ответ на ваш парадокс, сэр! – уверяет Скрэби Дарвина, который хохочет так душевно, что того и гляди задохнется. – Клянусь, сэр, это не шутка!

Дарвин опять смеется.

– У меня нет парадоксов, – отвечает он.

– Что ж, теперь есть! – взрывается таксидермист, дергает Дарвина за руку и тащит через бальную залу. Стайка заинтересованных зрителей, болтая и посмеиваясь, идет вслед за ними. Каким неожиданно занимательным оказался этот праздник! Они удаляются, и Фиалка закусывает губу – в голове бешено скачут мысли.



– Толкайте! – кричит Эбби близняшкам.

– Я предупреждала, – фыркает Опиумная Императрица, паря возле туалета.

Ничего она не предупреждала, но Эбби не в состоянии спорить. Когда она позвонила в Медицинский Центр Лысухинга, ее соединили со службой «Скорой помощи», а те наотрез отказались высылать неотложку.

– Но это правда! – завопила Эбби.

– Все так говорят, дорогуша, – устало изрекла дежурная сестра.

– Мы заплатим штраф – нам все равно! – прокричали близняшки.

– Простите, дорогуша, – закончила сестра, когда Эбби ей это передала. – Дело в том, что все машины на вызовах. Этот день окрестили Днем Сумасшествия.

– Ну и катитесь на хуй! – в смятении заорала Эбби. Что с ней происходит? Она за всю жизнь ругательного слова не сказала – до сего дня. А тут – целых два (еще «хуйня» ранее) и перед Оскаром Джеком! Может, у нее развивается синдром Туретта?[141] Впрочем, хорошо, что Оскар здесь, вдруг поняла она. А то по близости ни Нормана, ни этого проходимца Сама. Наверное, гоняется за очередной химерой. Или обезьяной.

– Храни вас Господь! – всхлипывая, говорит Эбби Оскару. Телепродюсер сгреб камеру близняшек, поставил на кухонный стол и включил на запись – он парень не промах, когда речь идет о потенциальном эксклюзиве. Затем он закатал рукава кожаной куртки и профессионально занялся полотенцами и бутылками «Перье».

– AAA! – снова вопят близняшки.

О-о. Если это очередные ложные роды, думает Оскар Джек, то они пугающе реалистичны.



Когда я увидел, как Акробатка спрыгнула с головы слона и помчалась, крутясь в пируэтах, через зал, я понял, что должен с ней встретиться.

С трудом проследовав за ней через банкетную залу, путаясь в собственных брючинах и врезаясь в гостей с подносами, нагруженными мясом, я добрел до коридора, который привел меня в небольшую комнату, которая привела меня к двери, которая захлопнулась перед моим носом. ДАМСКАЯ КОМНАТА, гласила табличка.

Я секунду помешкал и вошел.

И встретился лицом к лицу с моим отцом, мартышкой-джентльменом.

Я застыл на месте, задохнувшись. И уставился на него. Он держал желто-фиолетовое полотенце. Глаза его оказались яркими и неестественно голубыми. Мех – красно-коричневым, того же цвета и такой же жесткий, как мои волосы. Как и у меня, его руки покрывал густой пушок. Вся его поза выражала необыкновенное благородство и самообладание. У него имелся короткий хвост, что высовывался из прорези красных панталон и вопросительным знаком загибался вверх.

Акробатка застыла перед ним, глядя в его голубые, необычайно человеческие глаза. Она не замечала моего присутствия, и некоторое время мы оба стояли, разглядывая обезьяну, – каждый погрузившись в свои мысли. Наконец я прокашлялся:

– Простите, мадам, – начал я. Она подпрыгнула и обернулась. Похоже, она плакала: оборки пачки подрагивали. – Мадам, я полагаю, вы моя мать. – Она смотрела на меня. Не говоря ни слова. Просто смотрела. – А этот… джентльмен – мой отец, – решился я. – Верно?

– Господи святый, – проронила она, сделав глубокий вдох. – Занятно встретить вас здесь.

Она прикусила губу. Я протянул руку, и Акробатка ее взяла. Мы обменялись формальным рукопожатием.

– Мадам, думаю, вы должны со мной объясниться, – проговорил я.

– Ну, наверно, Тобиас, – вздохнула она. – Наверно, должна.

– Вы… знаете мое имя?

– Да.



Она все мне рассказала. Гораций Капканн похитил ее и держал в клетке на «Ковчеге».

– На старом невольничьем судне, – пояснила она. – Раньше он этим занимался. Плавал из Лондона в Африку и Джорджию, торговал рабами. Но потом у него целый корабль помер, и в Лондоне случился огромный скандал. Поэтому он перешел на животных – стал плавать на капере для Королевы Виктории. Для коллекции Царства Животных Ее Величества. – Я кивнул. Все это пока совпадало с рассказом доктора Скрэби. – Но я узнала, что у него имеется другой бизнес. Потому я и оказалась в клетке с этим… уважаемым джентльменом, – произнесла Акробатка. Голос ее стал мягче, и она сжала ладонь обезьяны в своей. Странная, трогательная картина.

– Другой бизнес? – переспросил я. – Какой еще бизнес? Но она меня не слышала; она говорила, будто в трансе:

– О планах Капканна мне сообщил Хиггинс. Сам Капканн мне ничего не рассказывал, понимаете? Я-то думала, меня там держат, чтобы развлекать джентльмена, играть с ним. Но вскоре он стал значить для меня гораздо больше. – Я покраснел; маленькая женщина продолжала необычайную повесть о моем происхождении. – Я смекнула, что нахожусь в интересном положении, примерно в то же время, когда узнала, чего на самом деле хочет Капканн. Это и был его другой бизнес.

– Он хотел, чтобы вы и он – джентльмен…

Я не мог подыскать нужное слово, чтобы закончить вопрос.

– Да. Хиггинс рассказал, что он надеялся вывести от нас потомство.

– Надеялся вывести потомство? Надеялся? Но зачем? – Мне сделалось дурно.

– Рабы, – отвечала она. По спине пробежал холодок. – У него имелась теория. После скандала из-за погибших невольников и кампании за отмену рабства он долго вынашивал план скрестить человека и обезьяну и получить потомство. Создать новый вид рабов – которые не совсем люди. «Изначально низшую расу», как он их называл. Видите ли, если ты, строго говоря, не человек, – пояснила она, – у тебя нет никаких прав.

Я выдохнул.

– Но зачем? – спросил я.

– Деньги, – прошептала моя новоявленная мать. – Он хотел разбогатеть. Он видел, как работорговля подошла к концу. И понял, что невольники-люди рано или поздно все равно получат такие же права, как остальные. И единственный способ найти дешевую рабочую силу без шумихи – создать…

– Понимаю, – кивнул я.

– Да. Но он недооценил моего друга-джентльмена.

Мы оба посмотрели на последнего – со смесью жалости и восхищения.

– Так вот, когда я это узнала – то, что задумал Капканн, – я поняла, что мы должны бежать, даже ценой… – Она опустила голову. – Они все умерли, – резко бросила она. – Это произошло в ночь, когда разразилась буря. Когда Стид пришел отдать нам похлебку, я отвлекла его небольшими знаками внимания, а мой друг-джентльмен стащил у него из карман ключи от клетки. Когда они все поднялись обратно в каюты, мы открыли всех животных, чтобы отвлечь внимание от нас; все выскочили и принялись драться, раздирая друг дружку на куски. – Она умолкла и зажмурилась, с болью вспоминая произошедшее. – Это был настоящий кошмар. Они все убивали друг дружку, а мой друг-джентльмен – когда увидел, что к нам приближается Капканн, – бросился и схватил его за горло. Он почти что убил его, я кричала – давай, задуши его, – но у Капканна в руке оказался шприц. Игла вошла в моего друга, и джентльмен рухнул замертво на пол. – Ее глаза наполнились влагой.

– Значит, его убил Капканн? Шприцом?

– Да. – Она посмотрела на меня, и из глаз у нее хлынули слезы. Она даже не попыталась их вытереть. – Он умер, пытаясь спасти мою жизнь, Тобиас. И твою. Я не смогла его остановить. – Она рыдала. – Я видела, как он умер. – Я нерешительно обнял мать за плечо и вручил ей платок. Она схватила его и яростно высморкалась. – Он так любил жизнь, – прошептала она сквозь слезы. – Он был такой веселый, такой умный, такой невинный. Такой добрый. Сплошное наитие. Я сразу поняла, что он не человек, – как только увидела его при свете. Я никогда не считала его человеком. – Она погладила его руку. – Он был больше, чем человек. – Она замолчала. – И лучше. – Из глаз снова потекли слезы. – Он отдал за нас жизнь, Тобиас, – прорыдала она. – Его не просто так назвали джентльменом.

Я с болью сглотнул.

– А потом? – прошептал я.

– Когда я увидела, что он мертв, – всхлипнула она, – я выпрыгнула из корабля. Я понятия не имела, где мы. Могли быть и в Карибском море – я знать не знала. Но оказалось, что в Ла-Манше. Наверное, мы уже возвращались. Так вот, я плыла, пока чуть было не утонула. На мне – только пачка. Холодно – просто жуть. Я чуть не замерзла – но я хорошо плаваю. Потом запуталась в рыбачьей сети, и меня потянуло за ней. Наверное, меня вытащили рыбаки, потому что я очнулась в вонючей рыбацкой барке. Следующее, что я помню, – я в проклятых лондонских доках, подумать только. Я направилась прямиком в работный дом. И там родила тебя.

Я пошатнулся.

Внезапно Акробатка рассмеялась:

– Как ни глупо, но я, когда увидела твой хвост, перепугалась до чертиков.



– Што с вами, Фиалка? – спрашивает Кабийо, возникая рядом с оброненным веером мисс Скрэби и обмахивая ее. – Вам несдоговится, та chérie?

Он уже видел такое лицо. Годы назад, свое собственное лицо – когда смотрел в зеркало на борту «Бигля», вспоминая о любимой Саскии.

– Да. Мне вдруг сделалось очень дурно! – хрипло шепчет Фиалка, все также вцепившись в кресло. – Вы должны помочь мне, мсье Кабийо! Мой отец хочет убить и сделать чучело из человека, с которым я… которого я…

– Любите, – заканчивает Кабийо. Он знает. Это написано у нее на лице. – Тогда вам нужно с ним бежать, – предлагает он.

– Как? – стонет Фиалка, горестно заламывая пухлые руки.

– Я откгою вам двеги ку\'ни, та chérie! A тепегь идите са ним! Быстго!

Фиалка – сердце стучит во вздымающейся груди, словно боевой барабан, – озирается; двое ученых и их свита, толпа смеющихся гостей, закончили поиски в северном углу залы и теперь двинулись в западный – к другой мраморной колонне.

– Я же сказал ему стоять на месте, черт побери! – слышит мисс Скрэби вопль отца – тот проталкивается сквозь ряды танцующих и все также тащит за собой Дарвина.

– Какая занимательная игра в прятки, не находите? – добродушно смеется мистер Дарвин. Изначально он не собирался присутствовать на Банкете: из-за плохого здоровья в сочетании с характером отшельника он привык избегать большинства публичных сборищ – но события сегодняшнего вечера его приятно удивили.

– Эй! Никто не видел человека-обезьяну? – орет Скрэби. И толпа вторит его крику.

Подхватив вздымающийся кокон своих юбок, Фиалка поднимается с кресла и несется в сторону дамской комнаты, словно человек-торпеда.



Слова матери лишили меня дара речи.

– Я взялась за эту работу на Банкете только ради него, – сказала она, продолжая гладить волосатую руку мартышки-джентльмена. – Услышала, что он здесь. У меня есть подруга Нэнси, я ей все рассказала о нас с ним. Ее мужчина, Фрэнк, – дворцовый лакей. Она сказала, что мой джентльмен точно здесь – ей Фрэнк сказал. И я решилась. Когда Хиллбер заговорил со мной про Бомбу, я согласилась. Я была готова на все что угодно, лишь бы в последний раз увидеть его. – Слезы потоком текли из ее глаз, оставляя серые разводы на щеках. Я тоже смахнул слезинку, и Акробатка продолжила рассказ: – Так что ты родился в работном доме. Когда они увидели тебя – с хвостом и ступнями, как у обезьяны, – они сказали, что я совокупилась с Дьяволом, и вышвырнули меня. Я отправилась прямиком в Цирк. Я знала, что смогу там заработать. И мы заработали в два счета. Тебя окрестили Гринвичский Дитя-Дьявол. Работный дом находился в Гринвиче – вот я и решила тебя так назвать.

Дитя-Дьявол? Мне, мягко говоря, не понравилось это прозвище, но я промолчал. И вместо этого спросил:

– А что было потом? Как я лишился хвоста?

– Видишь ли, я держала тебя в клетке…

– В клетке? – пробормотал я. – Вы держали меня в клетке? – Я припомнил видение во время наводнения: колыбельку с золотыми прутьями, охраняемую зверем.

– Ну, я же работала, верно? – пояснила она. – У меня не было выбора. Мне приходилось исполнять всякие акробатические трюки: узлы и прочее. Мистер Хиллбер не собирался платить мне за просто так, верно? А ты сосал только мою грудь – ему пришлось меня оставить. Так вот, твоя клетка стояла рядом с клеткой Африканского Кабана-Людоеда. – Я внезапно вспомнил это существо: золотисто-оранжевые глаза с вертикальным зрачком, отвратительные карбункулы. Я вздрогнул. – Это из-за него ты лишился хвоста. Он хитрый проныра. Однажды проголодался – или захотел поиграть. Твой хвост торчал сквозь решетку. И он… – Она замолчала. И продолжила, уже тише: – Он его откусил.

Господи. И снова мне предстало видение из церкви во время наводнения. И вдруг в нем появился смысл. Ангел. Зверь. Кровь. Крик, визг и хрюканье.

– Я помню, – кивнул я. Ангел – это она.

– Но вкус ему не понравился, – добавила она, горько усмехнувшись. – Кабан выплюнул хвост. Мы пытались пришить его обратно, но без толку, и я запихала его в старую склянку с рассолом. – Она замолчала и грустно погладила моего отца по мохнатой щеке. Я, со своей стороны, с некоторым трудом пытался воспринять сказанное. Всю свою жизнь я размышлял о происхождении. А теперь – будто прорвалась плотина, и ответы на все мои вопросы внезапно хлынули наружу. Голова шла кругом. – После того как ты лишился хвоста, – продолжила моя мать, – дела твои были неважны. У тебя начался жар, и я понимала – если не вызвать доктора, ты умрешь. Мистер Хиллбер велел от тебя избавиться. Без хвоста ты ему был не нужен, и, если начистоту, я понимала, что у тебя есть шанс, только если я… – В смятении она снова умолкла.

– Бросите меня, – закончил я.

– Да. Примерно так. – Ее голос звучал тихо и хрипло, теряясь в нарастающем шуме, доносящемся из банкетной залы. Акробатка говорила, не глядя на меня. Она смотрела на чучело, в его голубые глаза – словно могла прочитать в них прошлое. – Обстоятельства были особенными, – пробормотала она.

– Я в этом не сомневаюсь, – прошептал я. В горле встал ком.

– И я подбросила тебя в церквушку, в деревне возле Джадлоу. Под названием Тандер-Спит. А хвост оставила себе – как сувенир, – мягко произнесла она. – Чтоб он напоминал мне о тебе, и о моем друге-джентльмене, и о том, что случилось между нами.

– Как вы узнали о Пасторе Фелпсе?

– Я и не знала, когда оставила тебя. Понятия не имела. Просто смекнула, что церковь – подходящее место для… ну, ты понимаешь. Благотворительности и вроде того. И не ошиблась, верно?

– Нет, – ответил я, вспоминая рассказ Пастора Фелпса – как он нашел меня под алтарем церкви Святого Николаса на следующий день после того, как Цирк уехал из Джадлоу, – и эту историю с поросенком.

Зверь, да не тот, подумал я.

– Пастор Фелпс спас тогда мою жизнь, – пробормотал я.

– Да. Пастор Фелпс, – повторила она. – Правда, его имя я узнала совсем недавно. Я расспрашивала про тебя каждый раз, когда Цирк приезжал в Джадлоу. Ну, знаешь, задавала вопросы. Искала тебя. Я не знала, выжил ты или нет, – но надеялась, что да. Ты был крепкий шельмец. А потом я встретила мужчину, которого обслуживала раз в год в Цирке – немного денег на стороне, – и оказалось, он сапожник из Тандер-Спита.

– Мистер Хьюитт?

– Не знаю. Имена я не запоминаю. Это лишнее. Если они хотят имя – они платят. «Ваша Светлость» стоит больше. У вас там есть дети со странными ногами, спрашиваю я. Огромный толстый мужик, кожей пахнул. Только мальчик Фелпсов, отвечает он. Сын Пастора. Тобиас. Имена я не запоминаю, но эти два не забыла: Пастор Фелпс. И Тобиас. Потом я их записала. Сапожник дал мне на шесть пенсов меньше – за то, что болтала, когда он того, и нарушала его покой, – зато я теперь знала, что ты жив.

Она повернулась и глянула на меня – и я заметил, как по ее лицу снова текут слезы, оставляя на щеках маленькие цветные ручейки. Внезапно она показалась мне ужасно старой.

– Я видел вас, – сказал я, заикаясь. – В Цирке Ужаса и Восторга. Я смотрел ваш номер.

– А я видела тебя, – медленно произнесла она. Она протянула ко мне руки, и мы крепко обнялись. Она рыдала, уткнувшись в мое плечо. – Я помню страх на твоем лице. Это меня тогда чуть не убило. – Теперь и я с трудом сдерживал слезы. – А потом, на следующий год, – сквозь слезы продолжала она, – какой-то парень в Ханчберге напал на меня, когда я делала номер с бокалами и хересом, и мне срочно потребовались деньги. Я показывала узел, мышцы так свело, что не могла работать. Хиллбер отказался мне платить. И когда мы приехали в Джадлоу, я отправилась к Пастору со склянкой. И письмом с моей историей. – Она посмотрела на меня – ее лицо светилось некоторой гордостью. – Сама написала, – прибавила она. – Я научилась грамоте в детстве.

Но я отстранился от нее.

– Вы шантажировали отца этой склянкой и вашим письмом? – спросил я, глядя в ее заплаканное лицо. Она потупилась и отвела глаза.

– Называй, как хочешь. Он отдал мне все, что имел, только бы избавиться от меня. И заставил пообещать, что я никогда не подойду к тебе и не скажу о хвосте.

– Значит, все это время он знал, что мой отец… – Нет, я не мог этого произнести. – Джентльмен? – Так звучало намного лучше.

– С того дня, да. Я рассказала. Он сказал, что не поверил бы мне, если б не какая-то книга некого мужчины, под названием…

– Дарвина? «Происхождение видов»?

– Что-то вроде. Он все время о ней говорил – сказал, что начинает видеть в ней смысл. Так вот, через какое-то время он, наверное, поверил, что я, возможно, не вру. Но все равно проклял меня и сказал, чтоб я больше не появлялась.

Не удивительно, что ее визит довершил безумие моего бедного отца: вскоре после того, как «Происхождение видов» перевернуло христианский мир, Пастор Фелпс пережил свой собственный, личный кризис. Представляю его страдания, когда он узнал, что все эти годы лелеял на груди полуобезьяну. Он, который так поносил саму идею, будто мы могли произойти иначе, нежели описано в Библии! Если ты знаешь более жестокую историю, мой благородный читатель, я хотел бы ее услышать.

– А дальше? – спросил я.

– Я отправилась к знахарю, и он мне все вправил – так что я опять смогла делать трюки. Я забыла о твоем существовании, – добавила она, все так же глядя в пол. – Вернее, попыталась.

– Откуда мне знать, что вы не лжете? – слабо молвил я в запоздалой, неожиданной попытке убедить себя, что все это обман. Я весьма отчетливо различал ужасный шум снаружи, в бальной зале.

– Неоткуда, – отрезала она. – Я вполне могу лгать. Может, лучше бы я лгала. Но, держу пари, у тебя есть шрам на копчике. И две странной формы ступни в этих твоих моднючих туфлях.

Я не мог этого отрицать.

И вот я наконец очутился в обществе моих давно потерянных настоящих родителей. Разве этого мало? Я посмотрел на отца. Несмотря на то что он стал вешалкой, смотрелся он – в своих рубашке с кружевами и красных панталонах – элегантно и подтянуто. В его позе ощущалось благородство. А почему нет? Ведь он погиб с доблестью – пытаясь спасти жизни нерожденного ребенка и женщины. Своей жены. Именно так – пусть их и не венчал священник. Я вдруг преисполнился неизмеримой гордости. Мне захотелось срочно забрать у отца полотенце: это унижало его – стоять перед нами, будто слуга. Или раб, с внезапным холодком подумал я, размышляя о судьбе, которую Капканн уготовил мне и моим возможным потомкам.

А затем Акробатка сделала нечто, глубоко меня тронувшее. Она наклонилась, обняла мартышку-джентльмена и поцеловала его в губы.

– Это была любовь, – медленно произнесла она. – Настоящая любовь. Между мной и им. – Она снова его поцеловала. – Ты это понимаешь? Ты можешь меня простить?

И тут необычайный покой, благополучие и благодать осенили меня. Они пришли из ниоткуда и до краев заполнили мое сердце.

– Тут нечего прощать, – ответил я.

И вдруг, словно из пустоты, возникла наряженная в меренгу фигура и схватила меня. Она прижала меня к своей роскошной груди, подобной тесту, и сжала так, что я еле мог вздохнуть.



Я задыхался от пивного угара в центре досуга. Мне не хватало свежего воздуха. Жар костра ударил в лицо, едва я шагнул за двери.

– Добро пожаловать! – раздался чей-то вопль. Как выяснилось, Гоуви, нагруженного поленьями. Вокруг нас летали искры; я безошибочно различил запах жженой шерсти.

– Эй, я по поводу обезьяны – ты купил ее у близнецов! – закричал я. – Я хочу ее вернуть! – Я сунул руку в карман и всучил Гоуви сотню евриков.

Гоуви выпрямился и заржал:

– Весьма заманчиво, приятель, – сказал он.

Доиграл хоуки-коуки, и из центра хлынула река народа, раскрасневшегося от алкоголя и веселья.

– Ну?

– Бери. – Он кивнул на костер. – Если сможешь ее оттуда вытащить, дружище.

Я посмотрел. И через дым и вихрящиеся хлопья пепла разглядел Гая Фокса на вершине костра – с щегольски загнутым вопросительным знаком хвоста. Башку обезьяны окружал нимб голубого пламени, а полотенце, висевшее на согнутой руке, превратилось в лоскут огня. Я застонал. И заорал на Гоуви:

– Господи боже! Ты не мог так поступить!

– Это еще почему? – прыснул тот. – Это всего лишь старая обезьяна, приятель. Горячая антикварная линия говорит – жутко древняя рухлядь. У него даже члена уже нет.

– Ты не мог его сжечь!

– Еще как мог, дружище, – ответил он. – Эй, какая муха тебя укусила? Возьми пивка и успокойся, братец. По-моему, чертовски оригинальная идея. Всякие старые тряпки и маски – полный отстой.

– Но это не просто обезьяна! – завопил я, наблюдая, как огненный нимб извивается вокруг обезьяньей башки. По моему лицу текла влага. Я вытер ее рукой и понял, что плачу. – Он… Он… Получеловек! Почти человек!

Гоуви все смеялся:

– Потому он у нас и Гай Фокс, приятель.

– Пойдем, – мягко сказал Норман, беря меня за локоть и уводя прочь. – Парни не плачут. – И вручил мне бумажную салфетку с Микки Маусом.



Мы с Фиалкой поцеловались.

– Храни вас Бог! – выдохнула Акробатка, обнимая рукой мартышку-джентльмена. – Нужно видеть любовь там, где можешь найти, и наслаждаться ею, пока можешь. Я так жила и не жалею.

– Разрешите представить мою мать? – спросил я у Фиалки. – Да… – Я не решался ее так назвать, но другого имени я не знал. – …Мама. Мама, это мисс Скрэби.

– Очень рада, – произнесла Акробатка.

– Счастлива познакомиться с вами, мадам, – отозвалась Фиалка, сделав милый реверанс.

– Я вижу, вы добрая молодая женщина, – продолжала моя мать. – Мой сын в надежных руках. Берегите его, мисс Скрэби. Я вижу: вы любите его, а он любит вас. – Мы с Фиалкой тайком переглянулись и залились глубоким румянцем. – А теперь я должна вас покинуть, – закончила она, подтягивая пачку и поправляя чулочки. – Я еще делаю скорпиона перед их полькой.

И она удалилась.

После короткого молчания, во время которого мы оба не знали, куда отвести взгляд, Фиалка прочистила горло.

– Они ищут тебя, – прошептала она. – У нас нет времени. Нужно бежать.

Я был озадачен:

– Кто ищет? Зачем?

Она не сразу ответила на мой вопрос. Вместо этого глянула мне в лицо и произнесла – медленно и осторожно:

– Мистер Фелпс, я… знаю… о вашем истинном происхождении.

О Боже. Сердце мое рухнуло на пол, внутри скрутилась Милдред.

– И? – Я дрожал. – Вы?…

– Конечно! – воскликнула она. – Я люблю вас еще больше!

Я распахнул объятия навстречу ее роскошным телесам и крепко прижал ее к себе – так, что на миг наши сердца забились как одно. Я заметил, что она плачет.

– Я тоже должна сделать признание, Тобиас, – шмыгнула носом Фиалка. И посмотрела мне в глаза: – Я… съела плоть вашего отца.

Я почувствовал, как бледнею, и тяжело сглотнул. А затем вспомнил. Скрэби упоминал что-то.

– Это была… Cuisine Zoologique?

– Да. Я не знала, Тобиас! – всхлипнула Фиалка. – Я понятия не имела, кто это!

– Не сомневаюсь, – успокоил ее я.

– Моя мать отравилась, – продолжала она. – И мы с отцом тоже чуть не умерли. Его мясо содержало…

– Праксин, – закончил я. – Да, знаю. Капканн вколол ему праксин, когда он и моя мать пытались бежать с «Ковчега».

– Вы сможете меня простить? – умоляюще спросила она, хватая меня за руки.

– Конечно! – заверил я, сжимая ее ладони. – Вы не виноваты! – Мы поцеловались. – Что бы я ни узнал в Лондоне, Фиалка, в душе я мужчина, – тихо молвил я. – Я родился полукровкой и этого не отрицаю. Честно говоря, после всего что я сегодня узнал, я даже горжусь моей уникальностью. Но, пусть и рожденного обезьяной, меня вырастили человеком, Фиалка, и больше всего на свете я хотел бы однажды тебе это доказать.

Фиалка покраснела и прошептала:

– Мой человек-обезьяна, Тобиас! Я люблю тебя, несмотря ни на что!

Снаружи рванула одинокая серебряная шутиха.

Взрыв музыки пробудил нас от последовавшего нежного забытья.

– Нужно идти, – бросила Фиалка, беспокойно оглядываясь.

– Почему?

– Мой отец, – бросила она.

– А что с ним?

– Он хочет сделать из тебя чучело, – мрачно отрезала она.

По мне прокатилась холодная волна тошноты. Какой же я глупец – я и не подозревал. Впрочем, я и возгордился: Пастор Фелпс всегда учил меня хорошо думать о людях. Все эти мерки – ну конечно!

Только у людей есть права.

– Быстро! – сказала Фиалка, высморкалась и со скрипом поднялась. – Нам нужно бежать отсюда!

Выглянув из-за двери дамской комнаты, мы увидели прелюбопытную процессию господ и дам, круживших по бальной зале вслед за Чарлзом Дарвином и доктором Айвенго Скрэби.

– Найдите это существо, Фелпса! – вопил Скрэби. – Схватите его, быстро! И скрутите!



– АААА! – хором орут близнецы. Последняя бутылка «Перье» выскальзывает из руки Оскара Джека и разбивается. Кричит Эбби. Роз и Бланш распростерлись на императорской кровати – четыре ноги задраны вверх.