Вы, наверное, не знакомы с формальностями вызова свидетелей для дачи показаний перед трибуналом. К их кюре посылают письмо следующего вида:

«Мы, инквизиторы по делам еретиков, приветствуем вас, предписываем и приказываем вам, силой данной нам власти, от нашего имени уведомить такого-то, что ему надлежит явиться такого-то числа туда-то для ответа по вере его».

В этом случае я, разумеется, указал три имени и потребовал, чтобы они явились ко мне в разное время, в разные дни, поскольку я желал допросить их поодиночке.

Запечатав послание, я чинил перо, готовясь приступить к следующему (насчет тестя Раймона Мори), когда в дверь постучали. Поскольку дверь была заперта изнутри на засов, как принято у нас в палате, я поднялся и пошел открывать. На пороге я увидел Роже Дескалькана.

— Ваша милость! — воскликнул я.

— Отец мой, — он был весь мокрый от пота и серый от пыли и в правой руке держал поводья своей кобылы, — примите эти бочонки.

— Что?

— Тела в этих бочонках, — он показал на лошадей позади. Каждая была гружена двумя небольшими бочонками, перевязанными веревкой. Их сопровождали шесть или семь усталых и измученных тяжелой дорогой солдат. — Их засолили.

— Засолили?

— Поместили в рассол. Чтобы сохранить.

Я перекрестился, и двое из солдат, видя это, сделали то же самое.

— Я подумал, что вы захотите, чтобы я привез их прямо сюда, — продолжал сенешаль. Он говорил хриплым голосом и шумно отдувался. — Или у вас есть другие предложения?

— А… мм…

— Запах от них тяжелый, должен вас предупредить.

К этому времени Раймон Донат, проявляя неизменную бдительность, появился из скриптория. Я слышал у себя за спиной изумленные возгласы.

— Их придется осмотреть… — промямлил я. — Нужно спросить брата лекаря…

— Отвезти их в монастырь?

— Нет! Нет… — Представив, как эти зловещие предметы осквернят и нарушат покой нашей обители, я ужаснулся. Я знал, что многие братья будут встревожены. — Нет, отвезите это… сейчас-сейчас… — Тут я вспомнил о пустых конюшнях у нас под ногами. — Вниз. Туда. Раймон, проведите их, пожалуйста. Я должен сходить за братом лекарем.

— Жан сделает это. Мне нужно с вами поговорить. Жан! Ты слышал. — Сенешаль мотнул подбородком в сторону одного из солдат. — Арно, присмотришь за разгрузкой. Где мы можем поговорить, отец мой?

— Входите.

Я провел сенешаля в комнату, ранее занимаемую отцом Августином, и предложил садиться. Увидав, как он рухнул на стул инквизитора, я также почувствовал себя обязанным предложить ему что-нибудь для подкрепления сил. Он отмахнулся от моего предложения.

— Когда приду домой, — сказал он. — А теперь скажите, что произошло, пока меня не было. Вы узнали что-нибудь важное?

— Ах… — Ясно было, что он не привез хороших новостей. — Я собирался задать вам тот же самый вопрос.

— Отец мой, я не ищейка. У меня нет чутья в таких делах. — Вздохнув, он потупил взгляд на свои прекрасные испанские башмаки. — Все, что я могу сказать, так это, что если жители деревни тут замешаны, то каждый из них, все до единого.

— Расскажите, что вам удалось выяснить.

И он рассказал. По его словам, солдаты перерыли Кассера в поисках оружия, лошадей и одежды. Они допросили всех жителей и выяснили, чем занимался каждый в день гибели отца Августина. Он не отметил противоречий в их ответах.

— Мы ничего от них не добились. В тот день никто не замечал посторонних. Никто, кажется, не держит зла на Святую палату. И в ту ночь все были дома, и это наиболее существенно из всего узнанного мною.

— Почему?

— Потому что обнаружились другие куски тел. — Оказывается, пока сенешаль пребывал в Кассера, в стороне от деревни были сделаны две важные находки. Во-первых, высоко в горах пастух нашел изрубленную руку и принес ее в Кассера, решив отдать ее ближайшему кюре. Во-вторых, в одной деревне близ Разье нашли голову. Тамошний кюре слышал об убийстве в Кассера и потому поспешил отправить голову Этолю де Коза, а тот переправил ее Роже.

— Эти куски лежали далеко друг от друга, — указал сенешаль. — От места, где нашли руку, до Кассера целый день ходьбы. Так что если бы кто-нибудь из деревенских оставил ее там, то он не успел бы вернуться к ночи.

— Даже верхом?

— Ему в любом случае пришлось бы идти, потому что в Кассера нет никаких лошадей, отец Бернар.

— Ясно.

— Вот как? Жаль, что мне не ясно. Похоже, что убийцы разделились и пошли в разные стороны.

— Разбрасывая куски тел по пути.

— Вы что-нибудь понимаете?

— Боюсь, что ничего.

— По меньшей мере, теперь мы можем сказать, что их было не менее двух — или больше — и что они не из деревни. Я уверен, что они не из деревни. Умения, которые им понадобились, путь, который они проделали… нет. По-моему, это чужие.

Высказав свое мнение, Роже умолк. Некоторое время он сидел, хмуро разглядывая свои башмаки, очевидно задумавшись, а я тем временем размышлял над его доводами. Они представлялись мне убедительными.

Вдруг он снова заговорил.

— А вы знаете, сколько стоит нанять убийц? — резко спросил он, чем вызвал у меня невольную улыбку.

— Вы не поверите, ваша милость, но даже не догадываюсь.

— Ну… все зависит от того, что вам нужно. Пару бродяг можно было бы нанять почти даром, я полагаю. Но недавно мы судили двоих наемников, так им заплатили пятнадцать ливров. Пятнадцать! И это за двоих!

— А где крестьянин из Кассера взял бы пятнадцать ливров?

— Вот именно. Где? Допустим, вся сумма была двадцать ливров — это деньги, за которые в Кассера можно купить полдома. Я думаю, что даже Бруно Пелфору пришлось бы продать приличную часть своего скота, а он ведь там самый богатый. И кюре говорит, что все его стадо в сборе, более или менее.

— Значит, если только все они сложились.

— Или кто-нибудь вроде Этоля де Коза дал им денег.

— А вы так не считаете?

— Не вижу причины. Если верить отцу Полю.

— Я думаю, ему можно верить.

— Я тоже. Не было ли в Кассера еретиков последнее время?

Я покачал головой:

— У нас таких сведений не было.

— А в Разье?

— И в Разье.

— А что женщины, которые живут в форте? Отец Поль говорит, что инквизитор ездил туда с духовными наставлениями. Это правда?

Я заколебался, не зная что ответить. Я не ведал, правда это или нет. Видя мою растерянность, сенешаль состроил гримасу, еще более смутившую меня.

— Но не по сердечным же делам? — спросил он. — А то в Кассера болтают, будто было именно так.

— Ваша милость, разве такое могло быть?

— Я хочу знать, что вы об этом думаете.

— Я думаю, это маловероятно.

— Но возможно?

— Я думаю, это крайне маловероятно.

Произнося эти слова, я чувствовал, что их тон, равно как и мое лицо, обнаруживают преступную непочтительность, ибо они подразумевали, что человеку в возрасте отца Августина и с его внешностью следовало давным-давно отказаться от притязаний на муки любви. Однако, к моему удивлению, ответ сенешаля оказался не тем, какого я ожидал. Вместо того чтобы выказать понимание или, может быть, даже улыбнуться, он нахмурился и поскреб подбородок.

— Я бы с вами согласился, — сказал он, — если бы не видел тех женщин. У них были красные от слез глаза. Они без конца твердили о его доброте, и скромности, и мудрости. Это было весьма… — он осекся и затем все-таки улыбнулся, но будто через силу. — Видите ли, отец мой, если бы речь шла о вас, тогда бы я понял. Вы тот самый монах, о котором женщина могла бы проливать слезы.

— Ах! — Я конечно же рассмеялся, хотя должен признаться, я был польщен, прости меня, Господи! — Это похвала или обвинение?

— Вы знаете, что имею в виду. Вы умеете так разговаривать… о! — По-видимому, он чувствовал неловкость, обсуждая этот предмет, и засим отбросил его резким движением рук. — Вы знаете, о чем я. Но отец Августин был… монах от рождения.

— Монах от рождения?

— В его венах не текла кровь! Он был сух, как пыль! Господи, вы знаете о чем я, святой отец!

— Да, да, я понимаю. — Было не время дразнить его. — Значит, вы полагаете, что эти женщины были действительно к нему привязаны?

— Кто может сказать? Женские слезы… Но я также подумал, что если отец Августин расследовал их проступки, то у них была причина убить его.

— А средства?

— Может быть. А может быть, и нет. Они ведут скромную жизнь, но ведь чем-то они должны жить. Еще чем-то, кроме птицы и огорода.

— Да. Наверное, — сказал я, вспоминая письмо от Жака Фурнье. Оно лежало в соседней комнате, и я мог бы достать его, там и тогда, и представить для изучения сенешалю. Почему я не решился? Почему я до тех пор не отнес его настоятелю? Потому, наверное, что я опасался за репутацию отца Августина. Случись мне, при моем грядущем визите в Кассера, обнаружить, что он состоял в позорной связи с какой-то из этих женщин — связи, навлекшей на него ужасную гибель, тогда моим долгом было бы сокрыть от мира безнравственность его поведения. — К сожалению, он ничего там не расследовал, — заявил я. — Насколько мне известно, отец Августин пытался убедить их поступить в монастырь. Ради их собственной безопасности.

— Вот как?

— И если бы они хотели отвадить его, они могли бы сделать это, не разрубая его на куски.

— Это правда.

Тут мы оба замолчали, будто утомившись, и предались нашим мыслям. Мои мысли касались Бернара де Пибро и кипы неразобранных дел у меня на столе. Роже, очевидно, думал о епископских конюшнях, ибо через некоторое время он спросил:

— Вы случайно не говорили с конюшим епископа?

— Нет. А вы?

— Еще нет.

— Если мы выясним, кто знал о поездке отца Августина, кроме жителей Кассера…

— Да?

— И сопоставим их имена с именами тех, кто мог затаить на него обиду…

— Конечно. А вы могли бы разузнать насчет ваших погибших служащих: вдруг они рассказывали кому-нибудь о поездке?

— Как много работы нам предстоит! — вздохнул я. — Это может занять недели. Месяцы. И кончиться безрезультатно.

Сенешаль что-то буркнул.

— Если все судебные приставы, все управляющие имениями и замками в трех днях езды от Кассера получат мое предупреждение, мы, возможно, все-таки обнаружим свидетеля, который видел, как убегают злодеи, — проговорил он, широко зевая. — Они наверняка где-нибудь останавливались, чтобы смыть кровь, эти люди. Может, найдется какая-нибудь из украденных лошадей.

— Не исключено.

— Убийцы могли даже хвастать тем, что они сотворили. Так часто бывает.

— Дай-то Бог.

Снова чувство усталости опустилось на нас, словно туман. Было ясно, что надо заканчивать разговор, подниматься и переходить к делу. Но мы продолжали сидеть, а комната тем временем медленно наполнялась запахом конского пота. Я, помнится, разглядывал свои руки, в пятнах чернил и сургуча.

— Ну что ж, — наконец произнес, почти простонал Роже, будто это усилие стоило ему большого труда, — я полагаю, мне следует пойти и поговорить с конюшим. Выяснить, что вы хотели. И получить описание пропавших лошадей.

— Епископ весьма огорчен этой пропажей. — Жестоко было с моей стороны говорить так, но сенешаль услышал только слова, а не тон, которым я произнес их.

— Пять лошадей пропали? — спросил он. — Я бы и сам огорчился. Замена обойдется ему в целое состояние. Вы собираетесь заняться телами, отец мой?

— Разумеется, — заверил я его, поднимаясь вместе с ним.

Из-за закрытой двери доносилось шарканье, бормотанье, скрипы, которые означали, что бочонки с останками отца Августина и наших солдат перемещают в конюшни. Порой мне казалось, что слышится также и глухой плеск соленой воды о дерево. Я понял, что мне придется исследовать страшное содержимое этих бочонков в одиночку, чего я желал меньше всего.

— Ваша милость, — сказал я, придерживая Роже на пороге, — если вы не возражаете, мне бы хотелось как-нибудь в скором времени посетить Кассера.

Обращаясь к нему с этой просьбой, я стремился проявлять предельную деликатность, боясь, как бы не обидеть его недоверием к его методам:

— Понимаете, я лучше знаком с признаками, указывающими на присутствие ереси, и мог бы обнаружить улики, которых вы не заметили. Хотя и не по своей вине.

— Вы? — На лице сенешаля отразились изумление и тревога. Я полагаю, что это чудо — умение человека говорить без слов, ибо как золотые чаши, полные фимиама, суть молитвы святых, так и игра теней суть язык лица. — Вы хотите ехать? Это было бы большой глупостью!

— Но если бы меня сопровождали ваши люди…

— Отца Августина сопровождали. Посмотрите, что с ним сталось.

— Я мог бы удвоить охрану.

— Вы могли бы послать за ними. Это было бы менее опасно.

— Верно. — Эта мысль уже посещала меня. — Но тогда они испугаются. А я хочу, чтобы они видели во мне друга. Я хочу, чтобы они доверяли мне. Кроме того, тюрьма переполнена.

— Отец мой, на вашем месте я бы подумал дважды, — предостерег Роже. Захлопнув дверь, которая была уже открыта, он положил ладонь мне на руку, и на белой ткани осталось серое пятно. — Что будет с нами, если вас убьют?

Я попытался отшутиться:

— Раз я возьму ваших лошадей, ваша милость, мы по крайней мере будем уверены, что преступник не получает сведения из конюшни епископа.

Но пусть я держался беспечно, в глубине души я трусил. Ибо хотя разум говорил мне, что убийцы отца Августина находятся уже далеко-далеко отсюда, сердце мое полнилось безотчетным страхом, который я всячески старался подавлять.

К несчастью, как вы могли догадаться, первый взгляд на то, что осталось от отца Августина, послужил лишь пищей этому страху.

И я узнаю его

Амиель де Ветеравинеа — монастырский лекарь. Это маленький жилистый подвижный человек, имеющий привычку тараторить и проглатывать слова. Череп его безупречно гол, зато пышная растительность бровей густа и темна, точно северные леса. Я бы не сказал, что по характеру он участлив в той мере, какую мечтаешь найти у лекаря, однако он хорошо умеет распознавать болезни и составлять снадобья. Кроме того, он имеет глубокий научный интерес к искусству бальзамирования.

Это древнее искусство, посредством которого, с помощью особых трав и таинственных приемов, мертвую плоть оберегают от тлена, одно из тех, где знания мои ничтожны. Эта область никогда меня не привлекала. Для брата же Амиеля, наоборот, это источник наслаждения, подобного тому, какое богослов черпает в дебатах о сущности божества. Но интерес брата Амиеля отнюдь не чисто теоретический. По прочтении различных редких и древних текстов, среди коих есть и написанные еретиками, он обязательно применяет свою новоприобретенную мудрость к телам малых птиц и зверей.

Оттого я обратился к брату Амиелю, когда передо мной встала задача исследовать жалкие останки пяти убиенных мужей. В моем окружении более ни у кого не хватило бы духу рассмотреть каждую часть со скрупулезностью, потребной для опознания. Он скоро явился, неся несколько широких льняных полотен, и я сразу понял, что моя интуиция меня не подвела, ибо его глаза ярко горели, и сама походка выражала нетерпение. Войдя в конюшни, он расстелил на полу свои холсты, затем засучил рукава, как мог бы сделать человек в предвкушении вкусного угощения, чтобы не запачкать манжеты гусиным жиром.

Здесь я должен упомянуть, что конюшни и так имели несвежий вид и запах, поскольку два года назад Понс завел там свиней. Животные, однако, стали хиреть, да и запах вызывал возражения у нас, работавших этажом выше. И потому, зарезав своих драгоценных свиней в лохани, откуда должны были пить наши несуществующие лошади, Понс распрощался с мечтами о домашней ветчине, и с тех пор конюшни пустовали.

В сущности, они как нельзя лучше подходили для хранения разлагающихся человеческих останков.

— Ага! — воскликнул брат Амиель, извлекая разбухший сустав из первого бочонка. — Колено, судя по виду. Да, оно самое.

— Я…мм… извините меня, брат мой. — Зажав нос краем рясы, я трусливо засеменил к лестнице. Из конюшен существовало два выхода: через малую дверь вверху лестницы либо через двойные двери, открывавшиеся на улицу. Последние были всегда закрыты на засов изнутри. — Я вернусь, когда вы закончите исследование.

— Так, эта рука — не отца Августина. Я помню его руки, эта гораздо крупнее.

Я повернулся, чтобы уйти, но брат Амиель окликнул меня.

— Подождите! — сказал он. — Куда это вы?

— Я… я очень занят, брат Амиель.

— А вы знали этих убитых солдат? Вы должны были знать. Они здесь служили, верно?

— Да, я знал их, но близко знаком не был.

— А кто хорошо их знал? Мне нужна помощь, брат Бернар. Один я не могу сложить эти части.

— Почему? — К сожалению, смысл его слов дошел до меня не сразу. — Они что — такие тяжелые?

— Брат Бернар, их нужно опознать.

— Ах да, конечно, — поспешно согласился я, но одного взгляда на вздувшийся, черно-багровый предмет у него в руке было достаточно, чтобы ко мне вернулась способность соображать. — Брат мой, такая степень разложения конечно же не позволит нам… то есть… я сомневаюсь, что кто-либо сумеет опознать эти части, как бы хорошо они ни знали жертв.

— Чушь!

— Я вас уверяю.

— Волосы на этой руке черные, на ноге — седые. — Брат Амиель говорил снисходительно и немного раздраженно, как говорят с неразумным дитятей, но из-за охватившей меня дурноты я был не способен обидеться. — Всегда есть черты, которых разложение не затронуло.

— Да, но вы должны считаться с нашим естественным отвращением, — задыхаясь, сказал я, и одновременно с этим понимая, что брату Амиелю неведома такая вещь, как естественное отвращение. — Вид этих останков… они так сильно повлияют на людей…

— Значит, помощи не будет?

— Брат Амиель, вы не должны ее ожидать. Я вас просто предупреждаю, и все. — После этого предупреждения я поспешно удалился, чтобы отыскать вдову несчастного Жиро Гантье и наших солдат, которые подались бы на уговоры осмотреть то, что осталось от Жиро и других их товарищей.

Вернулся я вместе с Понсом. Из семерых оставшихся у нас на службе солдат четверо обещали спуститься по одному, поскольку они несли охрану, а трое спали дома после ночного дежурства. Я отправил нового посыльного, принятого на место Исарна, за Матеей Гантье. Одному Богу известно, как я не хотел искать ее помощи, но выбора у меня не было.

— Господи Иисусе! — хрипло воскликнул Понс, войдя в конюшни.

Пока меня не было, брат Амиель опорожнил бочонки и разложил их содержимое на своих холстинах. Я сразу заметил, что некоторые куски, собранные вместе, образуют нечто отдаленно напоминающее фигуру человека, с головами у верхнего края холста и ногами у нижнего.

Голов было только две.

— Здесь многого недостает, — заявил брат Амиель, не удостаивая нас взглядом. — Очень многого. Это затрудняет дело.

— О, Господи… — бормотал Понс, зажав рот ладонью. Он был бледен, как второй конь Апокалипсиса. Я сочувственно коснулся его руки.

— Может быть, вы попросите жену принести сюда трав? — предложил я. — Пахучих трав. Чтобы заглушить вонь.

— Да. Да. Сию минуту! — Тюремщик выскочил вон, и я остался на пороге один. Мне потребовалось некоторое время, чтобы собрать все свое мужество и подойти. Брат Амиель не обращал на меня никакого внимания, тщательно осматривая каждый из ужасных предметов при свете своей масляной лампы, пока я не опустился на корточки рядом с ним.

— Смотрите, я собрал, что осталось от отца Августина, — указал он. — Головы нет, но я весьма хорошо знаю его тело. Кисти его рук были до того скрючены артритом, что их не перепутаешь. Его ступни — тоже. Видите? Здесь только одна. Вот это, похоже, его лопатка. Помните, он сутулился… Искривление очень заметно. У него были тонкие и слабые руки.

Я отвернулся.

— С другими труднее. Конечно, есть две головы, и мы можем до некоторой степени различать густоту и цвет волос на теле. У отца Августина волосы седые, значит, можно все, что с седыми волосами, отложить в одну сторону. Также имеются черные и каштановые волосы, черные — густые и жесткие, тогда как каштановые вроде бы реже. Но присутствуют еще и густые каштановые волосы и три руки с черными волосами — следовательно, нужно учитывать еще и разницу между волосами, растущими на разных частях тела.

— Э-э… брат Амиель? Вы допускаете, что это было сделано при помощи топора?

— Я утверждаю, что это было сделано при помощи топора. Взгляните, как лихо разрублены хребты! Вряд ли такое можно сделать мечом.

— Значит, требуется обладать большой силой? Для этого?

Брат Амиель задумался.

— Требуется обладать большой силой для рубки дров, — наконец сказал он. — А я видел детей, рубивших дрова. И беременных женщин. Калек только не видел.

— Разумеется.

— «Славлю Тебя, потому что я дивно устроен, — пробормотал брат Амиель, — …и в книге Твоей записаны были все члены мои, для меня назначенные…»[48] Имей мы книгу Господа, брат Бернар, мы смогли бы опознать все до последнего куска.

— Несомненно.

— Боюсь, что их придется захоронить в одной могиле, — продолжал брат лекарь, — а если так, что же будет при Воскресении? Как брат Августин предстанет пред судом Божьим, когда его голова валяется где-то в горах?

— Да, верно, — пробормотал я, поднимая свою собственную голову, как будто его замечание рассекло владевшую мною дурноту подобно пронзительному удару колокола. Может быть, это и было причиной расчленения отца Августина? Может быть, его убийцы не хотели, чтобы он воскрес?

Не верилось, чтобы кто-нибудь питал к нему столь жгучую ненависть.

— Если бы их засолили по-сухому, было бы куда лучше, — продолжал сетовать брат Амиель. — Гнилое мясо плохо сохраняется в рассоле. Но смею предположить, что в Кассера не оказалось достаточно соли…

— Хм… Я могу сказать, чьи здесь головы, брат Амиель. — Я поймал себя на том, что рассматриваю их, и понял, что они различаются по бородам. — Это Жиро, а это Бертран.

— Да? Хорошо. А который из них был выше?

— Вот этого я не могу вам сказать.

— Слишком многого недостает. Здесь всего пять ступней.

К этому времени я начинал испытывать сильное головокружение от смрада, но я знал, что уйти мне нельзя, ну разве что моя помощь понадобится Матее. Это была маленькая хрупкая женщина, недавно переболевшая лихорадкой. Как я и опасался, с ней сделался бурный приступ горя, когда она увидала голову мужа, и ее пришлось выносить вон. Что же до солдат, то от них тоже было мало проку: одного вырвало прямо на лестнице, хотя потом он утверждал, будто отравился несвежим яйцом, а остальные, видимо, от природы были ненаблюдательны и на все вопросы брата Амиеля только таращили глаза и глухо молили о пощаде.

Но при всем при этом, лекарь добился определенных успехов в исполнении порученной ему задачи. К вечерней службе он распределил останки по четырем группам: в одной были собраны части отца Августина, в другой — Жиро Гантье, третью составляли «части с черными волосами», которых набралось на удивление много, и еще одна, куда отошла голова Бертрана Борреля вместе с разнообразными кусками (в большинстве своем безволосыми), не поддающимися опознанию. Каждый из этих наборов завернули в отдельный холст и отправили в обитель, так что на месте остались только бочонки для соления.

Я распорядился не трогать их, пока я не узнаю, желают ли владельцы вернуть их себе, либо их можно уничтожить. Я представить себе не мог, чтобы кто-нибудь захотел иметь такое дома, но требовалось соблюсти права собственников. Было бы легко это сделать при поездке в Кассера, трудно было лишь удержать такую мелочь в памяти. Я весьма сомневался, что крестьяне ожидают возвращения своих бочек.

Готовясь к поездке, я договорился о выделении мне в охрану двенадцати вооруженных солдат из городского гарнизона. Сенешаль даже одолжил мне своего боевого скакуна — огромную вороную лошадь по кличке Звезда, которая показалась мне существом устрашающей отваги, превосходящим размерами слона, силой — быка и быстротой — тигра. Но, прежде чем приступить к описанию событий и итогов поездки, я хочу привести два соображения, что появились у меня за три предшествующих ей дня. Первое дополняло мою версию о расчленении отца Августина, второе представляло собой совершенно новую версию и поразило меня как молния однажды ночью, когда я лежал в постели. Оба достойны внимания, поскольку они повлияли на мое понимание случившегося.

Я начну с первого, которое возникло у меня во время беседы с епископом. И снова я пропустил важное effictio, забыв о епископе, который, благодаря одному своему положению, давным-давно должен был лично появиться в моей повести. Но, может быть, вы знакомы с ним? Если нет, позвольте мне представить вам Ансельма де Вийелонга, некогда цистерцианского аббата, а ныне прелата, имеющего за плечами по меньшей мере сорок лет безупречной карьеры, искушенного в искусстве поэзии и охоты, наперсника нескольких важных сеньоров и сеньор (в особенности сеньор), мужа, чьи сердце и душа принадлежат не низменным заботам местной политики, а гораздо более возвышенным сферам дипломатии герцогов и королей. Епископ Ансельм направляет духовную жизнь стада своего с вежливым и рассеянным безучастием, позволяя знающим свое дело чиновникам делать то, что они сочтут нужным. Он посвящает много времени своей переписке, и, может быть, однажды его изберут Папой. С виду он ни толст и ни худ, ни высок и ни низок; он красиво одевается и ценит изысканные блюда; у него приятная добрая улыбка, превосходные зубы и гладкое, круглое лицо с ровным румянцем.

Имея толстые и короткопалые руки, он тем не менее привлекает к ним внимание при помощи массы завидных бриллиантов. Клянусь, отыскать среди них епископский перстень для поцелуя стоит немалого труда. Случись вам заметить сию пышность вслух, он в щедрых подробностях расскажет вам историю каждого предмета, упомянув его цену, бывших владельцев и путь, которым он попал к нему, — обычно это подарок. Бедный ненавидим бывает даже близким своим, а у богатого много друзей[49]. У епископа Ансельма друзей легион, и прирастает их число каждый день; но немногие из них, однако, живут в нашей местности. Наверное, жители Лазе устали от попыток заинтересовать его.

К примеру, нам с сенешалем пришлось долго обсуждать различные особенности и привычки пропавших лошадей епископа Ансельма, прежде чем мы смогли направить наш разговор в более плодотворное русло. Мы, как сейчас помню, сидели в его приемной на алых подушках, на резных стульях, и даже Роже Дескалькан, слушая о поджилках и костном шпате, потерял терпение задолго до того, как епископ исчерпал свой интерес к таинствам разведения лошадей. Я всегда задавался вопросом: неужели епископ наводит скуку только на своих подчиненных, а равные ему, как-то граф де Фуа и архиепископ Нарбонны также почитают лошадей и драгоценности предметами первостепенной важности? Так или иначе, я помню, что подробно описывал епископу Ансельму состояние погибших, а он сидел со страдальческим видом, но скорее так, будто бы страдал от оскомины, а не оттого, что сердце его удручают грехи людские. И я говорил, что многие члены отца Августина до сих пор не нашли, хотя у одной деревни близ побережья обнаружили чью-то голову (заодно с одной из пропавших лошадей епископа). Голова сейчас на пути в Лазе; даст Бог, брат Амиель установит, что она принадлежит отцу Августину.

— Брат Амиель говорит, что есть недостающие части, — объяснял я. — Он говорит, что из имеющегося он не смог бы составить четырех тел, не говоря уже о пяти.

— Помилуй нас Боже!

— Кто бы это ни сделал, он был очень зол, — перебил сенешаль. — Отец Бернар полагает, что дело касается Воскресения.

— Воскресения? — переспросил епископ. — Почему?

Я принужден был снова разъяснять свою версию, и сделал это без охоты, ибо сомневался в ней. Епископ покачал головой.

— Сыны мужей! Доколе слава моя будет в поругании?[50] — воскликнул он. — Как чудовищно — лишать душу спасения! Это, без всякого сомнения, работа еретиков!

— Ээ… нет, ваше преосвященство, — сказал я, уяснив вдруг полный смысл того, что я предлагал. — По сути, катары не верят в телесное Воскресение.

— Да?

— Иное дело вальденсы, — продолжал я, — но я никогда не встречал вальденсов. Я только читал о них.

Епископ устало отмахнулся.

— Всё происки злых сил, — сказал он. — И вы говорите, что нашедший мою лошадь либо лошадь, похожую на мою, вы говорите, он монах?

— Да, ваше преосвященство, францисканец.

— Человек порядочный?

— Кажется, так. Он утверждает, что она забрела на монастырское пастбище. Мы, разумеется, послали за ним.

— И он прибудет вместе с лошадью?

— Я думаю, он приедет верхом на ней.

— Вот как? — Епископ прищелкнул языком. — Как неприятно. Многие францисканцы сидят в седле точно мешки с брюквой. Это оттого, что они везде ходят пешком.

Ясно было, что беседа снова возвращается к конским делам, и сенешаль поторопился вмешаться:

— Ваше преосвященство, мы расспрашивали конюшего, — сказал он. — Похоже, что только четыре человека знали о поездке отца Августина в Кассера: ваш конюший, двое конюхов и вы сами, конечно. Конюший упомянул об этом в разговоре с одним каноником. Вы никому об этом не говорили? Совсем никому?

Но епископ не слышал — обеспокоенный, наверное, судьбой лошади под седлом францисканца.

— О чем? — спросил он.

— О поездке отца Августина в Кассера, ваше преосвященство.

— Я понятия не имел, что он едет в Кассера.

— Значит, у вас не спросили позволения взять лошадей?

— Ах, лошадей. Да, конечно.

Вот так мы и шли вперед, как будто пробираясь через трясину, и тщетны были наши старания. Однако в ту ночь, когда я вспоминал наш разговор, мои мысли сосредоточились на одной из сказанных мной фраз, а именно: «Он говорит, что из имеющегося он не смог бы сложить и четырех тел, не говоря уж о пяти». Это было весьма жесткое высказывание, хотя и точно описывающее трудности брата Амиеля. Его полное — то есть буквальное — значение укрывалось от меня вплоть до того момента. Я помню, что внезапно глаза мои открылись и я с бьющимся сердцем уставился в темноту.

Брат Амиель не мог сложить пяти тел. Следовательно, можно допустить, что присутствовали только четыре.

Мои мысли, споткнувшись об эту догадку, надолго застыли на месте; затем, словно встрепенувшись, понеслись с быстротой молнии. Наверное, в качестве лучшей translatio[51] сюда подошло бы сравнение с мышью, которую застигли в амбаре: сначала она цепенеет от ужаса; затем в страхе обращается в бегство. Мои мысли летели все дальше и дальше, подобно напуганной мыши, и я задавал себе вопрос за вопросом. Возможно ли это, что убитых было только четверо? А пятый был похищен либо, что более вероятно, он был изменником? Не для того ли растерзали и рассеяли тела, чтобы замаскировать его отсутствие? И не затем ли сняли с убитых одежду, чтобы уверить нас в этом обмане?

Я сознавал, что моя новая теория основывается на обстоятельствах резни, которые сами пока оставались для нас загадкой. Какое-то странное сочетание жестокости и скрупулезности, с которой расчленили тела. Исчезновение одежды. Осведомитель, сообщивший о поездке отца Августина в Кассера. В конце концов, кому, как не стражам, лучше всех известно о передвижениях того, кого они сторожат?

Солдаты всегда получали инструкции накануне вечером перед отъездом. Следовательно, у предателя было достаточно времени, чтобы уведомить своих сообщников-бандитов, которые, в свою очередь, тотчас пустились в путь (и провели ночь в дороге) или дождались рассвета. Во втором случае они могли даже следовать за отцом Августином на почтительном расстоянии, зная, что успеют подготовить засаду, пока он будет в форте.

А потом? А потом, на обратной дороге, отец Августин был препровожден в лапы смерти ближним своим. Затем этот злодейский притворщик бежал, ища пристанища в чужой земле. Интересно, кто заплатил ему за предательство, ибо он не мог бы нанять шайку на свое солдатское жалование. Я также спрашивал себя, где он сейчас, если он жив, потому как вы должны понимать, что теория оставалась теорией. У меня не было никаких доказательств, и я не мог быть уверен, что мои подозрения подтвердятся.

Но если бы они подтвердились, то тогда установить личность предателя было бы просто, при том условии, что голова, находящаяся на пути к Лазе, не принадлежит отцу Августину. В противном случае мы бы имели двоих преступников на выбор: Жордана Сикра и Морана д\'Альзена. Засыпая, я дал себе клятву разузнать, что за люди эти двое.

Еще я поклялся держать свои подозрения при себе, пока у меня не будет более достоверных улик. Я вовсе не стремился поскорее объявить, что один из палачей отца Августина был вскормлен Святой палатой. Подобные заявления трудно бывает взять назад, если впоследствии выясняется, что произошла ошибка, — наверное потому, что очень многие хотят им верить.



Существует знаменитое изречение, которое, по словам некоего грека, было начертано на треножнике Аполлона: «Познай самого себя и узри, каков ты есть». Нет ничего чище этого умения в натуре человека, ничего ценнее и ничего, в конечном счете, совершеннее. Благодаря этому своему умению человек по исключительному праву стоит выше других созданий, наделенных чувствами.

Пытаясь узреть себя таким, каков я есть, я увидал, что я презрел смирение в своем самонадеянном упрямстве, что я попрал заповеди Господни, я уверовал, что смогу посетить Кассера, — место, где кроется опасность, избежав всякого урона. Меня отговаривал сенешаль, отговаривали Раймон Донат и Дюран Фогассе, отговаривал настоятель Гуг. Но вместо того, чтобы с готовностью покориться старшему моему (подобно Господу нашему, о котором апостол говорит: «Смирил Себя, быв послушным даже до смерти»[52]), я пренебрег всеми мольбами с дерзостью, достойной порицания, настырно держась своей цели и оттого навлекая на себя наказание, которое мне полагалось, — ибо в Священном Писании сказано, чтобы мы не потакали нашим прихотям.

Я опущу описание пути, которое не играет здесь роли; скажу лишь, что мой проезд не прошел незамеченным и бурно обсуждался, благодаря числу моих стражей. Я и в самом деле ощущал себя не то королем, не то епископом — в окружении моих двенадцати спутников, вооруженных до зубов. В большинстве своем это были люди простые, грубых манер и говорящие грубым языком. Я чувствовал, что некоторые из них были не рады этой поездке, более по причине моего присутствия, чем опасности, которой они подвергались: вначале я заподозрил, что их нелюбовь к Святой палате была тому виной, но постепенно начал понимать, что им становилось не по себе вблизи любого человека с тонзурой. Оказалось, что они не слишком привычны к молитвам и богослужениям. Они знали «Отче наш» и заповеди и посещали церковь по праздникам, а некоторые даже признались, что у них есть особо любимые святые (главным образом воины, такие, как святой Георгий и святой Маврикий). Однако в большинстве своем они, кажется, воспринимали Церковь как сурового родителя, вечно выговаривающего им за их грехи, богатого, точно царь Соломон, но скупого; в общем — обычные взгляды людей, чей образ жизни не слишком способствует духовным исканиям и прозрениям. Они не еретики, эти люди, ибо веруют в то, во что учит веровать Церковь; однако они тот материал, из которого часто выходят еретики. Как напоминает нам святой Бернард Клервоский, раб и наемник имеют свой закон, и это не закон Божий.

Я должен добавить, что узнал все это не путем строгого допроса, что подтвердило бы их худшие опасения насчет Святой палаты, но лишь похвалив вид и устройство их оружия. Нет ничего дороже сердцу солдата, чем его меч, или булава, или копье. Показав, как я восхищен этими зловещими предметами, я расположил к себе их владельцев, а после пары ласковых замечаний в адрес епископа (да простит меня Бог, но в Лазе его презирают как никого) я еще больше им полюбился.

Подъезжая к Кассера, наш отряд пребывал в духе приятного взаимопонимания, хотя мы все устали и нуждались в отдыхе. Один солдат, осмелев, решился даже поздравить меня с тем, что я «вовсе не похож на монаха», я частенько слышу это от братьев, но в виде обвинения.

Кассера — деревня, окруженная стеной, поскольку поблизости нет замка, где крестьяне могли бы укрыться в случае опасности. (Форт — это просто укрепленная ферма, значительно более поздней постройки.) К счастью, ландшафт позволяет домам располагаться вокруг стоящей посередине церкви; имей местность больший наклон, это было бы невозможно. Под защитой стен находятся два колодца, несколько огородов и гумён, две дюжины фруктовых деревьев и пара амбаров. В деревне крепко пахнет навозом. Конечно же мой приезд приветствовали с изумлением и с некоторым страхом, пока я не объяснил людям, что мой многочисленный эскорт не угрожает им, но сопровождает меня на случай, если они станут угрожать мне. Многие засмеялись, услышав это, но другие были возмущены. Они принялись с горячностью уверять меня, что непричастны к убийству отца Августина.

Отец Поль, кажется, остался доволен тем, что меня так хорошо охраняют. В отличие от многих других кюре, также живущих в глуши и почитающих себя, вдали от епископского надзора, за королей, — он добрый и смиренный слуга Божий, может быть, несколько робкий и излишне послушный желаниям местного богача Бруно Пелфора, но в общем надежный и честный кюре. Он объявил, что будет счастлив предоставить мне ночлег, извиняясь за обстановку своего жилища, которую он называл «весьма простой». Я, конечно, похвалил его за это, и мы поговорили о достоинствах бедности, не слишком увлекаясь, дабы не переусердствовать в похвалах ей, ибо мы как-никак были не францисканцы.

Затем я сказал ему, что хочу до захода солнца посетить форт. Он предложил сопровождать меня, чтобы указать место, где произошло убийство, и я с готовностью принял его предложение. Дабы он не отставал от нас, я распорядился, чтобы кто-нибудь из моих стражей уступил свою лошадь кюре, а сам остался в деревне до нашего возвращения. Не успел я договорить, как всадник по правую руку от меня соскочил с седла. Позднее я подумал, что этому, вероятно, способствовал избыток красивых девушек в Кассера. После недолгой предотъездной суматохи, которую я не стану живописать, мы тронулись в путь, пока солнце на западе стояло еще высоко. Таинственным образом, во время нашей стоянки в Кассера, многие солдаты разжились хлебом и солониной, коими щедро одаряли тех, кто был не столь проворен и удачлив. Я невольно представил себе, что еще они смогут получить ночью в амбаре Бруно Пелфора.

Я уже описывал тропу, ведущую в форт. И каменистые рытвины, и нависающая листва казались мне зловещими, таящими угрозу, хотя я понимал, что чувства мои вызваны знанием о том, чему они стали молчаливыми свидетелями. Было очень тепло; в тяжелом тусклом небе не было ни облачка; птицы умолкли. Жужжали насекомые, скрипела кожа. Время от времени кто-нибудь из солдат сплевывал или рыгал. Никто не имел особого желания разговаривать: трудность подъема требовала сосредоточенности.

Я без подсказки узнал место смерти отца Августина, когда мы его достигли, потому что кровь была все еще видна. Множество темных пятен до сих пор отчетливо проступали из-под пыли и сухих листьев благодаря не столько своему цвету, сколько очертаниям: капли и мазки, лужи, брызги и струи. От вида этих следов и слабого, но явственно различимого запаха разложения приуныл даже мой кортеж. Я спешился и прочитал молитвы; отец Поль последовал моему примеру. Остальные остались сидеть верхом, неся дозор. Однако наши страхи оказались напрасны — никто на нас не напал по дороге к форту. Никто даже не появился из леса, чтобы поглазеть на нас или поприветствовать нас. Похоже, мы были совершенно одни.

Форт показался внезапно, поскольку, чтобы достигнуть его, приходится подниматься по склону крутого холма, срезанного поверху и образующего треугольное плато. И на этом плато, в окружении высоких вершин, расположен форт. Он стоит посреди заросшего пастбища, довольно далеко от края площадки, где кончается тропа. И потому сокрыт от глаз путника, пока тот не заберется наверх.

Тогда взгляду его предстают развалины каменной стены вдалеке, с зияющим проломом на месте ворот. Внутри находится нечто вроде двора, который окружает не укрепленную башню, но очень большой и запущенный дом. Хотя кровля почти везде обвалилась, в подтверждение того, что дом обитаем, в небо над ним поднимался дымок. Человеческое присутствие выдавали и куры, бродившие по разбитому двору, и одежда, развешанная на низкой стене, которая, вероятно, когда-то принадлежала амбару — прежде чем он развалился. Остатки других построек все еще были видны у наружной стены. Без сомнения, эта ферма некогда была богатым и процветающим хозяйством.

Что она представляла собой на тот момент, я затруднился определить с первого взгляда. Несмотря на признаки обнищания, она не имела позорного облика приюта прокаженных или пастушьей хижины. Одного взгляда было достаточно, чтобы заметить, что кто-то метет двор вокруг дома и усердно возделывает сад, растущий у южной стены. Куры были откормленные. Вокруг не было ни старых костей, ни ореховой скорлупы под ногами, ни запаха нечистот. Более того, воздух был наполнен ароматом разнообразных трав, разложенных сушиться на солнце. Он благоухал той непостижимой, почти ликующей свежестью, которая, кажется, происходит от близости гор.

Я как раз отмечал все это, когда из дома вышла женщина, очевидно привлеченная производимым нами шумом. Не желая испугать ее, я спешился поодаль и направился к ней пешком, в сопровождении отца Поля. Я сразу догадался, что это не та молодая женщина, о которой говорилось в письме отца Августина. Она, вероятно, была почти моей ровесницей — и особой весьма миловидной, быть может, даже самой привлекательной из тех матрон, что я встречал за многие годы, хотя ее никак нельзя было назвать красавицей. В ее густых черных волосах блестела седина, у нее была высокая прямая и внушительная фигура, тонкие черты удлиненного лица и спокойный, но критический взгляд (пред коим не оправдается ни один из живущих[53]). Только кожа ее была воистину прекрасна, белая, точно небесные одежды мучеников. Ее опрятность, уверенная грация ее позы и даже ее прическа — все это преображало действительность, так что там, где я ранее приметил грязь и запустение, теперь я видел величественный горный пейзаж, ухоженные овощные гряды, красочный узор искусного плетения — на одеяле, расстеленном под упомянутыми мной травами. И хотя она казалась чужой в этом месте, само ее присутствие возвышало и облагораживало его, так что предметы вокруг смотрелись по-иному, изменялись, как изменяются в наших глазах лоскут или щепка от прикосновения святого. Нет, нельзя сказать, что в этой женщине было что-то от святой, — совсем наоборот! Я просто хочу передать впечатление, которое на меня произвела ее внешность и то, что она родилась и воспитывалась среди людей, привыкших к роскоши и красивым вещам.

И несмотря на это, она была одета очень скромно и руки ее были выпачканы грязью.

— Отец Поль! — воскликнула она и затем с поклоном обернулась ко мне. Кюре начертал крест в воздухе поверх ее головы, благословляя ее.

— Иоанна, — сказал он, — это отец Бернар Пейр из Лазе.

— Добро пожаловать, отец мой.

— Он хочет побеседовать с тобой об отце Августине.

— Да, я понимаю. — У вдовы, ибо это была она, был очень приятный, мягкий мелодичный голос, странно контрастировавший с прямотой ее взгляда. Голос монахини и глаза судьи. — Пойдемте.

— Как Виталия? — поинтересовался отец Поль, пока мы шли к дому. — Ей не лучше?

— Совсем не лучше.

— Значит, мы должны молиться, много молиться.

— Да, отец Поль, я молюсь. Входите, пожалуйста.

В дверях с северной стороны дома она отдернула занавеску и посторонилась, пропуская нас вперед. Признаться, я нарочно слегка задержался, из-за промелькнувшей у меня мысли, что за дверью может поджидать меня притаившийся убийца. Однако отец Поль не имел подобных страхов, оттого, наверное, что все в его приходе ему было хорошо знакомо. Он решительно направился в дом и, переступив порог, поприветствовал невидимого хозяина — все сошло тихо и мирно.

Тогда и я последовал за ним, подгоняемый присутствием вдовы.

— Виталия, я привел друга отца Августина повидать тебя, — говорил отец Поль. В тусклом свете я различал низкую кровать или лежанку, над которой склонился кюре, и на ней — сухую и скрюченную фигуру старухи. В дальнем углу комнаты, которая оказалась довольно просторной, стояла жаровня. Поскольку очага не было видно, я догадался, что кухней в доме не пользуются, а здесь ранее находилась спальня или кладовая.

Едва ли в комнате имелась какая-то мебель — только старухина кровать, стол, сооруженный из двери, источенной червем, и двух обтесанных камней, да несколько скамей той же конструкции. Но я заметил много кухонной утвари, которая была, насколько я мог судить, хорошей выделки, так же как постельное белье, посуда для хранения припасов и сама жаровня. Еще я заметил книгу. Она находилась на кухонном столе, словно чашка или кусок сыру, и неодолимо притягивала меня к себе. Большинство моих знакомых доминиканцев не способны равнодушно пройти мимо книги, а вы не отмечали этого?

Украдкой взяв книгу, я стал ее рассматривать и с удивлением обнаружил, что это труд аббатисы Хильдегард из Бингена в переводе на местное наречие. Я сразу узнал этот текст — переписанный небрежной рукой, неполный, без названия, потому что знал труды Хильдегард. Слова, которые я прочитал, нельзя было спутать ни с какими другими: «Видения, посетившие меня ни во сне, ни в безумии, бывшие ни в моих плотских глазах, ни в ушах и ни в местах скрытных; но, будучи в духе бодром и бдительном, глазами души и ушами ее, я приняла их открыто и согласно воле Господа». Отвратительный перевод!

— Чья это книга? — спросил я.

— Это книга Алкеи, — отвечала вдова с улыбкой. — Алкея умеет читать.

— Вот оно что. — Я почему-то предполагал, что это она знает грамоту. — И где Алкея?

— Алкея с моей дочерью, собирает хворост.

Я был разочарован, ибо хотел увидеть дочь, которая, по моим предположениям, и была той самой молодой особой из письма отца Августина. Но и мать сможет рассказать мне хоть что-то.

Итак, я выразил желание поговорить с ней наедине, чтобы обсудить вопросы, касающиеся отца Августина и его смерти.

— Мы можем поговорить в спальне, — ответила она. — Идемте сюда.

— А я останусь с Виталией, — предложил отец Поль. — Мы помолимся Господу в милосердии Его. Хочешь, Виталия?

Согласилась ли Виталия или нет, кивнула или покачала головой, я никогда не узнаю, потому что я оказался в спальне ранее, чем кюре успел закончить. Очевидно, что прежде эта комната могла похвастаться навесными дверьми и ставнями, но все следы их давно исчезли; пустые проемы скрывались теперь за отрезами дешевой ткани, прибитыми к деревянным перемычкам. В комнате находились три убогих ложа из соломы и один резной и расписной сундук для приданого, редкой красоты. Я с любопытством его рассматривал.

— Это мой, — объяснила вдова. — Я привезла его сюда.

— Он очень красивый.

— Его сделали в Агде. Где я родилась.

— Значит, вы прибыли сюда из Агда?

— Из Монпелье.

— Да? Я изучал богословие в Монпелье.

— Я знаю. — В ответ на мой удивленный взгляд она добавила: — Отец Августин рассказывал мне.

Я взглянул на нее внимательнее. Она стояла, сложив руки на поясе, и наблюдала за мной с интересом и без тени страха. Ее поведение озадачивало меня. Это было так непохоже на то, как ведут себя женщины, столкнувшись с представителем Святой палаты, и при этом без всякого намека на дерзость или враждебность.

— Дочь моя, — сказал я, — отец Августин посещал вас здесь много раз, и я уверен, что вы о многом переговорили. Но с какой целью он к вам приезжал? Ведь за духовным наставлением вы могли обратиться к отцу Полю?

Вдова вначале, кажется, задумалась, а потом ответила:

— Отец Поль очень занят.

— Но не более, чем был занят отец Августин.

— Верно, — согласилась она. — Но отец Поль не сведущ в законах.

— В законах?

— Я веду имущественный спор. Отец Августин помогал мне советом.

Она говорила с большой осторожностью и явно лукавила, но я, как всегда в подобных случаях, всем видом выказывал ей свое расположение.

— Какого рода этот имущественный спор? — спросил я.

— Ах, отец мой, мне неловко отнимать у вас время.

— И все же вы охотно отнимали время у отца Августина.

— Только потому, что он не был так вежлив в обращении, как вы, отец мой.

Улыбка, с которой она произнесла эти слова, слегка меня смутила, потому что она не вязалась с ярким блеском ее глаз. На устах ее было притворство, а в глазах — вызов.

Я задумался над этим любопытным сочетанием.

— Я могу быть груб, как любой другой мужчина, — ответил я спокойно, но с подчеркнутой напористостью. И дабы показать, что меня не так-то просто сбить с толку, я добавил: — Расскажите мне, что это за имущественный спор.

— Ах, грустная история.

— В каком смысле?

— Она лишила меня сна.

— По какой причине?

— Потому что все так безнадежно и запутанно.

— Возможно, я мог бы помочь?