— Эй! — крикнул какой-то пацан. У него был голос вроде «эй-мистер-подбросьте-ка-мне-мяч».

«Отвали, сегодня я играю роль беглеца», — думал я.

— Мужик. Ну так что? — Голос приближался. Но я так и не поднял глаз.

— Вот урод.

Я уже начал двигать ногой, чтобы ударить по мячу, но, прежде чем я успел это сделать, я увидел, как кроссовка Полы поддела мяч и послала его куда-то за пределы моего поля зрения.

— Да ладно, — извинился подросток.

Пола шла дальше, а я следовал за ней. Через секунду мы уже были у ее машины.

Это был «форд», базовая модель, но новый. Я пытался выглядеть беззаботно, когда садился на переднее сиденье, но все тело чертовски болело.

Пола показала на радио:

— Хочешь послушать новости?

— Нет.

Она выехала с парковки «Таверна на зелени» и проехала мимо двух полицейских машин. Я пригнулся.

Пола нажала на кнопку.

— Лучше послушай это разок, — сказала она. — А потом сразу забудь.

Я даже не сразу узнал свое имя: журналист произнес его скороговоркой. Он утверждал, что я нахожусь в розыске, что я могу быть опасен, что я замешан в подозрительной смерти важного юриста из Великобритании в отеле «Плаза», что меня разыскивают в связи с убийством двух человек в Индии и пожаром. Но самое неприятное заключалось в том, что я был звездой «Крушения на шоссе Рузвельта». Со своей первой леди Кэрол Амен.

Пола кивнула головой на заднее сиденье:

— Там подборка газет под одеялом.

Я ударил кулаком по радио, чтобы выбить свое имя с волн эфира.

— Они могут остаться там, где и лежат, — сжато сказал я.

— Спасибо, приятель. Они стоили мне три бакса.

Я улыбнулся:

— Запиши на мой счет.

Я посмотрел в окно, чтобы понять, куда мы ехали.

— Куда мы направляемся?

— Восточный Рокавей.

Я слышал об этом районе, но, прожив пять лет в Нью-Йорке, я ни разу не побывал в нем.

— Где это? — спросил я.

— Южное побережье Лонг-Айленда.

— Я думал, что ты живешь в Бруклине. — Пола всегда жаловалась на дорогу в офис. Практически каждый день она мучила меня новым эпизодом, прежде чем перейти к разбору корреспонденции.

— Я хотела, чтобы люди так думали. — Мы проехали по Пятой авеню мимо центра Рокфеллера. Я представлял себе, что когда-нибудь я снова буду свободно бродить здесь. Интересно, произойдет ли это на самом деле, а если произойдет, то будет ли у меня в кошельке хотя бы пара долларов?

— Почему ты хотела, чтобы все так думали? — спросил я.

Пола напряглась.

— Из-за Джима Макинтайра, вот почему. Чем лучше хранишь секреты, тем меньше тебя донимают. По крайней мере так я живу последние семь лет.

— Прости, — сказал я. — Я должен был догадаться.

— Дом в Рокавее принадлежит мне, никакого займа, — продолжала она. — Я заплатила за него из семидесяти тысяч долларов, которые я получила от «Шустер Маннхайм», плюс страховка Дага. А в Бруклине я снимаю небольшой домик. Так, для встреч. Я езжу туда, чтобы забрать почту. Мои звонки автоматически переадресуются в Рокавей.

Очень хорошо продумано. Должно быть, Макинтайр слишком сильно напугал ее.

— Боже, парик. — Я абсолютно забыл о нем, слушая Полу.

— Под одеялом, вместе с газетами, — сказал она.

Я покопался в пластиковом пакете и вытащил оттуда коричневый ком волос. Он был странный на ощупь. И на запах тоже.

У меня ушло немало времени, чтобы понять, где был перед, а где зад. Разобравшись, я начал натягивать его на голову.

— Ну как тебе? — спросил я, поворачиваясь к Поле.

Она смотрела на дорогу и ничего мне не ответила.

Волосы на парике были темнее и длиннее, чем мои настоящие, но он подходил к моему лицу. По-моему, он неплохо смотрелся.

— По крайней мере ты не выглядишь, как парень, которого только что взорвали, — сказала Пола.

Мы молчали, пока не проехали туннель Мидтаун и не выехали в район Квинз.

— У тебя есть план? — спросила Пола.

— Я нашел Кэрол, — ответил я. — Теперь мне надо навестить Конрада Карлштайна. — Это прозвучало хорошо, решительно.

— Кто он?

А действительно, кто он? От моей решительности не осталось и следа.

Мы удалялись от 495-й дороги и направлялись на восток к аллее Гранд Централ. Один знак за другим указывал на аэропорт Кеннеди. Сейчас я уже не мог сесть на любой самолет и улететь куда-то. Но мой взгляд задерживался на каждом взлетающем аэробусе и на каждом рекламном постере, приглашавшем посетить разные страны.

— Не думай об этом, милый, — сказала Пола. — Ты даже не успеешь выйти с парковки.

— Я знаю.

— А что произошло в Индии? Я слышала, что ты стрелял и горел? Боже, Фин, во что ты там ввязался? Девушке вообще можно находиться рядом с тобой?

Я рассказал об основных событиях, которые произошли в последние несколько дней.

— Мы сначала разберемся с проблемами в Штатах, — сказал я. — После этого я расширю сеть.

— Это не план, а письмо Санта Клаусу. — Пола помолчала немного. — Ты же никого не убил? — наконец спросила она.

Я вспомнил, как голова Кетана стучала по каменной плите. Нет… его убил героин.

— Конечно же нет, — сказал я.

— Если они убили твою мать, я не буду винить тебя, — добавила Пола.

По сотовому я позвонил Пабло.

Поколебавшись немного, я назвал секретарю свое имя. Я почувствовал содрогание на другом конце провода, когда она сказала мне, что мистер Точера на совещании, но она посмотрит, вернулся ли он. Мое имя было в сфере интересов.

— Привет, — это был привет, сказанный самым низким голосом, который я когда-либо слышал.

— Я звоню не для того, чтобы испортить твою карьеру, — сказал я.

— Ты пропустил утром встречу с детективом Манелли. — В голосе Пабло чувствовался страх и еще что-то, может, сострадание, о котором говорил Терри.

— Терри переезжает, ты знаешь? — спросил я.

— Ага. Но я думаю, для него это не составляет больших проблем. У него нет ни жены, ни большого дома, который надо содержать, поэтому он может кричать «вперед, в дорогу» в любой момент.

— Существует один клуб, Пабло, клуб «Близнецы». Макинтайр, Мэндип, Аскари — это индийский юрист — и брат Джей Джея, кто-то, кого зовут Конрад Карлштайн, — члены этого клуба. Они ответственны за смерть моих родителей и индийского клерка. Они отмывают деньги для индийцев-эмигрантов в огромных количествах. И…

— Доказательства?

Договоры, к которым у меня не было доступа. Что у меня было? Помятая книжка, и пока еще ничего не значащее письмо, и трупы, два из которых мне подбросили под дверь.

— Пока не много, — признался я. — Но это пока.

— Послушай, Фин. У нас уже набралось достаточно доказательств по одному делу. Детектив Манелли готовится засудить тебя на полную катушку. То, что ты не появился сегодня утром, разозлило его, а новость о том, что тебя видели в отеле «Плаза», вообще снесла у него крышу. А еще Макинтайр (мой босс, если ты забыл об этом) давно хочет поговорить со мной о чем-то.

— И?

— Он говорит, что Джей Джей Карлсон не оставил после себя ничего, что он был нищим и тогда, когда был жив. Он даже не владел своим собственным костюмом. Поэтому каким образом он купил машину за миллион долларов?

— Ты прекрасно знаешь, что доступ к счетам так же открыт, как и владение ими. И он во много раз лучше умел работать со счетами, чем я. Я не понимаю, к чему ты клонишь.

Пабло вздохнул, и этот вздох звучал как предсмертный.

— Боже, Фин, — наконец сказал он, — завтра вечером около пяти часов большие люди собираются на короткое совещание, чтобы закончить со слиянием и дать пресс-релиз. В этом релизе будут объявлены новые партнеры и, несмотря ни на что, у меня есть шанс попасть в этот список.

— Мои поздравления, все остальное может и подождать.

— Да пошел ты.

— Терри сказал, что ты очень честный человек, — сказал я, — и Джулия тоже. Как ты думаешь, что она почувствует, когда узнает, на чем ты построил свое уютное существование?

— Не вмешивай сюда Джулию.

— Я хочу задать тебе простой вопрос: ты действительно веришь, что автомобиль принадлежал мне?

Пабло досадливо поморщился.

— Нет, — пробормотал он.

— Ты убежден в том, что машина не моя? Это несколько другой вопрос, надеюсь, ты понимаешь.

— Я не идиот, я вижу разницу.

— Ну? — давил я. — Какую позицию ты занимаешь, Пабло? Ты убежден или все же сомневаешься?

— Машина была не твоя, — сказал Пабло без колебаний. — Я знаю об этом, но проблема-то заключается в другом. Макинтайр хочет, чтобы тебя отымели на полную катушку. Единственный разумный совет, который я могу дать тебе, — найти другого адвоката, не в «Шустер Маннхайм», а такого адвоката, который сделает все, что будет в его силах, и которому его собственная компания не будет вставлять палки в колеса. И прежде чем мы продолжим, я хочу выразить тебе соболезнования по поводу смерти твоих родителей. Мне действительно очень жаль.

Сейчас было не время выражать соболезнования.

— Ты же говорил, что никто, кто уважает себя, не возьмется за мое дело. И ты сказал это до того, как меня официально объявили в розыск. На что мне теперь надеяться?

— Черт. Я не знаю, что и сказать тебе. Но если ты хочешь продолжать сотрудничать с «Шустер Маннхайм», то Макинтайр выделит тебе нового адвоката.

Пабло было тяжело, я чувствовал его боль. Но мне надо было надавить на его принципы, чтобы они заработали на меня.

— Мне кажется, что Макинтайр не снимал тебя с моего дела, — сказал я. — По-моему, ты сам отказался от него.

— Я не могу запретить тебе думать так, как ты думаешь, — отрезал Пабло.

— А мне кажется, что Терри воззвал к твоей совести, рассказал тебе всю правду о тебе самом, поставил тебя перед зеркалом, показал тебе хорошего Пабло, умного, сдержанного и скромного. Но теперь Терри нет, и некому напомнить тебе о том, какой ты есть на самом деле. Меня расплющат, а ты будешь восседать на Олимпе. Как печально. Но позволь мне сказать кое-что, Пабло. Ты меня хорошо слышишь?

— Я собираюсь повесить трубку.

— Дай мне минуту, и потом можешь делать все что захочешь. Единственные люди, которые могут очистить меня от грязи и которым не нужны деньги, дебаты и все остальное, — анонимная группировка нерезидентных индийцев и членов клуба «Близнецы». Я не могу припереть к стенке нерезидентных индийцев, у меня нет доступа к ним. Я не узнал бы ни одного из них, если бы он подошел ко мне и прокричал «Бадла» мне прямо в ухо. Поэтому мне надо работать с клубом. Рискуя сбиться с пути в мире этой мелодрамы, Пабло, я говорю тебе, что начинаю охотиться на них, в том числе и на Макинтайра. Прямо или косвенно «Близнецы» виновны в смерти моих родителей, а теперь они хотят убить меня и разрушить мою репутацию.

На линии послышалось шуршание. Электричество? Или клик…

— Ты все еще там?

— На волоске, приятель.

— Поэтому я собираюсь разыскать документы, которые убедят их оправдать меня, остановить процесс, прежде чем Манелли покончит со мной или кто-нибудь из родственников одной из жертв на шоссе Рузвельта сделает нечто большее, чем просто разрисует стены моей квартиры или пошлет письмо с угрозами.

— Ты говоришь, что эти люди хотят убить тебя, — быстро возразил Пабло. — Не слишком ли нелепо говорить тогда о твоей реабилитации? Реабилитация ничего не стоит, когда ты уже мертв.

Реабилитация была бесценной. И все же Пабло был прав, но в другом аспекте.

— Реабилитации недостаточно, — сказал я. — Эти люди должны дорого заплатить за свои грехи. И я хочу лично убедиться в том, что все долги погашены, — я взглянул на Полу. Макинтайр и ей задолжал кругленькую сумму. Она была полностью сосредоточена на дороге.

— По-моему, твой план несколько грандиозен, — сказал Пабло.

Мне он тоже не казался пустяковым.

— А у меня есть альтернатива? Сдаться полиции? Я буду или сидеть в тюрьме, или лежать на кладбище, и через несколько лет кто-то, может быть, нацарапает надпись на моем могильном камне: «Прости, мы ошиблись, ты невиновен».

Пабло нетерпеливо давал мне понять, что разговор надо было заканчивать.

— Время вышло. Что мне до всего этого? Это какой-то мессианский бред: если ты не со мной, ты против меня? Или ты угрожаешь разрушить меня вместе с остальными? Да?

Интересно, люди всегда говорили так? «Ты угрожаешь мне?» Словно если бы они получили утвердительный ответ, это бы всегда означало, что все кончено? Я не хотел угрожать Пабло. Пабло мне нравился. Даже в том, что он говорил, была доля правды. Тем не менее мне больше нравилось расценивать это скорее как предупреждение об опасности, чем угрозу.

— Если это угроза, — сказал я, — то в соответствии с твоими выводами она незначительна.

— Тогда какого черта ты от меня хочешь?

— Просто будь собой, будь душевным, будь тем Пабло, о котором мне рассказал Терри. И не скрывай ничего, что могло бы спасти меня.

Пабло засопел:

— Макинтайр держит файлы и информацию запрятанными слишком далеко, чтобы я мог что-нибудь спрятать от тебя.

Я надеялся, что Конрад Карлштайн не был так помешан на безопасности.

— Прекрасно, — сказал я. — Я не прошу тебя взломать замок на дневнике Макинтайра за последние пять лет или поставить его телефон на прослушку.

— Что ты собираешься делать?

Расшифровать письмо умершего человека и вломиться в дом хиппи в Ойстер Бей.

— Мне бы не хотелось компрометировать тебя своими рассказами.

— Чертов британец.

— Я позвоню тебе попозже.

— Уже скучаю по тебе, — мрачно сказал Пабло.

Когда я выключил телефон, машина затряслась, когда мы переезжали какой-то железнодорожный переезд.

— Железная дорога Лонг-Айленда, — сказала Пола, словно окончание разговора с Пабло было сигналом, чтобы начать комментировать достопримечательности, которые мы проезжали.

— Ну и что ты думаешь? — спросил я.

— О чем?

— О моем разговоре.

— Привилегия адвоката клиента, я не вслушивалась. Во всяком случае, я слышала только часть разговора.

Я положил голову на подголовник и закрыл глаза. Единственное, чего я хотел достичь, так это не позволить Пабло перебежать на сторону Макинтайра. И я не был убежден, что мне удастся даже это.

Я набрал номер клиники Святой Сесилии и попросил соединить меня с Кэрол. Я повисел пять минут в ожидании ответа, в итоге мне сообщили, что поговорить с Кэрол невозможно.



Дикон-авеню была респектабельной улицей с милыми домами, стены которых были обшиты белыми досками. Здесь жили не богатые, но обеспеченные люди: во дворах стояли «Форды-Галакси», изредка «корветы», пара-тройка лодок на трейлерах. Газоны перед домами были небольшими, но аккуратно подстриженными.

Пола остановила машину в конце короткой улочки.

— Мы проехали мой дом, — сказала она. — Хотела проверить, что поблизости нет посторонних в машинах. По сути, никто не должен знать об этом месте, но никогда нельзя быть абсолютно уверенной. Оставайся здесь, пока я схожу и удостоверюсь, что в доме все спокойно, потом я вернусь и заберу тебя. Если увидишь, что я бегу, как идиотка, тогда перебирайся на водительское место и заводи двигатель.

— Будь осторожна, — сказал я, когда она выбиралась из машины.

Пола наклонилась к открытому окну и улыбнулась:

— Если бы я была осторожной, меня бы не было рядом с тобой, дорогуша.

Я посмотрел, как она дошла до середины Дикон-авеню и вошла в проезд с аккуратным синим почтовым ящиком, наверху которого сидел синий пластиковый человечек, загибавший ручку флюгера.

Я пытался подумать о своем следующем ходе, но меня отвлекала режущая боль в бедре и спине, из-за рубашки, промокшей от пота.

Время от времени у меня в голове возникал образ Карлштайна как центра колеса, остальная часть которого называлась клуб «Близнецы». Пока остальные носились по миру со своими возможностями международных мальчиков на побегушках и инициаторов, Карлштайн сидел дома, поддерживал огонь и генерировал директивы по электронной почте. Интересно, в Оксфорде он занимался этим же? Конечно, тогда не было электронной почты. Так неужели, когда они попивали шерри, он говорил им всем по очереди: «Когда ты вырастешь, ты будешь делать это и это, а когда мой маленький брат выползет из подгузников, я сделаю ему степень Гарварда и назначу старшим банкиром, и он будет нашей марионеткой. Потом изобретут электронную почту — поэтому не думайте, что я буду ездить по всему миру, я буду работать дома».

Мне надо было ворваться в его мир. Он никогда не войдет в мой, разве если только чтобы разрушить его.

Я посмотрел на часы. Прошло двадцать минут. Странно. Казалось, что время остановилось, так же, как и человечек на почтовом ящике. Я взял себя в руки. Пола должна была уже вернуться. Подождать еще минуту?

Нет. Она должна была вернуться.

Хитрость бойскаута подсказала мне, что надо сначала обойти дом: по подъездному пути в задний дворик с безукоризненными цветочными розетками, ограничивающими небольшой участок травы, такой же гладкий, как солнечная батарея, в центре был небольшой прудик, подпитываемый бетонным мальчиком, бесконечно льющим воду из маленького бочонка. Книга в мягкой обложке с закладкой посередине лежала на шезлонге, который стоял около пруда. Я представил себе, как Пола сидела здесь, читала, дремала, изредка поднимая голову, чтобы восхититься своим кусочком рая.

Пройдя к задней части дома, я остановился, чтобы заглянуть в окно. Мешанина света и тени, вид был шероховатый из-за эффекта смешения деревьев на заднем дворе и заходившего солнца. Кухонный стол был в темноте, терракотовые часы на стене, и дальше, в глубине дома, был виден свет в одной из комнат. Но не было ни людей, ни шума.

Я двинулся к бетонному крыльцу, которое вело к задней двери, которая, как я догадывался, вела в кухню. Бетон был покрыт лужами, трава у его основания мокрой. Дождь не шел, и, пока я представлял себе Полу в образе домохозяйки, я не предполагал, что она вымыла пол на кухне, а затем вылила помои, прежде чем впустила бы меня в дом.

Я попробовал повернуть ручку двери. Она раздражающе скрипнула, но дверь открылась достаточно легко, и я оказался на кухне, отделанной панелями из американского дуба, домашнего и рационального. На кухонном столе рядом с дверью стояла чаша, до краев наполненная ключами и магнитами для холодильника, бутылкой смазочного масла — чтобы починить скрипучую дверь, рядом с этой чашей была еще одна, полная фруктов, на затененной стороне кухонного стола. Во всяком случае, больше ничего не загромождало поверхности столов, все было аккуратно убрано в ящички и шкафы для посуды.

Не было слышно ни звука, лишь тиканье терракотовых часов.

Но в воздухе летал какой-то резкий запах. Также было что-то на полу — лужа воды. Источник запаха?

Видимость спокойствия исчезла.

Между кухней и комнатой была стена высотой примерно по пояс. На ней были видны осколки стекла, которые злобно смотрели вверх, как какие-нибудь ужасные и многословные меры предостережения. Над некоторыми из них висели нити блестящей зелени. Водоросли?

Я подошел к разделительной стене и заглянул в комнату.

Она была там. Пола сидела на коленях, перед ней лежала мокрая кучка какой-то пестрой трубухи. Я даже не сразу разглядел, но потом понял.

Это была кучка маленьких рыбок, тропических. Россыпь золотых, синих и зеленых тонов сверкала серебром. Разделительная стена была три фута шириной, и по всей ее длине лежали водоросли, гравий, игрушки для рыб, горное озерцо или два с безжизненной радугой мертвых рыб на поверхности. Это было содержимое восхитительного аквариума до потолка. Но теперь его жители сформировали застывшую кучку на мокром ковре Полы.

По спине Полы пробежали судороги, как волна.

— Я думала, что я здесь в безопасности, — пробормотала она.

Я вышел из кухни, прошел по гостиной и вошел в комнату через дверь, подошел по ковру к Поле. Каждый шаг сопровождался неприятным хлюпаньем. Я сел на колени около нее и положил руку ей на плечо.

— Я никогда не должен был впутывать тебя в это, — сказал я.

Она держала рыбку на вытянутой ладони.

— Кто сделал это? — Дюйм синей дымки, полоска желтого, тусклый глаз мертвой рыбы. — Это был Макинтайр? Он как-то узнал, следил за нами?

Разве Эрни не говорил, что Макинтайр был как пикша с бороденкой? Разве пикша охотится на маленьких рыбок?

Я поднял глаза и увидел парад рыбьих тел, приколотых к стене под портретом Ансела Адамса из Йосемита. Три ряда по пять рыбок, как счет сбитых самолетов на фюзеляже истребителя.

Пятнадцать рыбок. Пятнадцать имен умерших на моих стенах, на стенах в квартире Кэрол.

— Нет, — сказал я. — Это был не Макинтайр. Это был кто-то еще, кто очень зол из-за того, что произошло на шоссе Рузвельта. И он хочет причинить боль мне и любому, кто сотрудничает со мной. Это также был человек, который выслеживал людей и забирался к ним в дома.

Пола встала и начала вытаскивать гвоздь из одной из загарпуненных рыб. Когда рыба была освобождена, она показала ее мне.

— Colisa Sota, — тихо сказала она. — Бирюзовые полоски на оранжевом фоне, как сумасшедший отпечаток пальца. Красивая, такая красивая. Подводное полотно. — Она аккуратно положила рыбку на верх кучки, рыбий погребальный костер. — Вот посмотри. Я знала каждую рыбку в аквариуме: Poecilla, Xiphophorous, Botia. Даже с закрытыми глазами я могла видеть их краски, их формы, маленькие движения и рывки, которые отличали их друг от друга. Я знала, что и как они ели, их репродуктивные циклы, их маленькие личности. Некоторые могли подумать, что я сумасшедшая, но я знала их каждую индивидуально, у каждой были свои привычки.

Я не думал, что она была сумасшедшей. У рыболовов из Версовы была своя гордость, почему же ее не может быть у женщины-рыбницы с Дикон-авеню?

Пять лет я не знал ни где жила Пола, ни то, что она была матерью огромной подводной семьи. Единственный раз, когда у меня появились догадки, был в рыбном ресторане. У нее на лице был удовлетворенный вид, когда ей принесли тарелку Махи-Махи в порту на Южной улице.

— Я никогда не знал, — сказал я. — Они, должно быть, были очень красивыми.

Она передернула плечами:

— Я могу достать еще рыбок. Теперь их можно заказать по Интернету. — Ткнув меня в ребра, она добавила: — И мне наплевать, как у тебя все болит, ты можешь помочь мне прибраться.

Несмотря на весь ее непокорный вид, я знал, что часть ее была сокрушена, избита и вывернута наизнанку вместе с ее семьей. Ее невосстановимая часть.

44

Пола не шутила. Час спустя я начал убирать приблизительно с десяток полотенец с мокрого ковра. Была готова еще целая куча тряпок, чтобы продолжить сушку ковра. Мстительные потерпевшие с шоссе Рузвельта не могли встать между Полой и сухим ковром. Разбитое стекло было убрано, водоросли, галька и другие атрибуты аквариума уже покоились в черных мешках для мусора. Рыбок видно не было, и Пола не сказала, как она от них избавилась.

Только открытое пространство между кухней и комнатой свидетельствовало о глубокой ране, которая появилась в душе Полы.

Я знал, что нам не следовало оставаться в ее квартире. Те, кто совершил нападение, могли вернуться. Но уборка была важной, можно сказать, символичной. Поле надо было совершить ритуал, как мне тогда на берегу Аравийского моря. Поэтому всему остальному придется подождать.

— Фин. — Это была Пола. Я не слышал, как она вошла в комнату. — Хватит убираться. Нам надо уходить сейчас. Что ты собираешься делать?

— Брат Джей Джея Карлсона Конрад Карлштайн. Я собираюсь проникнуть в его дом и посмотреть, что я смогу там выяснить.

— А если он дома? — спросила Пола.

Как всегда, Пола задала ключевой вопрос.

— Надо будет вытащить его из дома. Каким-то образом…

— Может, я смогу вытащить его из дома. Где он живет?

— Ойстер Бей. Небольшой домик на пляже, которым владел Джей Джей. Нет, Пола. Ты не пойдешь со мной. Тебе не следует участвовать в этом деле. Это означает, что мы должны идти каждый своим путем. Ты сделала уже больше чем достаточно.

— Пляжный дом в тени большого особняка на холме, — монотонно произнесла Пола, ее глаза были закрыты, губы скривились в ухмылке, как будто она вспомнила что-то очень плохое.

Кэрол ничего не говорила о большом доме поблизости, лишь то, что дом на пляже располагался за яхт-клубом на Центральном острове, там был перешеек, изгибающийся, как согнутая ладонь, который формировал Ойстер Бей.

Кто-то ворвался в жизнь Полы, нарушил границы ее владения, оставил ее рыбок умирать. Он, не церемонясь, искалечил душу Полы.

— Большой дом, — тихо проговорил я. — Там Макинтайр надругался над тобой?

— Я еду с тобой, — сказала она.

— Конечно…

— А как ты собирался добраться туда? — язвительно спросила Пола. — Кто бы показал тебе, где это все находится? Или ты думал, что дорогу тебе укажет идея? На острове не ходит общественный транспорт.



Мы с Полой не смахивали на парочку, которая берет с собой молоток, фонарь, газету и горшочек меда. Но когда мы отъехали, на заднем сиденье «форда» в сумке из универмага обнаружились все эти предметы.

Я ничего не мог поделать, кроме как разрешить Поле поехать со мной. Это была ее машина. И вся эта ситуация была связана с ее прошлым так же, как и с моим настоящим. Но я настоял на том, что она должна будет остаться в машине на заднем плане. Она лишь засопела в ответ и сказала, что я не Джон Уэйн, а она не блондиночка, и с этими двумя фактами нельзя было не согласиться.

Пола попросила, чтобы я вел машину. А она держала на коленях карту и слушала радио. Она размышляла.

Итак, первые десять миль мы ехали на север по короткой дороге, покрытой шершавым асфальтом. Это была Южная дорога, Гранд Централ, шоссе № 495. Я уже не помнил, где мы ехали, но Пола время от времени открывала глаза как раз в нужный момент, вяло поднимала руку и бормотала: «Этот поворот», — а потом снова погружалась в размышления.

Когда мы выехали за серую пелену аллей и скоростных дорог, мы очутились в чудесном зеленом районе. Зазвонил мой сотовый.

— Харли показал мне письмо, — голос Кэрол был жестким. — Он перехитрил нашу охрану и перехватил мою почту. Как он сказал, это было для моего же блага.

— С тобой все в порядке? — осторожно спросил я.

— Мне кажется, Харли надеялся, что меня доконает это послание. Если он не может заполучить меня, тогда и никто не может. Что-то в этом роде.

Мне тут же захотелось узнать, как чувствовал себя Харли, что он сделал с собой.

— Я не мог себе представить, что…

— Конечно, — прервала меня Кэрол. — Мы все говорим странные вещи на групповой терапии. Это помогает иногда услышать собственные мысли, но потом ты осознаешь, насколько эти мысли сумасшедшие, и тут же отгоняешь их от себя.

— Что ты собираешься делать? — спросил я.

— Я занята. Позвонила кое-кому.

— Кому?

— Конраду Карлштайну.

Что? Я ехал к нему, может быть, на самую важную, толком не спланированную встречу в моей жизни, а она… а она… Во что, черт ее подери, она играла?

— У нас осталось одно незавершенное дело, — быстро сказала Кэрол. Возможно, она почувствовала надвигающийся шквал скептических «какого…» с моей стороны. — Может быть, настало время закончить все дела, — она успокоилась, и ее голос немного задрожал, словно она только сейчас осознала всю чудовищность того, что говорила.

— Ты хочешь проникнуть в дом Карлштайна, — сказала она.

Я знал, что она догадывалась об этом моем желании. Это был Мой План.

— Подожди до полуночи, тогда дом должен быть пуст. Я говорила тебе, что Конрад «сова».

— Что ты сделала? — Но я уже знал.

— Он думает, что встретится со мной в отеле в Сиоссете.

— Надеюсь, думает — правильное слово. Где ты будешь?

— В доме матери в Скарсдейле. Она сейчас во Флориде, — Кэрол помолчала немного. — У Карлштайна был такой голос, словно он ждал моего звонка. У меня создалось такое впечатление, словно он был уверен в том, что я смирюсь с неизбежным и приму его предложение, которое он сделал мне тогда на веранде. Он верит, что потеет какими-то феномонами или феромонами, или как там это еще называется.

— Ты уверена, что Конрад не знает, где ты или где ты будешь? — Если он мог передавать послания, значит, он мог и получать кое-какие сведения.

— Я не знаю, как он сможет выяснить это.

— Тебе не следовало делать этого, — сказал я.

— Назад пути нет. Если у дома на пляже не будет машины, тогда он едет ко мне. Если она там будет, значит, у меня ничего не получилось. И тогда тебе придется воспользоваться планом «Б».

— Спасибо, — сказал я.

— Я делаю это не только ради тебя. Найди что-нибудь стоящее, Фин. Карлштайну явно не понравится, если его выставят напоказ. Сделай все, что сможешь. Я не знаю, как быстро он ездит, но, скорее всего, у тебя будет чуть меньше часа, прежде чем тебе придется убраться оттуда как можно быстрее. У меня нет плана дома, поэтому я не могу сказать тебе, где у него находится компьютер. Я помню только саму веранду и какую-то комнату, окна которой выходили на море. Это все, что я знаю о доме, но еще я точно знаю, что не хочу возвращаться туда.

— Я позвоню тебе, когда все будет в порядке.

— Конечно, но если ты услышишь автоответчик, это означает, что я сплю.

Кэрол продиктовала мне номер телефона в Скарсдейле, а затем, казалось, возвела высокие защитные сооружения против продолжения разговора.

Пола цокнула языком.

— Все выглядит так, как будто я должна буду сидеть в машине и изображать Джейн для своего Тарзана, — сказала она, когда я наконец-то нажал кнопку на телефоне, чтобы прекратить разговор.

— Именно так.



Мы поспали в машине. Мы доехали до парка, располагавшегося в десяти милях от Ойстер Бей, и припарковались в тенистом углу автостоянки, которая располагалась вдоль дороги. Я достал письмо Эрни и потрепанную книгу Редьярда Киплинга «Черное и белое» с четким намерением расшифровать язык «Близнецов», но боль и усталость ослабляли мое кроссвордистское мышление. Номера на листе бумаги, слова в книге — как и где они перекрещивались? АБВ — 1 2 3. Отдельные слова. Мне казалось, что все должно было быть достаточно просто и логично. Требовалось только определить закономерность и научиться применять ее. Солнце почти село, было тепло, нежный теплый ветер обдувал мое лицо. Я слышал, как щебетали птицы. Пола дремала.



Я вышел из машины, чтобы немного размять ноги после сна. Вернувшись, я нечаянно разбудил Полу.

Было темно, на парковке, кроме нас, никого не было, и у нас оставалось чуть меньше часа, чтобы сделать последний рывок к дому Карлштайна, но этого времени было более чем достаточно.

— Ты хочешь погулять и размять косточки? — спросил я зевающую Полу. — У нас еще много времени.

Она отрицательно покачала головой:

— Давай покончим с этим.

Мы поехали.

— Знаешь что? Сначала Макинтайр был очаровательным, — внезапно сказала Пола. — Он показывал мне дом, рассказывал о пейзажах, портретах, висевших на стенах. У меня тогда еще создалось такое впечатление, что это был не его дом. Во всяком случае, Макинтайр сказал, что его построил сын бутлегера, очень уважаемого человека. Он говорил, что большинство денег отбрасывают тень и что, может быть, французы и сказали, что деньги не пахнут, но они не обратили внимания на тени, всегда были тени. Я помню, я засмеялась и спросила, а что лежало в тени его миллионов. Казалось, он принял мой вопрос всерьез и хорошенько подумал. Потом ответил, что время будет его судьей, — Пола достала упаковку жвачки из сумки и дала мне одну полоску. Потом свернула свою и положила в рот. Она принялась так усердно жевать ее, словно сок перечной мяты мог придать ей сил против неистовства воспоминаний.

— Я была в доме, чтобы помочь подготовить симпозиум великих юристов, которые слетались для разговора о международном сотрудничестве. Наивно я предположила, что сотрудничество было неплохой идеей. Макинтайр вежливо, но твердо разрушил мои детские иллюзии.

Я с трудом могла представить себе даже такое: заумный юрист рассуждает со своей секретаршей о сотрудничестве фирм. Его неприязнь к сотрудничеству имела под собой рациональное объяснение. Он считал, что слияния наносили бизнесу большой вред. Его стихией было разделение, обособление, зыбучие пески неопределенности, откуда только юристам было по силам вытащить бедного бизнесмена, которому они могли выставить счет по полной программе.

— Макинтайр спросил меня, была ли я шокирована его цинизмом, — продолжала Пола. — Он был льстивым, и его качало от алкоголя, он был и испуган и беззаботен одновременно. Я решила вести себя так, словно ничего не замечала, тем более что я привыкла к его мрачному мировоззрению и поэтому притворялась, что не понимаю его. Мне казалось, он всегда считал меня ветреной. Но на этот раз игнорирование не прошло. Казалось, что все его движения были четко спланированы, все углы для отступления были перекрыты, словно каким-нибудь борцом кун-фу, который наперед знает, что ты сделаешь в следующую секунду. Все происходило быстро, как в тумане, словно меня везли на тележке из палаты в операционный зал, а я смотрела наверх — лампы на потолке, лица с масками, приглушенные разговоры. Потом я оказалась на стуле в комнате с лампочкой под потолком. На боковых стенах не было портретов, только пошлые картинки из индийской Камасутры. Это было по-настоящему грязно. На стене напротив меня ничего не висело, кроме зеркала. И Макинтайр стоял надо мной, нож у моей шеи, по-моему, это был охотничий нож, похожий на клинок Рэмбо.

Я представил себе вес ножа, его тщательно отточенные края и зубцы — неплохой способ запугать.

Пола достала жвачку изо рта, завернула ее в фольгу и бросила в пепельницу. Ее лицо напряглось.

— Он заставлял меня делать с собой разные вещи. Такие, какие я даже не могла себе представить. Бог был достаточно добр, чтобы стереть воспоминания о них из моей головы. Но пятно все еще осталось. И все это время Макинтайр угрожал мне, моей семье, Дагу. Говорил, что произойдет с моими близкими, если я не буду сотрудничать с ним, если я не буду делать вещи, которые «делает черная сучка», если я не буду держать рот на замке. Он не трогал меня руками, был только нож и разговор. Он водил по моему телу ножом, надавливал, чтобы посмотреть, как сильно можно это делать, чтобы не порезать. И он трогал там, внизу… внизу у себя, — Пола бегло взглянула в окно.

— И я думала, что было бы, если бы я начала перечить ему, если бы я пошла до конца, разрушила бы его. Наверное, ничего из того, что он говорил, не произошло бы. Мне не стоило подчиняться ему. Но я согласилась на цену, которая, как я думала, была пределом того, что могли дать мне: семьдесят тысяч долларов и билет назад, в свинарню.

— Вряд ли можно было что-то изменить, — сказал я. — Тебя могли просто убить. — Затем я спросил: — Ты когда-нибудь рассказывала Дагу о том, что произошло?

— Я рассказала ему только о том, что Макинтайр флиртовал со мной. У Дага была теория о Макинтайре и людях, подобных ему. Он говорил, что это был прикол с Уолл-стрит, что тот, кто достиг хоть какого-то успеха, хотел видеть вокруг себя лишь податливые тени. Они хотят затонировать тебя, чтобы ты слился с краской на стене. Потом им потребуется от тебя что-нибудь. А если ты не дашь им того, чего они хотят, тогда они очень сильно разозлятся. Они разобьют вещи, которые ты любишь, чтобы ты знал, кто все контролирует. Уже в самом конце, умирая от рака, Даг читал мне газетные статьи о богатых людях, которые умерли от этого же заболевания. Он говорил, что это помогало ему, поскольку эти парни не могли подписать контракт с раком, а потом удалить его. Как он сказал, рак был великим уравнителем.

— Он был прав, — сказал я.

— Мне кажется, он во многом был прав, — сказала она. — Но я сомневаюсь, что он изменил бы свое мнение, если бы я рассказала ему обо всем. По-моему, это послужило бы еще одним доказательством его теории, не так ли?

— Да.

— Даг не верил в Бога или во что-либо, но он всегда говорил, что его очень трогала проповедь Иисуса о кротких, которые унаследуют землю. Это придавало ему сил. — Голос Полы задрожал. — А я тогда сказала ему, что это была отговорка слабых, — она отвернулась от меня. Ее плечи тряслись. — Я не должна была ему говорить этого.

— Мы все говорим вещи, которые не должны были говорить, — но, может быть, лучше сказать, чем вообще ничего не говорить.

45

Я повернулся к Поле.

— Долго еще? — спросил я.

Ее тонкий палец провел по карте, тускло освещенной плафоном. Если бы ее палец остановился, мы бы тоже остановились.

— Городок, потом насыпная дорога к Центральному острову, — сказала она.

— Какой городок?

— Бейвиль, — сказала она, не смотря в карту. Она лишь давала мне информацию, которая была нужна.

Бейвиль. Это был абонентский адрес Приити. В лобовом стекле передо мной появилось горящее лицо Раджа, называющего мне номер почтового ящика сестры: 9735.

Мы ехали по зеленому району, не было видно воды, которая, как я полагал, должна была лизать границы городка с таким морским названием.

— Далеко еще? Я имею в виду до Бейвиля.

— Скоро, — сказала Пола. Тут же появился знак, который приглашал нас в Бейвиль. Резко повернув направо, мы оказались у береговой линии, пляж тянулся в темноту с одной стороны, а с другой был скромный, но милый ряд магазинчиков и ресторанов.

У меня все сжалось в животе, когда мы проезжали мимо небольшого луна-парка: в нем не было света, а вращающиеся машины были затянуты чехлами. Это напоминало мне о том треклятом луна-парке на пляже Чоупатти по дороге к Башням Молчания. Я лишь сильнее нажал ногой на педаль газа.

Вскоре мы уже выехали из городка, и вокруг была только серая пустошь, ровная как лист. Все это был пустынный пляж — на нем стояли только башни спасателей и изредка попадались кинутые надувные лодки или лопатки, торчавшие из песка, словно каких-то карликовых могильщиков напугали, и они удрали. Даже запоздалые любители барбекю расползлись по домам, оставив после себя спаленные следы и пустые бутылки.

К нам ехал конвой из трех лимузинов. Окна и крыши были открыты. Напившиеся, усталые и счастливые гуляки высовывались из окон или стояли, крича и махая всем проезжающим. Девушка без верха махала лифчиком над головой, словно это было лассо.

Когда они проехали мимо нас, они стали высовываться дальше из машин, крича и свистя. Насыпь сузилась, и пляж исчез из вида. Впереди были видны очертания какой-то тени. Несколько огней моргало над поверхностью моря, показывая, что тень была землей. Центральным островом.

Проехало еще два лимузина. Клоны первых.

Были огни и на поверхности моря, и на дороге впереди меня. Хотя это была не машина. Свет падал из окна. Я притормозил.

Неподалеку стояла будка и шлагбаум. Дорогие дома означали и дорогую охрану.

А рядом с будкой была полицейская машина.