– Ты когда-нибудь бывал в богадельне? Для бедного люда?

– Нет, постой. Ведь эта вилла – исторический памятник… Положим, ты хозяин такой виллы и хочешь на ней заработать… Всем известно, что синьора Каскарино вконец разорилась, прежде чем устроить на вилле приют… Так вот, если хочешь заработать, то предоставишь помещение богатым старикам, а не нищим и не сиротам. Потому вместо Дортуара Один и Дортуара Два ты устроишь там много отдельных комнат… Если, конечно…

– Что?

– Если, конечно, заранее не знаешь, что муниципальный приют сгорит и мэр отвалит тебе кучу денег на восстановление. По сути, это выгодно обеим сторонам.

Амальди медленно повернулся лицом к вилле Каскарино. Розовая постройка, поражавшая изяществом архитектурных форм, четко выделялась на фоне свинцово-серого неба. Амальди поддал камешек мыском ботинка.

– Нет у тебя ничего конкретного.

– Сам знаю. – Фрезе помолчал. – Но, как говорится, дыма без огня не бывает. – Он втянул в себя воздух и продолжил, понизив голос: – Инспектор, который в свое время вел расследование, теперь стал нашим мэром. – Еще одна пауза. – А мэр у нас – человек глубоко порядочный… Во всяком случае, я всегда считал его таким.

Амальди не знал, что сказать. Без сомнения, Фрезе с самого начала знал имя инспектора, проводившего следственные действия. Знал, но молчал до тех пор, пока не нащупал нить. Теперь они оба его знают.

– Пока не будет железных доказательств, – возразил он помощнику, – я тебя прикрывать не стану, учти.

– Хорошо, – кивнул Фрезе.

Значит, можно действовать.

Амальди снова погрузился в воспоминания. Смотрел на залив, вдыхал запах моря. Потом взгляд его устремился вверх по склону. Метров двести низкой растительности и скал, исхлестанных волнами, а на полпути между кромкой воды и вершиной проходит железная дорога. Колоссальное сооружение. Пути искусно проложены человеком по узенькой полоске земли.

В тот день они стали бросать с утеса камешки, ну точно как дети. Собственно, в шестнадцать лет они и были еще дети.

– Что ж, вернемся к настоящему, – вдруг сказал он.

– К настоящему? – переспросил Фрезе, скорее обращаясь к себе (уж он-то своего начальника знал лучше, чем кто бы то ни было). – Судя по всему, ты не выбросил из головы «Бойню на рисовых полях».

– Ну и что? – раздраженно спросил Амальди.

– Ничего. Слово «настоящее» в твоих устах звучит как-то странно.

– При чем тут «Бойня на рисовых полях»?

– Я знаю, почему ты ей занимаешься. Не веришь в ревность, месть и прочую хрень. Прочел про несчастную девчонку и решил, что с ней поработал маньяк.

– А если и так? – Амальди уже справился со своим раздражением.

– А если так, то это не имеет никакого отношения к настоящему. Если так, то это не какой-то отвлеченный маньяк, а все тот же, верно?

Амальди и бровью не повел.

– Это прошлое, а не настоящее, – нахохлился Фрезе. – Все мы знаем твою историю.

Инспектор вдруг очнулся от долгой, вынужденной спячки, но не позволил этому ощущению отразиться на лице.

– Нет. Ничего вы не знаете.

Он повернулся спиной к Фрезе, размеренным шагом дошел до машины и уселся на капот. Медленно поднял руку и поманил к себе помощника.

– Иди сюда.

Он держал спину прямо, как будто никакой груз не давил ему на плечи, черты лица были неестественно расслабленны, а взгляд устремлен куда-то за горизонт. Когда Фрезе подошел и сел рядом, Амальди заговорил спокойно и ровно, даже, пожалуй, добродушно. Ритм его речи, отметил про себя Фрезе, соответствует нормальной беседе – ни акцентов, ни взлетов и падений, ни пулеметного стрекота, ни пауз. Речь текла, как широкая река без подводных камней и воронок, ряби и пенных барашков, контрастируя с дикой жестокостью, о которой он рассказывал, бесчувственная к страстям, которые должна была будить. Амальди словно излагал чужую повесть, с тем равнодушием, какое испытываешь к постороннему. Как магнитофонная запись, снова подумал Фрезе. И сам инспектор – не более чем магнитофон, механическое устройство. Неподвижная поза, глаза ни разу не обратились к собеседнику, руки не шелохнутся, безжизненно покоятся на коленях, дыхание свободное и размеренное. Фрезе был совершенно уверен, что сердце шефа в эту минуту тоже бьется ритмично, как метроном.

Окончив рассказ, Амальди умолк с той же непринужденностью, с какой начал свой рассказ.

– Ну вот и все, – сказал он, впервые поглядев на Фрезе, и даже улыбнулся, хотя глаза были по-прежнему пусты. Потом снова перевел взгляд за горизонт.

Фрезе промолчал. Оба застыли в неподвижности. Холодный ветер кружил пыль и гнул редкие травинки. Вскоре и он утих, и воцарилась тишина. Такая неестественная тишина, что Фрезе, глядя на море внизу, даже представить не мог шума волн, разбивавшихся о скалы. Как будто весь мир вдруг разом онемел.

И эту безмятежную тишину внезапно разорвал неудержимый стон, от которого даже машина завибрировала. Фрезе не обернулся к Амальди. Через несколько вздохов стон повторился. Скорее даже не стон, а рвотный позыв. На сей раз Фрезе не утерпел и покосился на шефа. Смотреть на него было страшно. Фрезе еще никогда не видел у начальника столь дикого, отталкивающего лица. Оно было похоже на корчащуюся в языках пламени маску. Амальди снова содрогнулся, как будто от внутреннего землетрясения. Толчки следовали один за другим с ужасающей регулярностью родовых схваток. Между ними Амальди тяжело и натужно дышал. Фрезе не знал, что делать. Он только смотрел на инспектора краешком глаза и видел, как мучительно тот борется с этим приступом и терпит поражение.

Наконец Амальди обмяк, плотина была прорвана, стены пошатнулись, фундамент провис. Из горла, разомкнув конвульсивно сжатые губы, вырвался клекот. Амальди прижал ко рту ладони в тщетной попытке удержать крик, задавить его. Но крик выплеснулся сперва из глаз, потом из нутра, потом из самих рук, поставивших ему преграду. Он кричал на выдохе и на вдохе. Хриплый, леденящий кровь, бесконечный крик. Хотя и едва озвученный, как будто кричать можно шепотом.

И Фрезе понял, что Амальди в слезах ищет спасенья.

Только на закате они сели в машину и включили печку.

– Как ее звали? – спросил Амальди вновь обретенным голосом.

– Вивиана Юстич, пятидесяти пяти лет, незамужняя, хозяйка дома, имела лицензию на торговлю антиквариатом, пользовалась доверием благородных семейств, поскольку умела хранить тайны. Торговля шла у нее неплохо.

Амальди слушал и кивал. Глаза у него были красные, а на подбородке застыли белые разводы слюны.

– Спасибо, – сказал он.

XI

В ту ночь, сунув под мышку папку с делом, старший инспектор Джакомо Амальди вернулся в антикварную лавку, один. Всякий детектив знает, что преступление надо раскрывать по горячим следам, и первые часы очень много значат для поимки преступника. А он в эти часы рассказывал Фрезе давнюю историю о призраке, который не находит покоя. Он до сих пор еще никому ее не рассказывал. Даже психологам на курсах усовершенствования в Академии. Та история и подвигла его пойти служить в полицию и окончить психологический факультет. Тема диплома «Аберрантное поведение и убийства на сексуальной почве. Анализ личностных отклонений по материалам следственных действий». Но никому ни слова с тех самых пор. И вдруг его захлестнул поток чувств, приведший к беззастенчивой истерике. Горячие слезы на ледяных щеках в мертвенном свете заката. Только теперь, по прошествии часов, он понял, что наконец-то произнес надгробную речь, которую с непонятным эгоизмом носил в себе столько лет. Быть может, он лишь теперь похоронил истерзанное тело и позволил упокоиться душе. Но сейчас не время думать о себе, не время спрашивать, станет ли этот жест освобождением или превратит его самого в неприкаянного призрака. Не время подводить итоги, взвешивать прошлую жизнь и проводить параллели с будущим. Эти размышления придется отложить на потом.

Сейчас он должен всего себя посвятить Вивиане Юстич. Так велит долг.

Усевшись на низкий сундук, он раскрыл тоненькую папку, которая с каждым днем будет становиться все толще, и включил фонарик. Человека, что последним видел антикваршу в живых, они пока не нашли. Это, верно, был покупатель. Или просто кто-то заглянул в лавку во время воскресной прогулки, принялся рыться в старом хламе и наверняка забыл бы лицо антикварши, если б не увидел его наутро, когда за завтраком или в офисе раскрыл газету. Увидев фотографию, он, вероятно, примет этот случай близко к сердцу, почувствует свою сопричастность смерти. Быть может, это заденет его, станет для него темой рассказов в кругу друзей. И уж конечно, он явится в полицию. В этом сомнений нет.

Весть, приведшую к обнаружению трупа, сообщил им некто Жоакин Бока, иностранец, имевший несколько приводов не слишком серьезного свойства – за проституцию и трансвестизм. Сексуальные отклонения, зависть к женщинам, особенно преуспевающим, порой доводят до насилия и даже до убийства. Но Жоакин Бока был простой потаскун, отнюдь не маньяк. Скорее всего, детство он провел в нищете и часто подвергался насилию, но тем не менее психопатом не стал. Амальди допрашивал его, и тот хнычущим голосом сообщил все, что знал по этому делу.

В воскресенье вечером Жоакин позвонил в домофон жертвы. У них было назначено романтическое свидание. По его словам, антикварша подобрала его на улице, подкормила и сделала своим любовником. Жоакин Бока не был педерастом по призванию: он любил женщин, но зарабатывал, продавая себя мужчинам. В тот день он встречался с клиентом, чтоб немного подработать, а вечером, когда жертва не ответила на его звонок, решил, что она его выследила. Он пошел и напился с горя в баре, куда захаживали в основном гомосексуалисты. Несколько свидетелей подтвердили, что видели его там. В понедельник утром он отсыпался, отходил от перепоя, однако несколько раз позвонил антикварше, но никто ему не ответил. После обеда, посыпав главу пеплом, отправился в лавку. Опущенные жалюзи его насторожили: работа у его благодетельницы всегда была на первом месте. Если ей надо было уехать на оценку товара, она оставляла вместо себя подругу. Подруга на допросе заявила, что с пятницы не имела от Вивианы Юстич никаких известий. Жоакин Бока дождался вечера и вновь пошел на квартиру антикварши. Долго звонил в домофон, но так и не получил ответа. Тогда он в первый раз позвонил в полицию заявить об исчезновении антикварши, но не назвал себя. Звонок зарегистрировали, но никаких мер не воспоследовало. В полиции не торопятся действовать по анонимным звонкам. Утром во вторник лавка была все еще закрыта. Судьбе было угодно, чтобы заявление Жоакина принял агент, знакомый с Вивианой Юстич, иначе ее труп не был бы обнаружен еще бог знает сколько дней. Полицейский немного расширил свой обычный обход и заглянул в переулок с обратной стороны лавки. Увидев торчащий в замке сломанный ключ и красную надпись на двери, он тут же вызвал опергруппу. С помощью слесаря они вошли в помещение и застали там тихий ужас. Несколько соседей обратили внимание на красную надпись, но подумали, что это дело рук малолетних вандалов. Рассматривая фото двери с увеличенной надписью, Амальди неодобрительно качал головой: люди не видят того, чего видеть не хотят.

«viSitA intEriOra teRRae reCtificanDO iNvEnies OcCuLtUm lapIdEm», – гласила странная надпись.

Первоначальный вариант перевода был таков: «Спустись во чрево земное и, поискав, найдешь оккультный камень».

Над надписью был нарисован стилизованный ангел, державший в правой руке лук, а в левой – направленную вверх стрелу. Над острием стрелы был нарисован кружочек. В начале и в конце фразы обнаружились отпечатки довольно маленьких рук – левой и правой. Когда полицейский обнаружил надпись и отпечатки, они показались ему почти черными, но эксперты сразу установили, что чернилами послужила кровь. Чтобы подтвердить соответствие крови жертвы, нужна была более длительная экспертиза, но на этот счет ни у кого не возникало сомнений. Едва ли убийца (в том, что надпись оставлена убийцей, тоже никто не сомневался) стал бы добывать другую кровь, когда у него под рукой ее было целое море. Вдобавок полиции совершенно ясно, что убийство носит преднамеренный характер. Случайность и аффект полностью исключаются.

Соседи не видели, чтобы кто-либо входил или выходил из лавки.

Больше всего заинтриговало Амальди то, что убийца пошел на такой огромный риск. Написать фразу, нарисовать ангела и оставить отпечатки ладоней – дело не одной минуты. Но, должно быть, он все заранее просчитал и предусмотрел. Надпись была частью кошмарного обрядового зрелища в лавке. Только если в лавке он был один, то в переулке его запросто могли увидеть. Даже если он делал свое дело под покровом ночи (как оно, скорее всего, и было), все равно это большой риск. Из первых анализов явствовало, что он писал и рисовал так, чтобы не оставить отпечатков. Но каким образом? Макал пальцы в лужицу, образовавшуюся у ног Вивианы Юстич, и возвращался в лавку всякий раз, как у него кончались чернила? Или сразу набрал крови в какую-нибудь посудину? Амальди содрогнулся, подумав об импровизированной чернильнице. Отпечатки ладоней свидетельствовали в пользу самой дикой версии. Он уже распорядился собрать все отпечатки в лавке и в квартире антикварши. Возможно ли, чтобы убийца, который писал и рисовал в перчатках, оставил подобную подпись? Нет, едва ли. И возможно ли, чтобы у него были такие маленькие женские руки, хотя все остальное подразумевало, что орудовал мужчина? Тоже вряд ли. Логичнее всего предположить, что он начертал свое послание руками убитой, перепачканными в ее собственной крови. Убийца ампутировал их и унес с собой как трофей, заменив подходящими по размеру конечностями деревянной куклы.

Амальди вышел в переулок и оглядел дверь. Слесарь сработал довольно чисто, но в замке и на стене тем не менее остались следы его инструментов. Амальди представил себе, каково это – рисовать отрубленными конечностями и оставлять их отпечатки. Еще одна опасная операция: любой, заметив ее, поднял бы тревогу. Однако в ту ночь в доме напротив не нашлось ни одного человека, которого бы мучила бессонница и он курил, стоя у окна, выходящего в переулок. Убийца вознагражден за свою дерзость. Волею судеб он стал невидимкой. О том, куда он дел руки, Амальди пока не думал, но подчиненным поручил на всякий случай пошарить в окрестностях. Работа, прямо скажем, трудоемкая. Правда, ее облегчает то, что муниципальные служащие не перейдут им дорогу: забастовка мусорщиков продолжается. Амальди попросил комиссара связаться с муниципалитетом и заручиться помощью хотя бы в этом вопросе. Но профсоюзы были тверды: ни один мешок не будет вывезен до окончания забастовки. Борьба за рабочее дело важнее отрубленных рук убитой. Что ж, если убийца бросил руки в мусорный контейнер, они сами их найдут.

Но чутье ему подсказывало, что он не избавился от рук. Сколько времени потрачено, чтобы заполучить их, не для того с таким старанием отпиливал их убийца, чтобы потом выбросить. Патологоанатом утверждает, что кожу он надрезал скальпелем, предварительно проведя жирным карандашом линию отреза. Он добрался до плечевого сустава, перерезал сухожилия и аккуратно вывинтил руки, так что даже царапин на кости не осталось. Затем не менее аккуратно пришил на их место искусственные конечности, хотя они были негнущиеся и тяжелые. Проверил прочность стежков. Он же не мог знать, когда обнаружат труп, и не мог допустить, чтобы время свело на нет все его старания. И о рукавах платья позаботился. Талантливый хирург, искусный портной. Профессиональный мясник.

Амальди вернулся в лавку. Убийца хотел расчленить жертву? Всю, целиком? Ему не хватило времени? Маловероятно. От антикварши ему нужны были только руки. Для чего – поди знай. Он был знаком с нею? Как и когда он проник в лавку? Через черный ход, когда хозяйка опустила жалюзи? Скорее всего, так. Он был с ней знаком, постучал в дверь, и она его впустила. А может, поджидал в засаде и, когда она вышла, втолкнул обратно в лавку. Следов борьбы они не обнаружили, но убийца вполне мог их уничтожить. Орудие убийства – алебарда. Амальди предполагал, что убийца отчистил ее, не чтобы замести следы, а из любви к порядку. По всему выходит, что убили ее там, где был найден труп. Но как же он добился полной ее неподвижности? Следов веревок на трупе нет, на черепе никаких повреждений, кроме небольшого синяка. От такого удара едва ли можно потерять сознание.

Амальди покружил по магазину без видимой цели, просто пытаясь составить себе представление о характере Вивианы Юстич. Антикварша была незаурядной личностью. Много лет назад ей каким-то образом удалось снискать доверие знатных семейств города, и те, желая по той или иной причине избавиться от фамильной ценности, обращались именно к ней. Антикварша тщательно удаляла все печати и гербы, а также документацию о совершенной сделке. В ее амбарных книгах не было никаких записей ни о поступлении, ни о сбыте. По сути дела, сделки эти следовало считать незаконными. Но для привлечения ее к ответственности не было никаких оснований. Она никогда в жизни не была замужем. Для удовлетворения плотских потребностей содержала молодого трансвестита. Потребности, видимо, были весьма специфического толка. Причем не обязательно извращенного. Не исключено, что ее возбуждало сознание собственной власти, признательность облагодетельствованного ею существа. Чего еще было ждать от парня этой пятидесятипятилетней уродливой толстухе?

Амальди заглянул под стол, на котором она сидела. Кровь испарилась, оставив на полу темное пятно. Столешница обтянута кожей, по бокам две тумбы, в каждой по три ящика. Он пошарил под правым нижним. Дерево шероховатое. Занозил палец, выдернул занозу и пососал ранку. Потом точно так же пошарил под левой тумбой. И, едва просунув руку вглубь, тут же нащупал их. Они зашуршали от его прикосновения. Тогда Амальди поднялся, отодвинул письменный стол от стены, чуть наклонил его и посветил фонариком на дно тумбы. К дну несколькими канцелярскими кнопками были пришпилены три высохших листка.

Амальди подошел к телефону, и на шестом звонке Фрезе взял трубку.

– Спишь?

– Со мной это иногда бывает.

На фоне его голоса Амальди расслышал сонный женский.

– Извини.

– Да ничего.

– Я кое-что нашел. Но один тут не справлюсь.

– Ты где?

– В антикварном магазине.

– Сейчас пришлю кого-нибудь.

– Хорошо.

– Что, паршиво сработали?

– Не то слово.

– Чудненько.

Через двадцать минут прибыла та же группа, которая обыскивала магазин. Двое новичков, которым Фрезе явно намылил шею, вошли сутулясь и затравленно озираясь. Самого Фрезе с ними не было. Остался в тепле досыпать со своей женщиной. Амальди не произнес ни слова. Он только провел агентов к столу и показал им свою находку. Они сначала сфотографировали дно письменного стола, потом осторожно разложили кнопки и листки в пронумерованные мешочки.

– Обыщите все заново, – ледяным тоном выразил Амальди свое неодобрение, перед тем как выйти.

Дома на автоответчике было два сообщения. Первое безмолвное. Второе было оставлено несколько минут спустя.

– Инспектор Амальди, это Джудитта Черутти, – огласил пустую квартиру искаженный голос девушки. – Я только хотела… поблагодарить вас. Ничего не случилось, не беспокойтесь. Я только хотела… вы были очень любезны, и я хочу сказать спасибо. Больше не было ни писем, ни звонков, но главным образом меня порадовал сам разговор с вами. Я чувствую себя намного спокойнее. Вот и все. Надеюсь, я вас не потревожила. Это Джудитта Черутти, или я уже представилась?

Амальди страшно устал. Может, он и похоронил своего призрака, но еще не был готов к повседневным играм. Он еще не знал, кто он теперь и кем хочет стать. Не знал, что ждет его впереди – новая жизнь или тьма. Ничто. Он устал. Поэтому просто принял горячий душ и, протерев запотевшее зеркало, посмотрел на себя. Но ничего не увидел. Ничего, кроме распаренного тела. Перед тем как лечь в постель, еще раз прослушал запись сообщений. Первое послание безмолвное. Потом голос девушки:

– Инспектор Амальди, это Джудитта Черутти. Я только хотела… поблагодарить вас. Ничего не случилось, не беспокойтесь. Я только хотела… вы были очень любезны, и я хочу сказать спасибо. Больше не было ни писем, ни звонков, но главным образом меня порадовал сам разговор с вами. Я чувствую себя намного спокойнее. Вот и все. Надеюсь, я вас не потревожила. Это Джудитта Черутти, или я уже представилась?

Амальди перемотал пленку и прослушал первое, безмолвное послание Джудитты. Потом выключил автоответчик. И медленно в полной тишине провалился в сон.

XII

Человек вновь очутился на краю пропасти, разделявшей старый и новый город. Этот неизменный маршрут он совершал каждую среду, оканчивая его в глубине улицы, которую можно было считать основной артерией, ведущей в старый город. Не широкая, но и не узкая, не осклизлая, начиналась она вполне невинно, на той же площади, что и главный городской проспект. Спускалась довольно плавно меж добротных магазинов, до блеска начищенных баров, красочных газетных киосков. Потом упиралась в площадку, забитую до отказа машинами. И здесь того, кто вознамерился ехать дальше, ожидал полный контраст с идеальной респектабельностью улицы. Архитектурный облик радикально менялся, и многие невольно оборачивались назад, словно не веря, что попали в совершенно иную действительность. От площадки отходили три переулка, пропитанных неистребимым запахом плесени и гниения старого города. Как на детском рисунке, ни один из переулков не выдерживал прямизны линий и лишь по идее служил продолжением улицы. Вне всяких законов логики три переулка продвигались вперед с невероятными изломами. Происшедшую метаморфозу подкрепляли и здешние лавки: витрины, не то чтобы грязные, не то чтобы пустые, выглядели как-то неопрятно и всем своим видом внушали потребителям мысль о режиме разумной экономии; выставленные в них товары казались вылинявшими. По-видимому, их форма и цвет изначально не отличались от товаров на Корсо, но в здешнем запустении поневоле приобрели убогий и неряшливый вид.

Человек направился по одному из трех переулков. Он тут же замедлил шаг и глубоко вдохнул, как будто хотел полной мерой прочувствовать погружение. Старые рыбаки уверяют, что до сих пор чуют запах моря. А детям и невдомек, что оно еще существует. Больше всего человека возбуждал вид валявшихся под ногами презервативов, насыщавших атмосферу химической и человеческой вонью. В очередной раз углядев на земле презерватив, он давил его каблуком и с наслаждением вслушивался в звук, напоминавший шипение слюны меж стиснутых зубов.

Он дошел до бара, куда наведывался каждую среду в один и тот же послеобеденный час. Хозяин, едва завидев его, расставил складной стул перед столиком, покрытым выцветшей клеенкой в красно-белую клетку, вытер ее мокрой тряпкой и, пока человек усаживался, вернулся к стойке, чтоб налить ему стакан молока. Поставив стакан перед посетителем, он мгновенно ретировался.

А посетитель уперся взглядом в здание на углу двух переулков, метрах в двадцати от него. Никаких секретов для обозревателя оно не таило, он даже мысленным взором мог воссоздать его во всех подробностях, что часто и делал. Розовые обои в красную полоску; на стенах две потемневшие от сырости гравюры; красный фонарь, свисающий с низкого потолка; тумбочка светлого дерева справа от двуспальной кровати с засаленным изголовьем (зимой эту кровать накрывают стеганым одеялом из цветастого атласа), под кроватью навалены журналы – частью светские, частью порнографические.

В ассортименте этой лавки было лишь одно наименование, да и то с годами поистрепалось. Продавщицу и одновременно товар звали Кларой, ей уже перевалило за пятьдесят.

Человек увидел ее впервые несколько лет назад. Попалась ему как-то в журнале статья о проституции. Большинство профессионалок, согласно той статье, выбрали это ремесло скорее по психологическим, нежели по экономическим соображениям. В детстве женщины такого рода, утверждали двое ученых, проводивших изыскания, подверглись действительному либо мнимому сексуальному насилию в лоне семьи. В результате множества интервью выявилось общее навязчивое стремление взять в свои руки инициативу во взрослой половой жизни. Психика проституток – будь то совсем молодые или уже зрелые профессионалки – характеризуется смешением сексуальных пристрастий с пережитым в детстве позором. Наслаждение и стыд неразрывно сплетены в их повседневной жизни, и в результате наблюдается любопытное сочетание нежности и грубости, растерянности и дерзкой бесшабашности. Самое древнее ремесло на свете позволяет успешно примирить воспоминания о страшном унижении и ощущение власти над окружающими, которого им так не хватало в детстве.

Этот научный анализ привел человека в восторг. Ему была так близка эта насущная необходимость достичь гармонии между болью и наслаждением, эта противоречивая тяга к страсти и самоуничижению, как будто лишь в бесчисленных повтореньях этой схемы он мог реализовать и утвердить свою целостность. С тех пор у него вошло в привычку углубляться в закоулки старого города и наблюдать, а порой «интервьюировать» проституток, выясняя, вправду ли они пережили в детстве упомянутое насилие. Он внушал себе, что относится к ним почти с любовью, если душе его доступно такое чувство.

Но это было давно, когда он еще блуждал во тьме, когда его еще не посетило озарение. Теперь же, когда он наконец нашел свой путь, свою судьбу, когда сделал первый шаг и утвердился в мысли, что способен довести до конца великий замысел, для которого пришел в этот мир, проститутки перестали его интересовать. Он уже мог смотреть на них без внутренней дрожи, от которой на лбу выступал холодный пот и которая потом несколько дней заставляла его вспоминать эту сладкую пытку. Теперь они – ничто. Он уравнял их с прочими существами низшего порядка и даже начал ненавидеть за наглость, за беспардонное стремление стать с ним на одну ногу.

Но Клара выделялась из толпы этих женщин. Такая же шлюха, как все, и все же иная. За ней он признавал право сыграть роль в его замысле. Второстепенную роль. Роль посланницы, проходную, но все же роль. В ней он с первого взгляда почувствовал некую тонкость, отличавшую ее от товарок. Она была не столь вульгарна, и даже в том, как она закидывала ногу на ногу, ему чудилась какая-то целомудренная стыдливость. Она словно стеснялась выставлять напоказ свой истрепанный, грошовый товар. Принимая клиента, Клара, в отличие от прочих, смотрела на него ласково и сострадательно, никогда не совала нос туда, куда не следовало, никогда не осуждала явных пороков; в ее глазах ни разу не мелькнуло презрение, напротив, она была готова понять, принять, приласкать очередную болящую душу. Настоящая шлюха, думал он, знает, что нужно мужчинам, которые, поколение за поколением, стремятся почувствовать себя мужчинами и утолить голод без душевного надрыва. Они ходят именно к ней, потому что перед ней не страшно обнажить все свои язвы: горб, раздвоенный пенис, когтистые копыта, козью шерсть на груди и на спине, выкаченные змеиные глаза и хвост крючком. Им хотелось ранить, убить, унизить и в то же время почувствовать себя в блаженном покое и безопасности. Им нужна была не столько женская плоть, сколько сосуд, колодец, куда можно пролить крокодиловы слезы, способные отравить любой водоем, замутить самую хрустальную воду.

Он же пришел сюда по иной причине. И совсем по иной причине отдает дать уважения Кларе. Для него она не плоть и не колодец. Скорее уж, река. Ни о чем не ведающая река, избранница его светлой участи, призванная перенести драгоценную и опасную сущность, искать которую ему уже не нужно.

Эта сущность держит в кулаке страшную тайну человека.

– Вы довольны? – спросил за спиной хозяин бара.

Человек оторвал взгляд от витрины, в которой предлагала себя Клара.

– Да, спасибо.

– Слыхали про забастовку мусорщиков? – Хозяин стоял у его столика, перекинув через руку серое и влажное посудное полотенце.

– Да, что-то слышал.

– И что говорят?

– Полагаю, говорят, что это свинство.

– И то. Всякий, у кого есть голова на плечах, должен считать это свинством, верно ведь?

– Да. Иначе, как свинством, и не назовешь.

– Свинство, самое точное слово.

– Да, свинство.

– Свинство. Но, с другой стороны, не все ли свинство в этом мире?

– Да. Пожалуй, вы правы.

– Так можно ли к общему свинству добавлять еще большее свинство?

– Куда уж больше.

– Некуда, – вздохнул тот. – А что делать?

– Да.

– Полностью с вами согласен, – тряхнул головой хозяин и огляделся. – С вашего разрешения, пойду. Дела.

– Извольте.

Хозяин повернулся на каблуках и направился к кассе.

– Достойный господин, – поделился он своим мнением с прыщавым юнцом, стоявшим за стойкой. – Сразу видно – из культурных.

Прыщавый рассеянно кивнул.

Со сладкой дрожью, холодившей позвоночник, человек вернулся к созерцанию Клары. Хозяин не узнал его. Маска случайного прохожего действовала отлично. Ничтожный человечишка не разглядел нового света, изливавшегося из его души. Именно этот свет научил его говорить на их языке, на грубом языке толпы. Он вновь ощутил себя непобедимым и улыбнулся Кларе. При желании он и ее мог бы взять, как антикваршу. Никто его не видел. Даже когда он писал на двери уведомление. Новый свет охранял его, делая невидимкой. Никто не обратил на него внимания, когда он шел домой со своим окровавленным трофеем. Да, если б он только захотел, он мог бы взять и Клару. Но уведомление было обращено не ей. Клара – лишь ни о чем не ведающее подспорье в его замысле. Ей он сохранит жизнь в благодарность за то, что она сделала.

Это случилось четыре года назад, в сумерках, незадолго до аварии, парализовавшей мать. Смакуя молоко, чистое, чувственное молоко, содержавшее в себе всю необходимую информацию плюс питание и секс, человек наблюдал за Кларой. Смотрел, как она принимает клиентов, как с томной грацией подходит к окну и опускает жалюзи, мысленно фиксировал и хронометрировал наслаждение, которое проститутка расточает всем, не делая различий. Но в тот вечер он впервые подметил на лице Клары гримасу страха. Вся уверенность и властность ее профессии улетучилась при появлении клиента, которого он прежде не видел. Вернее, сразу не узнал. Но кожей почувствовал в нем что-то знакомое, то, что мы всегда чувствуем при виде человека, с первого взгляда внушающего нам восхищение или отвращение. Но потом, перед тем как опустились жалюзи, луч фонаря осветил знакомое лицо. Прошло много лет, он как будто явился из другой жизни, но на миг их взгляды встретились, и человека словно отбросило в прошлое: он увидел мальчишку, показывающего на него пальцем. И тут же узнал, вспомнил имя и фамилию того сироты, что уцелел при пожаре с единственной целью истязать его, почувствовал, как глаза налились слезами жгучей, не растраченной за много лет ярости. Когда враг его ушел, человек увидел Клару в углу комнаты, в туго запахнутом атласном халатике, со скрещенными на груди руками, утратившими твердость ногами, заострившимся носом и раздутыми ноздрями, хватающими воздух. Он понял, что Клара тоже была жертвой сироты. Сидя в баре, физически недостижимый для врага, человек тем не менее подумал, что теперь ему нет спасенья: враг явился из прошлого, чтобы опять преследовать и мучить его. Потому что они с Кларой – его жертвы.

– Простите, – опять послышался за спиной голос хозяина, ворвавшийся в его мысли и заставивший его вздрогнуть. – Мне пора закрывать.

– Что? Ах да, конечно… пора закрывать…

– Уж извините.

– Да, пожалуйста. – Он поднялся, бросил на столик купюру и тяжело заковылял к выходу.

– А как же молоко? – донесся ему вслед голос хозяина.

Но человек его не услышал. Ставя ноги одну перед другой, он шел вверх по крутому и ухабистому, как речное русло, переулку. Одолев подъем, оглянулся. Свет в окне Клары медленно тускнел. Все встало на свои места. Улица расстилалась перед ним ровной полосой, дома низко кланялись ему, небо темнело, перед тем как вспыхнуть новыми огнями.

По дороге в больницу он вновь перемалывал в уме ту старую историю. Никто не заметил, как он вошел в палату матери, сел у кровати, на которой неподвижная старуха сверлила потолок стеклянными глазами, ампутированным мизинцем погладил краешек простыни. Обрубок свело судорогой – не сильной, а приятно болезненной.

«Я не трону тебя, мама, не бойся», – мысленно произнес он совсем детским голосом.

Потом взял лист бумаги и стал с какой-то одержимостью выводить на нем имя сироты, которое не стерлось в памяти за тридцать два года. Он написал его столько раз, что на листке совсем не осталось белого пространства.

– Добрый вечер, – послышался за спиной женский голос.

Человек обернулся.

– Видите, насколько тут лучше вашей маме? – с улыбкой проговорила молодая докторша.

Человек еще не видел ее в халате. К ним домой она всегда являлась без халата. В белом она показалась ему более миловидной. Пока, наклонившись над старухой, она сосредоточенно слушала пациентку, он успел внимательно ее рассмотреть. Сильные точеные ноги. Кожа даже под чулками не производит впечатления нежной. Наверняка волосатая. А у волосатых женщин кожа всегда грубее.

Докторша поднялась, повесила на шею фонендоскоп, уперлась рукой в бок и выпятила грудь. Устала. Это он прочитал по глазам.

– Целый день на ногах? – спросил он.

– Что? – не поняла женщина.

– Представляю, как болят у вас ноги в конце дня.

– Да. Тромбофлебит у врачей – такая же профессиональная болезнь, как у официантов, – ответила она со смешком.

– Сочувствую вам.

– Хм… спасибо… – смутилась докторша.

– Вам надо лечь и поднять ноги кверху, чтобы восстановить кровообращение.

– Знаю… Я так и делаю.

– Дома?

– Да. Вечером.

– Хорошо. О ногах надо заботиться.

Докторша не нашлась что ответить.

– Тем более о таких красивых, – добавил он.

Женщина почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, и нервно облизнула уголок рта.

Человек заметил, что губы у нее не накрашены.

Она снова улыбнулась, на сей раз немного застенчиво, склонив голову, и чуть слышно сказала:

– Спасибо.

Она признавала, что он красив, хотя в его обществе всегда чувствовала себя неуютно. Впрочем, в последнее время он как-то изменился. Стал не таким надменным, более душевным. Даже ноги ее заметил.

– Вам кто-нибудь подкладывает подушку под колени?

– Что?

– Кто приподнимает вам ноги и кладет их на мягкую подушку вечером, у вас дома?

Женщина опять вспыхнула. Взгляд его сделался таким настойчивым, чуть ли не лихорадочным. Он хочет знать, свободна ли она? Можно ли за ней поухаживать?

– Никто… – с бьющимся сердцем ответила она.

– Жаль.

XIII

Джудитта увидела, как мать, шаркая ногами, прошла на кухню с дымящейся тарелкой супа. Потом услышала, как та поставила ее в духовку.

– Отец не придет ужинать, – сказала женщина с легкой обидой. – Для разнообразия.

– Мама, у него это вроде отпуска, – попыталась разрядить обстановку Джудитта, поглаживая в убогой гостиной спинку кресла, в котором всегда сидел отец.

С тех пор как мусорщики объявили забастовку, сотрудник городской службы поддержания чистоты перестал приходить домой к ужину. Все вечера просиживал в баре или в остерии с друзьями.

– Не обидишься, солнышко? – спросил он в первый раз у дочери, а не у жены.

И Джудитта благословила его.

– Хотя бы предупреждал не в последнюю минуту, – продолжала ворчать мать из кухни, пропахшей запахом дешевой, купленной в порту рыбы.

Пол в кухне покрыт вытертым линолеумом в коричневых ромбах, по стенам в беспорядке тянутся почерневшие провода. Темная кухня освещена тусклым светом, сочащимся из-за матового стекла двери. За этой дверью как будто нависла над пустотой двора ванная с унитазом без крышки, хромированной сушкой для полотенец, заржавленной луковицей душа и пластмассовым биде, задвинутым за ненадобностью под раковину. Холодная, продуваемая сквозняками ванная не гарантирует сохранности интимных тайн.

– Честно говоря, неприятно, когда на тебя смотрят, как на прислугу, – снова завела свою нуду мать, когда Джудитта появилась на кухне по дороге в ванную. – Звонит в семь часов, когда все уже готово… Смотри не нарвись на такого, ведь все мужчины…

Окончания фразы Джудитта уже не слышала. Вода с шумом обрушилась на нее, залив обшарпанный пол. Впрочем, эти речи она слышала сто раз. Отец далеко не идеальный муж, Джудитта и сама это понимала. И глухое ворчанье матери, ее постоянные предупреждения, ее неверие в будущее и отвращение к жизни были ей понятны. Но отец он любящий, внимательный, во всем ее поддерживает, гордится ею. Всегда расспрашивает ее о делах, всем интересуется. Увидит, как она склонилась над книгами, обязательно с гордостью улыбнется и скажет: «Вот как мне повезло. С такой дочерью мне бояться нечего». Потом погладит ее по голове и добавит: «Будь счастлива, Джудитта. А если вдруг что – сразу ко мне». Отец – ее надежная гавань, за ним она как за каменной стеной. Еще в лицее, стоило кому-нибудь из учителей пожаловаться на Джудитту, отец, человек без особого образования и культуры, тут же закатывал рукава и разбивал все обвинения в пух и прах. По ночам она иногда видела, как он, сидя на диване, тайком берет ее учебники и восхищенно вертит их в своих заскорузлых руках. Как же ему хочется, чтобы она стала ученой женщиной. И ведь ни разу ни словом не обмолвился о своих жертвах, о том, с каким трудом он копит деньги на ее образование. Джудитта закрыла кран и натянула халат.

– …Прежде всего смотри, чтоб рукам воли не давали. Они думают, что все женщины стелиться перед ними готовы. Твой отец поначалу тоже так думал. Но я стояла насмерть. Пока не женился, ничего ему не обломилось. А мне и подавно. Вот ведь жизнь какая. Весь день строчишь на машинке, а толку чуть… Но я хоть замужем. Знала б ты, скольких несчастных девчонок я перевидала, которые скатились на самое дно, оттого что позволяли мужчинам руки распускать…

Гул фена не дал матери закончить очередную тираду. Высушив волосы, Джудитта прошла в родительскую спальню, достала из шкафа простенькое платьице, тронула тушью ресницы, чуть подкрасила губы светлой помадой. Когда вернулась в гостиную, мать сидела перед телевизором. В толстых стеклах очков отражалось происходившее на экране. Близорукостью Джудитта пошла в мать. Отец настоял, чтобы она показалась окулисту, и тот прописал ей контактные линзы, чтоб не ходить постоянно в очках. Мать, по обыкновению, принялась ворчать, что она не понимает, как это можно вставить стекло в глаз, но по тому, с каким ожесточением мать терла натруженную очками переносицу, Джудитта поняла: злится, что отец о ней никогда так не заботился. Трудно быть дочкой их обоих.

– Ты купила, что я велела? – окликнула Джудитту мать, не отрываясь от телевизора.

– Я сейчас иду, мама.

– Но ужин готов.

– Это недолго. Только до галантереи и обратно. Но если хочешь есть, начинай без меня.

– Вечно одна, и ужинаю, и обедаю. Ты стала такая же, как твой отец.

Джудитта, еле сдерживая раздражение, направилась к двери, но устыдилась, вернулась обратно и поцеловала мать в макушку.

Та не отреагировала.

На улице двое ребятишек бегали между горами мусора. В старом городе эти горы – привычное зрелище, забастовка мусорщиков не внесла в картину ничего нового. Джудитта машинально сунула руку в карман – проверить список, составленный матерью, и зашагала по направлению к порту. Иголки, нитки, тесьма, флизелин, плечики. Как хорошо, что отец дал ей возможность учиться, уж она не подведет ни его, ни себя. Ни за что не станет портнихой-надомницей с вечно распухшими, исколотыми пальцами и слабеющими от шитья глазами.

Возле галантереи, где у матери был открытый счет, который она оплачивала в конце месяца, был бар, откуда несло прокисшим вином. Внутри слышались хриплые голоса грузчиков, которые, даже окончательно надорвав спину, доживали свой век близ порта. Вдруг в дверях бара Джудитта заметила знакомую, не вписывающуюся в этот пейзаж фигуру.

– Инспектор! – радостно окликнула она.

Джакомо Амальди неохотно обернулся, но, увидев ее, заулыбался.

– Джудитта…

– Что вас занесло в наши края?

– Пришел друзей проведать. – И, отвечая на ее удивленный взгляд, пояснил: – Я родился и вырос в двух шагах отсюда.

Он обвел рукой весь старый город, это нищее гетто, густонаселенный крольчатник с его дымными остериями, развешанным на веревках бельем, запахом рыбы и плесени и облупившимися, в желтых потеках сырости фасадами домов.

– Скучаете по родным местам? – не поверила Джудитта.

– Вы тоже будете скучать, когда выберетесь отсюда.

– Нет, вряд ли.

– И правильно. Главное – не упустить время. – Он обернулся к старику, держащему в огромных лапищах стакан вина и уставившемуся на него пустыми глазами, которые прятались в глубоких морщинах лба и щек. – А то докатишься вот до чего. Надо скорей выбираться отсюда, чтоб не застрять навечно. Был тут один старый грузчик и вдруг однажды выиграл кучу денег в лотерею. Все твердил, что купит себе хороший дом в пригороде и заживет достойной жизнью. Но так и просидел в этом баре, угощая всех подряд.

– А потом?

– Умер от цирроза печени. Столько было денег, а он даже на хорошее вино не тратился – глушил эту дрянь.

– Грустно.

– Как все в старом городе, Джудитта. Потому вам надо скорей выбираться отсюда.

– Я пытаюсь.

– Хорошо… А сюда зачем?

– Мама поручила купить кое-что.

– Тогда не буду вас задерживать. – Амальди насупился и засунул руки в карманы.

Джудитте тоже стало неловко. Опустив голову, она чертила на земле восьмерки мыском туфли, но не уходила. Амальди молчал.

– Тогда до свиданья, – наконец выдавила из себя девушка и, натянуто улыбнувшись ему, направилась в галантерею.

– До свиданья, – пробормотал Амальди.

Он стоял и смотрел ей вслед. Потом подошел поближе к витрине галантереи. Джудитта разговаривала с продавщицей. Гладкие волосы блестели в лампах дневного света, тонкие руки изящно взлетали. Амальди потянуло войти внутрь и еще немного послушать ее голос. Но он сдержался и хотел уже уходить, как вдруг Джудитта увидела его сквозь стекло витрины и послала ему удивленную, счастливую улыбку.

– Вам не нужна ленточка для волос? – со смехом сказала она, подойдя к открытой двери.

– Какой цвет посоветуете?

– Голубой, конечно. Для мальчика же.

Продавщица окликнула ее из глубины лавки, но Джудитта не двинулась с места.

– Составите мне компанию за ужином? – спросил Амальди, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то в пропасть.

– Когда?

– Сейчас.

Джудитта снова улыбнулась.

– Да. – И вернулась в магазин.

Амальди увидел, как она позвонила кому-то, оставила какую-то бумажку продавщице и вышла.

– А покупки? – спросил он.

– Завтра утром. Время терпит. Мама все вечера посвящает наркотику.

– Какому?

– Телевизору.

Амальди засмеялся. Они медленно двинулись по улице бок о бок, но не касаясь друг друга. Обменивались пустыми, любезными, неловкими фразами. Потом пошли молча. Миновали первую тратторию, вторую, с двух сторон обогнули пьяного и снова улыбнулись друг другу.

– У нас был стол на металлических ножках, – неожиданно громко заговорил Амальди. – Когда я болел и к нам приходил доктор, мать доставала из буфета облупленный поднос и подавала ему чай с двумя рогаликами. Почему-то в доме у нас круглый год были салфетки с нарисованными веточками омелы, красными ягодами и надписью «С Рождеством».

Джудитта весело рассмеялась.

Впервые в жизни с каким-то отчаянным облегчением Амальди признался себе, что всей душой ненавидит старый город, и подхватил смех Джудитты. Потом взял ее за руку и спросил:

– Где будем ужинать?

– Там, где можно перейти на «ты», – выпалила Джудитта.

Амальди огляделся. Откуда-то из глубины переулка доносились возбужденные голоса и звон посуды.

– Тогда нам нужен кабак, – кивнул Амальди и потянул Джудитту на этот шум.

Они уселись в углу за столик, накрытый бумажной скатертью. Старый тощий официант с глубоко запавшими, слезящимися глазами начал неторопливо сервировать стол. То и дело из кухни слышался крик: «Амедео!» Старик безутешно разводил руками и так тихо бормотал «иду», что едва ли сам себя слышал. Закончив сервировку, он удалился с той же медлительностью и через несколько минут принес им корочки меню. Амальди и Джудитта заказали без промедления и, когда официант снова уполз, в унисон расхохотались.

– Я прослушал твое сообщение, – сказал Амальди. – Прости, что не перезвонил.

– У тебя же сейчас запарка… Я читала в газете.

– Да.

Официант вернулся, с достоинством поставил перед ними две пустые тарелки и опять ушел.

– Я читала, что ты занимаешься этим ужасом.

– Да.

– Зачем?

– Затем, что это моя работа.

– Нет… Зачем они это делают?

– Зачем? В священном писании… – Он осекся, постучал солонкой по ладони, взял короткую паузу, чтобы выиграть время. Всю мысль сразу не сформулируешь, можно выдать лишь обрывок, дистиллят своей неотвязной боли. И после перерыва заговорил уже другим голосом: – В священном писании по криминальной психологии говорится, что основная проблема этих личностей состоит в отсутствии человеческих привязанностей. Как будто душа их чем-то обделена. Как будто их зрение и рассудок способны видеть лишь одну сторону человеческой природы. Но эту сторону они видят под микроскопом, в мельчайших подробностях. А другая сторона, которая им неведома, на которой они не способны сосредоточиться, но смутно ощущают, что она есть, превращается для них в нечто грозное, устрашающее. И эту темную сторону они ненавидят, перенося свою ненависть на ее обладателей.

Дальше он, помрачнев, продолжил уже мысленно. Этот тип людей совершает разрушительные набеги и привыкает любить насилие, потому что одна лишь жестокость способна вызвать в их душе чувство, похожее на любовь.

– Но ответа на вопрос «зачем» нет. Либо есть, но он недоступен нашему пониманию.

– Не надо было мне заводить об этом речь, – смущенно пробормотала Джудитта, видя, как резко изменилось его настроение.

– Ничего. Спасибо, что не спросила, приходилось ли мне убивать.

– Я бы наверняка спросила, если б ты меня не опередил, – улыбнулась Джудитта.

Амальди ответил ей отстраненным взглядом, как будто не услышал последних слов. Он думал о том, что не готов и, наверное, никогда не будет готов к этим светским разговорам. Не надо было приглашать ее на ужин. Только станет питать напрасные иллюзии. Ему же нечего ей предложить. Он незаметно дотянулся до пейджера и нажал на звонок. Потом состроил досадливую гримасу, поднялся и пошел к телефону. И через минуту вернулся в надетой на лицо маске сожаления.

Официант уже принес им еду.

– Прости, Джудитта. Вызывают на службу. Такая у нас жизнь. Ужин придется перенести. Пойдем, я провожу тебя до дому.

Они шли быстро, намного быстрей, чем сюда. Возле дома Амальди сухо и торопливо простился. Девушка изо всех сил скрывала свое огорчение, но Амальди живо представил себе, как она поднимается к себе в квартиру, как на Голгофу, и, может быть, даже плачет. Представил себе ее сразу подурневшее лицо и вспомнил мать. Когда врач после осмотра спрашивал, можно ли зайти в ванную, ее лицо тоже дурнело. От унижения. И сам он ненавидел доктора за то, что перед его приходом мать вынуждена причесываться, наводить красоту, доставать из буфета чашку и чистую салфетку, за то, что никогда в жизни ей не доведется отремонтировать кухню и ванную и вытравить оттуда запахи помойки и уборной. А заодно он ненавидел и отца, который вынудил мать жить в этом доме. Он замечал, что косметика уже не помогает матери стать красивее, что лицо ее расплывается и черты тускнеют, что одежда снашивается, чайные чашки бьются, а вместе с ними и жизнь разбивается на тысячу осколков. Если б можно было заказать гигантский вал грязи и похоронить под ним весь старый город вместе с его обитателями, он бы это сделал. И сейчас его сжигала та застарелая ненависть.

Он поднял глаза к окнам третьего этажа. Увидел, как в них зажегся свет. Видимо, это комната Джудитты. «Но Джудитта не такая, как моя мать», – мысленно заключил он. И не в том причина его ненависти. И не доктор тому виной, он-то просто хотел руки помыть, а такие безнадежно похожие друг на друга ванные, как у них, видел каждый день. И не в нищете уборных дело, и не в запахе помойки. А в нем самом. В детективе средней руки, который бежит от всех и вся так, что перехватывает дыхание и ноги не держат. В нем, трусливом звере, который давно забыл, почему и от кого бежит.

Он бы и сейчас бросился бежать без оглядки, да испугался, что Джудитта, выглянув в окно, услышит, как старый город смеется над ним.

XIV

– Короче, на встрече с мэром, где ты, кстати, должен был выступить… Между нами говоря, квестор живьем бы тебя сжег при первом удобном случае, – разглагольствовал Фрезе.

– А это зачем у меня на столе? – перебил его Амальди, размахивая папкой неопределенно-розового цвета, захватанной по краям пальцами, с надписью в центре печатными буквами «АУГУСТО АЙЯЧЧИО».

– Я же говорил, что комиссар поручил Айяччио тебе. Надо подписать ордер на покрытие больничных расходов. Он там, внутри. Первая страница.

Амальди открыл папку и поставил подпись на странице.

– Если хочешь, можешь посмотреть анкету. Хотя смотреть особо нечего. Все равно что чистый лист. Бедняга. Хороший, в общем-то, парень. Ничего героического не совершил, но и гнусностей за ним не водилось. Не бездельник, исполнительный, хотя…

Хотя, подумал Амальди, и пользы от него никакой, ни рыба ни мясо. Настолько пустой человек, что непонятно, зачем родился на свет. Ему такие встречались на каждом шагу – вроде все при них, но словно не человек, а набросок, эскиз человека, сделанный карандашом, без цвета и формы.

– Хотя… Да нет, он славный малый, – заключил Фрезе, видимо решив не углублять эту тему.

Пока Амальди пробегал глазами личное дело агента, его помощник вытащил из внутреннего кармана куртки конверт с надписью «А. Айяччио» и положил на стол.

– Словом, совещание ни к чему не пришло, как оно всегда и бывает на встрече с профсоюзниками, – снова начал прерванный отчет Фрезе. – Все несли какую-то галиматью, лишь бы показать, что у нас полное единство взглядов, как вдруг кто-то… Кто?.. Не помню… Но этот кто-то громко назвал одну фамилию. А поскольку мне эта фамилия недавно попадалась, я ее тут же вспомнил… Посмотри сам в графе «отчество». Там есть адрес приюта, а также имя, то самое, которое я услышал на совещании, имя того дворника, что нашел Айяччио в куче мусора, когда было ему от роду несколько часов. Я обернулся и понял, что это не может быть тот дворник, ведь ему тогда было лет пятьдесят… но все же подошел и спросил, не родня ли он тому дворнику. Выяснилось, что этот профсоюзник – его сын. Скотина, доложу тебе, первостатейная, тот профсоюзник, уж этот рук мусором не запачкает, а про отца говорит с этаким презрением, как будто папаша и сам – мешок с мусором… Но это ладно, я рассказываю ему про Айяччио, про его беду, говорю, хотел бы, дескать, с папашей потолковать… не затем, чтоб выведать у него что-нибудь – что он может мне рассказать?.. А так, сам не знаю зачем – прямо-таки привратница, а не полицейский… В общем, спросил у него, где искать его отца. А этот засранец профсоюзник мне и говорит, что папаша помер в прошлом году в такой богадельне, куда бы я, честно говоря, собаку не отдал, хотя поглядеть на него, мог бы и раскошелиться на что получше. Тем более – с помощью профсоюза… Может, он в золоте и не купается, но все же… Ты как думаешь? Отец ведь все-таки…

Амальди отложил папку и стал разглядывать фотокопию надписи, обнаруженной на двери антикварной лавки. Наверняка в этих прописных и строчных буквах кроется ответ. Не случайно все это. Убийца ничего случайно не делает.

А Фрезе все не унимался:

– И еще я узнал подробности, которые в деле не отражены. Профсоюзник Айяччио в глаза не видел и не знает, каков он из себя. Но по его словам, отец в последние дни только о нем и говорил, знаешь, как у старых маразматиков бывает? Зациклятся на чем-нибудь и все разговоры к этому сводят… Я сколько раз таких встречал. А ты?.. Говоришь ему про хлеб с колбасой, а он тебе в ответ: «Кстати, помнится мне…» – и расскажет такое, что к хлебу с колбасой никаким боком не приложишь. А ты стоишь, дурак дураком, и думаешь: при чем же тут хлеб с колбасой? Да ни при чем, конечно…

«viSitA intEriOra teRRae rectificanDO iNvEnies OcCuLtUm lapIdEm».

S, A, E, O, R, R, D, O, N, E, О, C, L, U, I, E.

Шестнадцать прописных и сорок строчных.

– Так о чем бишь я?.. Ах да. В личном деле нет подлинной истории Аугусто Айяччио, если можно так ее назвать. А история очень грустная и трогательная. Ей-богу. Очень грустная и трогательная история. Такую не всякий день услышишь… Это письмо отец написал неблагодарному скоту, а тот передал его мне. И вот, читая письмо…

Амальди поднял глаза от фотокопии.

– Да, я его читал, – подтвердил Фрезе. – В общем-то, понятно, почему этот гад так злобствует на папашу – ревнует. Старик больше думал про Айяччио, чем про него, родного сына. Один твой кровный сын, а другой найденыш, которого ты больше никогда не видал, но со временем создал себе идеальный образ и к тому же изводишься от чувства вины… Надо бы отнести его Айяччио, – заключил Фрезе с такой интонацией, как будто на этом намерен поставить точку.

«Так, теперь будет апофеоз», – подумал Амальди.

– Ну и что там за история? – спросил он вслух, в надежде, что помощник закруглится побыстрее.

Его нисколько не интересовала «грустная и трогательная» история, но, как ни странно, болтовня Фрезе помогала ему думать. Быть может, с прописных начинаются слова, которые надо сложить из строчных?

– История Айяччио? – переспросил Фрезе, изогнув бровь. – Подлинная история Айяччио? Ну так слушай. Где его нашел дворник? Известно где – в мусоре. А точнее? В коробке из-под обуви. Метет он, значит, двор на рассвете и вдруг слышит детский плач. Представь себе такую сцену. Остановился дворник и думает: «Не будь я с пьяных глаз, поклялся бы, что это ребенок плачет». Пожимает плечами, берется снова за метлу, за вилы, начинает разгребать кучу дерьма, что перед ним… И опять слышит плач. «Ей-богу, ребенок орет!» – думает дворник. Оглядывается – женщин с колясками пока не видать. А ребенок плачет. «Что за напасть?» – наверняка сказал дворник, а может, и чего покруче завернул. И вдруг видит коробку из-под обуви, а на коробке надпись «Магазин А. Айяччио. Шикарная обувь». Вот и снес он ту коробку монашкам, а те назвали найденыша Аугусто – так они расшифровали инициал – Айяччио, потому что имя это ему, считай, жизнь спасло. Ну разве не трогательно?

– Да уж. – (И здесь расшифровывать пришлось.)

И вдруг Амальди, как ужаленный, вскочил и распахнул окно, как будто из кабинета выкачали весь кислород. В мозгу снова зашевелилось неотступное желание сбежать, скрыться, вырвать с корнем все трогательные истории, которыми с такой жадностью питается мир, словно людям жизни нет без этой вязкой трясины сильных чувств, словно чувствами можно играть без всякого риска.

– Поганая твоя история, а не трогательная! – рявкнул он на помощника. – Что в ней трогательного? Назвать брошенного матерью ребенка именем преуспевающего дельца – это садизм и больше ничего! Помни, мол, что матери у тебя нет, что вместо матери у тебя коробка из-под обуви! А письмо? Что он пишет в письме?

– Усыновить его хотел.

– Не смей отдавать письмо Айяччио. – Амальди обернулся к помощнику, наставив на него палец, как пистолет. – Не смей! Он умирает от рака, не хватало ему в конце жизни второй раз остаться сиротой. Оставьте вы его в покое, и ты, и комиссар… – Он опять повернулся к Фрезе спиной и добавил почти шепотом: – Дайте человеку умереть спокойно.

– Ты навестил его? – спросил Фрезе после паузы.

– Нет.

– Почему?

– Я не знаю, что ему говорить. Ведь он, в общем…