Снова завибрировал мой мобильник. Опять текст.
Взираю на свой Бэбифон, как на гремучую змею, свернувшуюся кольцом в моей руке, и с нехорошим предчувствием нажимаю на кнопку «прочесть».
– Я ЗДЕСЬ.
Где это «здесь»? Я верчу головой, словно она на пружине. Ну конечно, комната совершенно пуста. Так что это значит, «Я ЗДЕСЬ»? Смотрю на номер отправителя. Номер какой-то другой. Это не номер Морана. Это другой, неизвестный мне номер. Сегодня, вероятно, день анонимных звонков. Я снова открываю «Чей это номер», но на этот раз поиск ничего не дает. Этот пользователь не зарегистрирован в их базе данных.
Я знаю, что сейчас позвоню по этому номеру, но совсем этого не хочу. Ну же, давай, набирай номер. Мой палец дрожит. Меня свело от страха. Получить менее чем за десять минут два таинственных текстовых сообщения – можно ли объяснить это чистой случайностью? Но ведь случайность не поддается объяснению, в рулетке один и тот же номер может выпасть и десять раз подряд. Правда, этого еще никогда ни с кем не случалось. Почему теория и практика так редко совпадают? Эльвира, хватит вилять и волынить и выискивать все подобные слова из словаря, просто набери этот новый проклятый таинственный номер!
Звонок, другой, третий. У меня сердце выскочит из груди. Таблетки, принять еще таблеток.
– Здравствуйте, я сейчас занят, пожалуйста, оставьте сообщение.
Мужской голос. Красивый баритон. Спокойный. Интеллигентный. И все же в нем проскакивают вульгарные нотки, хотя бы когда он орет под вашими окнами: «Есть кто-нибудь? Э-эй, ответьте!»
Красивый баритон Рея-Антони Ламарка. Lonesomerider, самый надоедливый на всей пла-Нет-е.
Так, значит, это Рэй-Антони посылает мне свои загадочные сообщения. «Ззззагадоччччные Ссссообщщщщения», вот те на, это шшшипит и сссвиссстит, как мерзссская гремучччая зззмея.
Да, но совершенно очевидно, что месье не желает отвечать. Пошлем текст:
– Оставь меня в покое. Я не хочу тебя видеть.
Ответа не последовало. Перечитываю его SMS. И вдруг замечаю, что она была послана почти час тому назад. Мой мобильник так запрограммирован, чтобы каждые полчаса сообщать мне о поступлении полученных и непрочитанных или непрослушанных сообщений. А сообщение Морана? Послано еще за четверть часа до сообщения Рэя. А чем же я занималась час тому назад? Слушала музыку через наушники, а потом задремала. Поэтому и не услышала. Но это ничего не меняет. Все равно, Моран – старая свинья, а Рэй – зануда.
И наоборот, как раз это и объясняет, почему Рэй не отвечает. Он просто устал ждать и уехал.
Без машины. И без документов.
А если он вернулся за ними, пока я спала? Я снова звоню Стивену, и опять безуспешно.
Кажется, день будет бесконечным, особенно если я все так же буду ходить по кругу. Возвращаюсь к своему компьютеру – и чтобы ответить Леонардо, и просто чтобы чем-то заняться. MSN Messenger сообщает, что он включен. Удачно. Быстренько печатаю:
– Ламарка удалось отшить, но, кажется, он ничего не понял! Его машина все еще здесь, и он забыл свои документы. Не знаю, что делать.
Тотчас получаю ответ:
– Он пропустил, должно быть, нарвался на лихой прием, потому что сегодня утром сверхважное собрание всей группы. Поэтому-то Большая Ива и узнал, что он прогулял.
– Час тому назад он прислал мне сообщение, но теперь не отвечает.
– Думаю, что вчера вечером ему набили у вас морду, и теперь, чуть живой, он где-нибудь отлеживается. Надо бы поискать под его тачкой! Ха-ха-ха! А что он написал?
– «Я здесь».
– Ну прямо фильм ужасов. «Яяя ззздессь», и голова улыбающегося мужика, которая крутится на 180 градусов.
– Спасибо большое, очень успокоил.
– Брось, не переживай, он в конце концов уберется, как только успокоится и поймет, что его хлеб под угрозой. Да, кажется, твои друзья флики нашли серьезного подозреваемого… подозреваемого в белом халате…
Поразительно, как быстро все становится известным! Решаю прикинуться дурой.
– Так это уже не Latinlover?
– Latinlover уходит со сцены. У него алиби. И добро пожаловать, мистер Доктор.
– Доктор?
– Ага, если верить слухам. Наверняка один из твоих любимых начальников. Представляешь скандальчик? «Днем – хирург, ночью – мясник». Как Потрошитель. Если только, исходя из последних теорий, он не врач, а художник. И не какой-нибудь там маляр, а художник, рисующий картины. Ну ладно, до скорого, у меня звонок. See you later, baby.
Конец разговора. Потрошитель, художник. Адепт кровавых перформансов и смертельных концовок. Но как сказал бы Альварес: какое это имеет значение? Самым смешным – ну, это, конечно, просто фигура речи, – самым смешным будет, если убийца вдруг окажется подражателем Потрошителю, думающим, – как и все остальные, – что это был врач, тогда как это был художник.
Но совершенно очевидно лишь одно: Леонардо – истинная кумушка. Причем изумительно хорошо осведомленная, и раньше всех. Леонардо… absolutely смешно, я даже одного нейрона не потрачу на разработку этой версии.
Но вот мысль о мертвецки пьяном Рэе-Антони кажется мне вполне правдоподобной. Это могло бы объяснить, почему он еще не вернулся. Когда я вспоминаю, до какого состояния доходят иногда мои коллеги… Огюстен, например, признался, что иногда он не протрезвляется весь уик-энд. Он просыпается в какой-то комнате или оказывается на какой-то улице и не помнит, как он туда попал. Он записался в общество анонимных алкоголиков, но забыл пойти на собрание, потому что хватил через край. Да, но Огюстен – это завзятый алкоголик, в двух сантиметрах – пастиса
[25] – от цирроза печени, а Рэй-Антони совсем не таков. Рэй-Антони занят работой, которая требует определенной ясности мышления, он совсем не похож на старое дрожащее пугало. Но это, конечно, не помешает ему хватить лишнего.
Чтобы утешиться, после того как ты оттолкнула его, Эльвира-роковая-женщина.
В конечном счете – это даже лестно.
Мне требуется расслабляющая хвойно-левкойная ванна с пеной с огромными пузырями и плавающими свечами с жасмином.
Разрез 11
Ускоряется губительное время, страницы
Отрывного календаря переворачиваются быстро,
Отрываясь вместе с моей кожей.
Время скользит под моими ногами
И заставляет спотыкаться, поленья пылают
В очаге моих вечно алеющих страданий.
Написанное автоматически стирает
С меня замазку, скрепляющую осколки стекол,
И мое двойное окно разлетается вдребезги.
Я вывернут наизнанку.
Глава 11
Воскресенье, 29 января – днем
Спокойная, обновленная, почти отдохнувшая, с гладкой кожей, со свежим макияжем, причесанная, в шелковом розовом пеньюаре, неспешно занимаюсь ногтями на ногах. Довлеет дневи злоба его. Вчера я уснула на рассвете, спала, не просыпаясь, без всяких кошмаров, пробудилась только час тому назад. Спасибо, волшебные таблетки! Время совсем перепуталось, но это не важно. Если я старательно сконцентрируюсь на ноге и буду упрямо повторять, словно мантру, «Lady\'s Light», то сумею не думать ни о чем другом, это как упражнение трансцендентальной медитации, я почти готова к жизни в ближайшем тибетском монастыре. Полный дзен с тенденцией фэн-шуй.
Большой палец левой ноги. Это легко. Самый трудный – маленький палец. Можно ли называть его «мизинец»? Потому что, не знаю, как для вас, а для меня засунуть маленький палец ноги в маленькую дырочку уха… Итак, самое сложное – это вот этот плохо сделанный мерзавчик с растрескавшимся ногтем – память о нежданной встрече с чугунным радиатором. «I am the queen of the night», ля-ля-ля, я тебя сделала, м-м-мм, теперь следующий, нет-нет-нет, я совсем не думаю ни обо всех этих убийствах, ни о Рэе-Антони, который на весь уик-энд расположился лагерем на моей улице, ни о глазе в халате, который смотрел на Мадзоли, ни о Моране и Равье, которые насилуют своих одиноких клиенток, ни даже о…
Ни даже о том, кто написал «Грязная» в моем садике… Боже правый, я полностью об этом забыла! Перегрузка синапсов, пар вырывается из ушей, нужно снять напряжение. Средний палец правой ноги. Я называю его безымянным, как тот палец руки, на котором носят кольцо, впрочем, я куплю ему специальное кольцо.
Когда же это случилось в саду?
А какой сегодня день?
Эта дуреха «Бетти» сообщает, что сегодня воскресенье, 29 января. Похороны состоялись позавчера, 27 января, значит, если сегодня воскресенье, то это было в четверг… нет, в четверг я весь день смотрела телик. В среду, да, это было в среду на рассвете.
Следовательно, злодеяние совершено ночью со вторника на среду. И это не мог быть Latinlover, он уже отбыл тогда в Испанию.
Остаются все остальные претенденты. И из них самый вероятный это тот, кто сделал дубликаты моих ключей: моосьё Моран, или его предполагаемый пособник, неуловимый Эмманюэль Равье.
Я считаю, что тебе полагается отдохнуть, Эльвира, перестань кружить, как лабораторная крыса в лабиринте!
Ладно, но разве легко предаваться отдыху, пока мужики, жадные до секса и до крови, пишут в вашем садике «грязная»? И как я могу забыть, что кто-то, чтобы написать это слово, пробрался в мой дом?! А кто может знать, не вернулся ли этот тип вновь? Где это мои губчатые напальчники, я должна пойти проверить.
Не так-то просто передвигаться на пятках, когда надеты губчатые напальчники, правая рука размахивает ножом, а левая сжимает сотовый телефон. Но Эльвира сможет, она может, она добирается до стеклянной двери, выходит за ее порог, невзирая на то что снаружи всего лишь 7 °C, – а под голыми ногами вообще 0 °C, – она с грехом пополам, как маленький смелый ослик, продвигается вперед, снег совсем растаял, гибискус блестит под неярким солнцем уходящего дня, я даже не заметила, что на улице так хорошо, я вразвалочку продвигаюсь вперед.
Остался только влажный цемент с пробивающейся через трещины травой, лужа воды и улитка, которая устроила гонки с какой-то букашкой.
И перчатка. Перчатка из прозрачного латекса. Как перчатки из больницы. Перчатки я использую для домашних работ, их все приворовывают, в больнице их целые тонны. Наверное, я позабыла ее еще до снега, и она осталась валяться на земле.
Да.
Но дело в том, что я не пользуюсь перчатками, когда занимаюсь садом, просто потому, что садом я не занимаюсь. Поливать гибискус и живую изгородь – все это имеет очень мало общего с понятием «заниматься садом». Она выпала, должно быть, из кармана халата, который я надеваю, занимаясь хозяйством. Старый больничный халат, в котором случайно осталась перчатка.
Ну вот, все и объясняется, не буду же я два часа подряд ломать голову из-за одной перчатки, я ее просто подберу и брошу в мусор и…
А это что такое, эти темные пятнышки на кончиках пальцев? Словно тот, кто надевал эту перчатку, окунул руку в… кровь.
Ну, вернее всего, что вместе со старым больничным халатом я притащила и перчатки, запачканные кровью. Вот и все, нечего воображать драму, это со всяким бывает. У кого, скажите, не бывает в карманах перчаток, вымазанных кровью?!
Дрель. Перчатка.
У меня в доме.
Мадзоли. Халат. Глаз.
В его машине.
Два убийцы? Мне холодно. Держа перчатку двумя пальцами, возвращаюсь в дом, нужно положить ее в раковину. Я едва не разбила себе физиономию, но сумела добраться до дивана, не потеряв напальчников. Ноги застыли. Большой глоток коньяка, кашемировая шаль. Напряженные размышления. Должна ли я сообщить о находке этой перчатки? Должна ли я, в который уже раз, звонить этому милому, но вечно занятому капитану Альваресу или его вежливому, но тоже вечно занятому подчиненному, лейтенанту Спелману? Уже слегка надоело, что меня постоянно посылают куда подальше и считают патентованной занудой.
Однако следует согласиться, что предположение о грязной перчатке в кармане не очень-то состоятельно. В больнице мы бросаем грязные перчатки в мусор – и даже на пол, если некогда, – мы их не уносим. А здесь я не помню, чтобы когда-то поранилась.
Снова встаю, иду взглянуть на перчатку.
Белый латекс. Припудренная тальком, как обычно, как все перчатки из хирургического отделения. Размер 7. Мой и большинства людей ростом около 1,70 м. Селина, Огюстен, Мадзоли… И, наоборот, слишком маленькая для Симона. У него размер 8.
А Даге? У него большие руки, они всегда у него в движении, что-то вроде «Смотрите на руки художника», размер 7 для него маловат.
Мадзоли.
Но почему перчатка Мадзоли валяется под моим гибискусом? Самым правильным, чтобы успокоиться, было бы сделать анализ крови. Заранее представляю себе тон Альвареса, когда он вновь услышит мой голос.
А если послать ему мэйл? Куда это я засунула его официальную визитную карточку? В ящик комода при входе? Вместе с бумагами, которые нужно рассортировать и большинство из которых лежит там уже добрых три года? Ну да, молодец, Эльвира, твое стремление к порядку бывает очень полезно, вот визитка с рекламой скидок торговой галереи шестимесячной давности.
Капитан Альварес. Телефон. E-mail. Ну, решаюсь:
«Для капитана Альвареса.
Капитан,
очень сожалею, что вновь приходится вас потревожить, но считаю необходимым довести до сведения ваших служб, что только что в моем саду была найдена медицинская перчатка, запачканная кровью.
Вероятно, речь идет о старой перчатке, не имеющей никакого значения, но, принимая во внимание ведущееся расследование, мне кажется необходимым поставить вас об этом в известность.
Помимо того, позволю себе напомнить, что мне пришли подозрительные мэйлы и текстовые сообщения, которые, вполне возможно, посланы подозреваемым. Мне известно, что сегодня вы абсолютно уверены относительно его личности, но кое для кого, кто так долго проработал с вашим подозреваемым, это представляется совершенно невозможным.
Еще раз прошу простить за то, что отнимаю ваше драгоценное время.
И. Д. Э. Россетти».
Клик. Нажимаю на «отправить», прежде чем успеваю передумать. Надеюсь, он поймет, что заискивающие нотки – это чистая ирония.
Остается только ждать грубого ответа, потягивая понемножку коньяк и глядя в телик.
Но только ни одна программа меня не интересует, и я кручусь на диване, как старая блохастая собака, поглядывая одним глазом на Мак-Шу, экран которого зеленеет и мерцает, но остается пустым, а другим – на Бэбифон, вдруг потерявший голос. Ничего – ничего – ничего. Ни одного похотливого словечка от папаши Морана, никакого отклика от Рэя, даже Альварес не отмахнулся от меня в очередной раз. Такое впечатление, что я плыву в каком-то пузыре вдали от всего мира, окруженная своими красными шторами, чуждая людской лихорадке, охватившей все вокруг.
Н-да, а Рэй-Антони, он-то ведь мог бы немного подсуетиться, ну, взять, например, свою машину и быстренько отсюда убраться? Мессир Рэй-Антони Ламарк мог бы и помуссировать капельку всеобщей человеческой лихорадки.
Как кит, выброшенный на песок, я возлежу на подушках и пытаюсь собраться с мыслями, которые разлетаются, как песчинки в бурю. Мимо пролетает чайка и роняет гуано мне на голову.
Шлеп.
Чайка? Я резко сажусь и провожу рукой по волосам. Немного мокро, и…
Шлеп.
Новая капля расплющивается на тыльной стороне ладони.
Вскакиваю как безумная. В доме идет дождь?
Шлеп.
Вижу, как капля разбивается на моей кремовой подушке и оставляет отвратительное коричневатое пятно.
Через мгновение наступает озарение. У этого дурака Стивена переполнилась ванна! Сейчас меня зальет! Вся моя прелестная мебель будет испорчена! Черт его подери, это уж слишком! Этого просто не может быть!
Бросаюсь на лестницу, с воплями колочу в дверь:
– Стивен! Вы не закрыли кран, у меня течет с потолка! Стивен!
Неприятное воспоминание: ведь этот малохольный как-то сказал мне, что на ночь затыкает уши затычками Quies! Ну а так как я всегда слушаю его вполуха… Хоть бы он утонул в своей постели!
Бегом спускаюсь к себе за отверткой. Прекрасно! А что прикажете делать?! Чтобы я спокойно наблюдала, как тонны воды превращают мою чудную гостиную цвета слоновой кости в аквариум? Чтобы я купила трубку для подводного плавания и под водой включала бы телевизор? И ласты, чтобы плавать по спальне? Знаю, что преувеличиваю, но это ведь в мою гостиную льется грязная вода от Стивена…
Грязная вода?! О-ля-ля, да ведь это наверняка из уборной! У Софи такое уже было! Превратить мою гостиную в сточную канаву? Да никогда! Я принюхиваюсь, слегка попахивает ржавчиной. Может быть, у него в ванне водоросли, от водорослей воняет.
Ящик для инструментов под раковиной, ну, понятно, ударилась головой и оцарапала руку о коробку с гвоздями. Отвертка. Большая, надежная. Я взломаю замок. Да-да! Это надо сделать, потому что я не стану звать на помощь Сатира Морана, ни ждать, облачившись в резиновый комбинезон, пока соизволит проснуться Сурок Стивен. Я спасу свою гостиную!
Бегом, слегка запыхавшись, снова поднимаюсь наверх, снова, с удвоенной силой, стучу в дверь – и все с тем же результатом. Ладно, будем действовать! Просовываю кончик отвертки между дверью и рамой, немного повыше замка, под металлическую накладку. Надавливаю и одновременно думаю о том, что скажет Стивен, увидев, как я, в пеньюаре и с отверткой в руках, растрепанная и потная, вторгаюсь в его спальню.
А вдруг Стивен Суровый подаст на меня жалобу за взлом? И я окажусь в камере вместе с Мадзоли, и тогда уж у него будет возможность потрошить меня в полное свое удовольствие, а в это время Альварес, читая газету в служебном кабинете, будет бросать в мою сторону замечания: «Ну же, Россетти, вам это только кажется, а ведь все идет отлично, перестаньте же так орать».
А если он совсем прозаично влепит мне пощечину? Будет орать, что я изуродовала его дверь, что я должна возместить ущерб? Что мне следовало вызвать Морана. Или позвонить по телефону и разбудить его.
«Но я звонила вам, несчастная глухня, так вы ведь спите с этими проклятыми затычками Quies».
«Надо было вызвать пожарных, они, ничего не сломав, проникли бы через окно, которое всегда приоткрыто, дура вы непроходимая!»
Я перестала давить на отвертку. Окно… которое выходит в сад. Он оставляет его открытым для проветривания, Мамулечка всегда настаивала на пользе свежего воздуха. Мне прекрасно известно, что это окно находится на высоте четырех метров от земли и что, подпрыгивая, мне не достать его, ну… а если воспользоваться лестницей, которая лежит в подвале?
Поразмыслим минутку.
Но не очень долго, потому что все это так и течет на твой диван, Эльвира.
Лестница. Это окно гостиной. Рядом с ванной. Можно попытаться.
Кладу отвертку в карман. В очередной раз спускаюсь. У моих бедных домашних туфелек почти стерлись подметки. Быстрый взгляд на входную дверь, она надежна и крепко закрыта. Ни намека на подозрительного Ламарка, вообще ни единого звука.
Подвал, лестница, закрыть преступный кран, осыпать упреками Стивена Забывчивого, я знаю, что надо делать.
Подвал. Редко в него спускаюсь. Туда ведет маленькая лестница. Это большой чистый подвал с цементными стенами, разделенный на две части: слева – котел центрального отопления и бойлер; справа – куча старого хлама, принадлежащего Стивену, верстак, на котором стоит старый игрушечный электропоезд, на стене развешаны инструменты, стеллаж для винных бутылок, короче говоря – обычное старье, хранящееся в подвалах.
Его дверь, простая дверь цвета беж, слегка приоткрыта. Мимолетное видение Рэя-Антони, притаившегося в подвале. Чтобы прогнать вышеупомянутое видение, я так яростно передернула плечами, что едва не сломала шейные позвонки. Таймер включает 60-ваттную лампочку, и если внизу кто-нибудь спрятался, то я сразу его увижу.
Ну да, а что дальше? Что изменилось бы, если бы ты его увидела? Ты толкаешь дверь, а Рэй-Антони стоит там на верхней ступеньке, на его злобном лице играет безумная улыбка, и, пока ты кудахчешь: «Я тебя видела, я тебя видела», его огромная рука охватывает твою цыплячью шейку? Вынимаю из кармана отвертку.
Отвертку и нож. Две синицы в руках – это лучше, чем один журавль в небе. Отворяю дверь.
Эльвира и кровавый подвал, take one.
Дверь скрипит и зависает на петлях над провалом неосвещенной лестницы мрачного и сырого подвала. С некоторой опаской шарю правой рукой по стене, чтобы включить таймер. События последних дней сделали меня нервной, просто поставили на грань нервного кризиса, и мне трудно рассуждать. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Выключатель. Я ощупываю стену в его поисках, как вдруг ощущаю чье-то присутствие.
Чье-то присутствие у меня за спиной. Нет! Я…
Я потеряла равновесие, качнулась вперед, моя туфелька ищет ступеньку, я сейчас…
Мне холодно. Оцепенела от холода. Дрожу. Почему мне холодно? Это пол. Он ледяной. Ледяной цемент. Лежу ничком на земле. Краем глаза вижу котел. Котел. И вот все вспомнилось: я потеряла равновесие и скатилась с лестницы. Осторожно распрямляюсь, вся спина в синяках, ужасная боль в голове, но, кажется, ничего не сломано. А могла бы сломать позвоночник или шею. И оказалась бы паралитиком. У меня в отделении был один такой: просто упал, и, пожалуйста, пожизненный паралич. За секунду до этого вы шутите с приятелями, а уже в следующую секунду подключены к искусственному дыханию.
Или просто могла бы умереть. Такой случай тоже был. Этот мужик оступился, ударился головой о панель, его жена орет на него: «Ну что за увалень», а он не отвечает, он умер.
Ладно, меня не парализовало, не убило. Всего лишь изрядная шишка на голове, величиной почти с индюшачье яйцо. Отвертка и нож закатились в угол. И снова чудо: я могла бы напороться и на отвертку, и на нож, – харакири инкогнито, – и на грязном цементном полу истекала бы кровью с такой же быстротой, как течет из дырявой канализационной трубы на мой чистый диван.
Кое-как поднимаюсь на ноги и уже не хочу лезть на эту лестницу, чувствую себя совсем погано. На что-то наступаю, ой, это мой Бэбифон, мой любимый бэби, мамочка тебя раздавила, да нет, работает, кажется, он не пострадал, пропущенный звонок. Стивен!
Нажимаю на кнопку «сообщение» и слышу визгливый голос Кретина Стивена:
– Эльвира? Мне очень жаль, я забыл закрыть кран ванны, надеюсь, что ничего вам не испортил…
Остальное я уже не слушаю, а смотрю, когда было оставлено сообщение. 17.15. Значит, я была без сознания не менее четверти часа. Ощупываю уши, ноздри: кровотечения не было. Головокружения нет. В глазах не двоится. Перелома основания черепа тоже нет, это уже хорошо. Наличие внутричерепной травмы выясним позже. Бледный свет угасающего дня проникает через крохотное подвальное окошечко, желтовато-серый отблеск от света, который просачивается сквозь ставни гостиной и спальни. От этого кажется, что стоит легкий туман. В соседней комнате вижу бедлам, устроенный Стивеном. Смутно представляется какой-то силуэт, сидящий за старой швейной машинкой. Дребезжание труб. Ладно, выйду отсюда, посмотрю, прекратил ли айсберг канализационных вод Стивена превращать мою гостиную в тонущий «Титаник»!
Ощупью поднимаюсь по лестнице, свет сюда уже не достигает, а лампочка, видно, перегорела. Берусь за ручку двери, поворачиваю ее. Безрезультатно. Слегка трясу ручку. Завибрировал мой Бэбифон. Опять Стивен. Ах, нет. Это то же самое сообщение, я ведь не дослушала его до конца. А раз оно не было дослушано, то Бэбифон снова его активизирует. Так что там? «Извините, и т. д. и т. п., но вы опять забыли закрыть дверь подвала».
Да что он болтает, этот дурак! Чтобы я забыла закрыть за собой дверь его подвала! Да я и спускаюсь-то сюда не чаще двух раз в год, только чтобы поискать какой-нибудь полицейский романчик в коробках, оставшихся от Мамулечки, и всегда закрываю потом дверь на ключ.
Закрыть дверь. О-о не-е-ет! Он закрыл дверь на ключ!
Яростный пинок в дверь, в эту старую дубовую дверь, которая заставляет сожалеть, что у вас на ногах обычные пальцы, а не крепкие лошадиные копыта.
Не могу поверить, просто не могу поверить, что этот безмозглый накрахмаленный дурак не только затопил мою гостиную, но и запер еще меня в подвале! Ненавижу тебя, Слабак Стивен, ненавижу!
Посидеть минуточку на ступеньках.
Я так устала. Во рту вкус коньяка. Не ладится пищеварение. Руки дрожат. На левом колене огромный синяк. И болит лодыжка. Вполголоса проклиная Счастливого Идиота Стивена, набираю его номер. И что вы думаете? Он не отвечает! Бодрое сообщение, от которого выть хочется: «Не могу вам сейчас ответить. До скорого!»
– Стивен, вы заперли меня в подвале на ключ! – ворчу я сквозь зубы, с трудом сдерживаясь, чтобы не прибавить «несчастный дурак».
Одному богу известно, когда он вернется. А теперь Бэбифон сигнализирует, что батарея почти села. Я едва не расхохоталась.
Проблема в том – я хочу сказать, одна из проблем – ха-ха-ха – в том, что даже если я сумею кого-нибудь предупредить, он все равно не сможет проникнуть в дом, потому что входная дверь закрыта. И значит, совершенно необходимо разыскать этого Балду Стивена.
А если этот недотепа ушел трудиться? Не могу же я провести восемь часов в этом промозглом подвале! Отправить SOS-сообщение Селине? Тоже не выход, она сегодня выходная. Симону? И пока я размышляю, батарея совсем садится. Ну прямо как в нелепом фильме ужасов. Остается только стоически терпеть.
Сижу на бетонной ступеньке, от которой мой зад уже замерз. Тем более что кружевные нежно-розовые стринги имеют мало общего с тем, что называется теплым напольным ковриком. Запахиваю полы пеньюара, скрещиваю руки на груди, бесполезный телефон кладу рядом. Стало темно, остался только этот слабый желтый отсвет. Озноб.
А внизу в потемках все эти неясные предметы, целая армия разнородных вещей, которые, кажется, чего-то ждут.
Ждут меня. Наблюдают за мной. Затаившиеся. Враждебные.
Это просто старый хлам, не из чего делать драму, Эльвира. Встань, подвигайся, походи, это тебя согреет.
Встаю, стараюсь пройти вперед, держа наготове нож, чтобы всадить его в любого чересчур агрессивного оловянного солдатика. Стараюсь смотреть спокойно. Ивовый портняжный манекен Мамулечки. Чемодан из прессованного картона, еще один, кожаный, в котором хранятся заплесневелые простыни, деревянный сундук, полный оснований ламп, связок ржавых ключей, коробок для пуговиц, рекламных пепельниц, надбитых ваз – короче говоря, обычный старый хлам, который или жалко выкинуть, или постоянно клянутся починить, вот только купят клей. Безобидное старье.
От которого воняет.
Принюхиваюсь.
Нет, от предметов ничем, кроме пыли, не пахнет. Но от чего-то воняет. Из угла, где лежит спортивная сумка из голубого нейлона. Там что-то, что-то, что воняет разложением. Отступаю, заткнув нос. Вероятно, это дохлая крыса, полная червей. Брр.
Не знаю, может быть, это из-за лекарств, но совершенно очевидно, что я действую в замедленном темпе. Отдушина! Она вровень с газоном садика. Да ведь у меня в кармане еще и отвертка есть! Разве это не знак? С жаром набрасываюсь на шурупы, отдушина 40x40 см, я спокойно пролезу.
Как, слишком узко? Да нет же. Я буду извиваться, как угорь, поднимающийся вверх по течению. Или верткий лосось. Я ведь совсем не толстая.
Ну а когда окажешься в своем садике с привидениями, что ты затем сделаешь? Вспомни, ведь ты опустила металлические роллеты, потому что эти бездельники не пришли вставить стекло в дверь, и ты приклеила на окно картонку.
Мрачное уныние. Внезапное озарение.
Потому что зачем я отправилась в этот подвал, полный дохлых крыс?
Чтобы взять лестницу и влезть к Стивену. Так зачем сидеть здесь как прикованная? Беру лестницу, и раз я не могу попасть к себе в квартиру из-за закрытых ставен, то взберусь наверх и максимум через десять минут окажусь у себя дома. Я объясню Стивену Запирающему Женщин, что была вынуждена пройти через его квартиру.
Правда, я замечаю, что на все реагирую замедленно, потому что собираюсь, видимо, выйти с лестницей через дверь подвала, запертую на ключ. Я загнана в угол, как дохлая крыса. Новое озарение, я дергаюсь, как лягушка под электрическими разрядами. Мне просто надо просунуть лестницу через форточку. За работу.
Шурупы заржавели, не поддаются, я напрягаюсь, у меня будут потом волдыри, один за другим шурупы поддаются, хоть согрелась от усилий, даже немного вспотела. Ну вот, все четыре шурупа уже на земле, приступаем ко второй части программы.
Поднять металлическую лестницу, в которой целая тонна веса, доволочь ее до дыры. Положить на землю, слегка приподнять, засунуть первую перекладину в отверстие. Вот, совсем задохнулась. Приподнять на себя последнюю перекладину, а дальше – равномерно проталкивать. Прекрасно, она продвигается, продвигается наружу, последнее усилие, и – бух, она уже на улице. Я просто гений. Ну а теперь гений исполнит свой главный волшебный номер, освобождение из промозглого подвала. Внимание, дамы и господа, Эльвира Гудини готовится прыгнуть головой вперед в отверстие старой вентиляционной отдушины, затаите дыхание, она становится на колени, просовывает обе руки и голову и…
Плечи застревают.
Надо извернуться боком.
Или вывихнуть себе плечо, как Мел Гибсон в фильме «Смертельное оружие».
Хм. Это, вероятно, довольно больно. Постараемся обойтись без вывиха плеча. Я, наверное, похожа на большого дождевого червя в атласном пеньюаре. Моя голова и верхняя часть тела снаружи, как раз над лестницей, и что вы думаете? Идет дождь. Да-да, идет дождь, обычный ледяной мелкий дождичек, почти растопивший снег, и этот дождь льет мне на затылок. Я дрыгаю ногами, теперь застряли бедра, я опираюсь руками о стену и сильно проталкиваюсь, полная липосакция за одну-единственную процедуру, целлюлит от этого просто соскребается, я похожа, должно быть, на застрявшего Винни Пуха, когда он старался ухватить горшок с медом, еще одно усилие, и – оп! Мой горшок-лестница!
Нос любовно прижат к грязной перекладине, зад под дождем, но зато свободна! Наконец-то свободна!
Под завывающим ветром вскарабкаться по этой шаткой лестнице, чтобы разбить окно Стивена. Потому что я совершенно четко вижу, что – в виде исключения – оно закрыто. Из-за дождя, вероятно. Но какие могут быть ко мне претензии: все произошло по его вине.
Выбор прост: окно или пневмония.
И это послужит уроком его дурости! Представьте себе, что он вполне мог бы уехать на выходные дни к тете Фло. Меня нашли бы мертвой от истощения, свернувшейся комочком на цементном полу, словно высохший паучок.
Дождь, льющийся мне на шею, это совсем не радость. Я протираю глаза, хватаюсь за лестницу, устанавливаю ее, напрягая мышцы, поясница сразу дает о себе знать. Лестница, прислоненная к стене, доходит как раз до откоса окна. Как же это высоко, когда смотришь вот так, снизу. Я никогда не лелеяла мечту взобраться на столб. Уверена, это очень мило, но… Быть крановщиком меня тоже никогда не тянуло, равно как и роль впередсмотрящего на мачте, ну, ладно-ладно, кончаю ломать комедию и поднимаюсь наверх, пока я совсем не растаяла под дождем.
Льющийся дождь плюс скользкие перекладины. Чита-Эльвира ловко цепляется, пританцовывая на лианах, волосы падают на глаза, и дождь, затопляющий джунгли, прилепляет их к лицу. Прощайте, уровень гибискуса и перчаток, запачканных кровью.
О-ля-ля, я на середине лестницы, как высоко, не могу двигаться дальше, я застыла, зачем я посмотрела вниз, ведь во всех журналах сказано, что нельзя, never look down, дрожу от холода, прижалась к этой облупленной стене, покрытой пятнами сырости, льет как из ведра. Сплошное отчаяние. Не могу же я остаться здесь навсегда. Одна ступенька, всего одна ступенька, ну же, давай, подними ногу в туфельке, вытяни руку, всего одна ступенька, и ты отдохнешь. Да, вот так. Лестница хорошо держится, перекладины не скользкие. Там, наверху, будет тепло. Мокрыми ногами ты выпачкаешь ковер этого Стивена Мерзкой Рожи, ну же, давай, еще одну, и другую, и…
Победа.
Ты добралась. До самого верха. Не оглядывайся. Держись за откос окна. Нужно вскинуть ногу – как в кабаре «Фоли-Бержер» – и взобраться. Взяться за ручку окна и уцепиться за нее. Эта ручка и я, теперь это навечно, никогда не соглашусь ее выпустить. Я цепляюсь, ноги наполовину в пустоте, отвожу их в сторону, холодное соприкосновение со стеной, разорвала свой прелестный пеньюар, а одна туфелька ухнула вниз. Вижу, как она падает, затем, когда двумястами метрами ниже она касается земли, слышу тихий мягкий шлепок. Она похожа на птицу с помпончиком, кружащуюся под облаками. Теперь я, скрючившись, полусижу на узком откосе окна. Левая рука на ручке, пытаюсь ее повернуть, но она заблокирована, отвертка, хватаю ее за острый конец, и раз, два, три, размахиваю рукавом перед стеклом, и в тот самый момент, когда окно раскрывается, стекло разлетается вдребезги, а я с криком падаю внутрь.
Ну вот.
Без всякой нужды разбила стекло. Стою на четвереньках в спальне Стивена. Повсюду стекла. У меня порез на правой лодыжке и две царапины на левом предплечье. Но лицо, кажется, цело, о-ля-ля, нет, на лице кровь, зеркало, срочно зеркало. У этого недотепы нет зеркала? Ощупью пробираюсь по темной жалкой спальне, держу направление на ванную комнату. Вот, зажигаю свет. Черно-белый кафельный пол еще мокрый, я едва не поскользнулась. Над старым умывальником совсем маленькое зеркальце, возле аптечного шкафчика, место которому только в деревенской больнице. Это пострадала надбровная дуга, все еще сильно кровоточит, ватку, хм, боже, сколько он накопил здесь лекарств, стаблон, тофранил, серопрам, транксен, эластичная повязка при гастрите, противодиарейное средство, антальжик, антиспазматические таблетки, компрессы, маски, пинцеты, он стянул все это в больнице или где? Мне нужно было приходить сюда, чтобы пополнить свои запасы!
Беру ватный тампончик, смачиваю холодной водой и с силой прижимаю его к ранке, чтобы остановить кровотечение. А ко всему еще моя шишка и царапины на ногах. Я словно побывала под грузовиком. Или, ха-ха-ха, в руках серийного убийцы. Как можно тщательнее протираю все места спиртом и обретаю почти человеческий облик.
Зеркальце не только крохотное, но все испещрено ржавчиной, маленькими рыжеватыми пятнышками, словно оно забрызгано. Я мою руки и нервно оглядываюсь, такое впечатление, что Стивен Притворщик возникнет сейчас у меня за спиной и потребует отчета. Его ванна очень грязная и вся в коричневатых подтеках, не понимаю, что он кладет в свою ванну, но это смахивает больше на клоаку, чем на Хелен Рубинштейн. Вытираю руки о свой пеньюар, не хочется касаться его ветхого голубого полотенца. Странно, когда я была здесь в последний раз, все блестело. А сейчас все в запустении и покрыто плесенью… Может быть, он убирается, только когда ждет посетителей? Нет, я ведь однажды уже приходила тайком, и все было чисто.
И к тому же здесь воняет, запах помойки, перебитый ароматом дезодоранта, от этого пропадает желание здесь задерживаться.
Впрочем, и вся квартира веселенькая, как склеп, меблированный по моде 60-х годов. Перехожу в маленькую прихожую. Дверь гостиной закрыта. На минуточку представляю себе, что вхожу и вижу чучело Мамулечки, сидящей в кресле. Не раздумывая, поворачиваю ручку. Закрыто на ключ. Ладно, уходим, мне хочется поскорее сбежать отсюда, да, покинуть эту удушливую, застывшую атмосферу.
У меня все болит, и я дрожу, это последствие перенесенных волнений. Нужно что-то выпить и принять что-нибудь для снятия напряжения. Устремляюсь к входной двери, на чем-то поскальзываюсь, хватаюсь in extremis за вешалку, едва не разрываю черный дождевик с капюшоном, который там повешен. Это такой плащ-дождевик, который надевают во время дождя поверх одежды при езде на велосипеде и мотоцикле. Внизу брюки. Вешаю их на место. Я и не знала, что у Стивена есть мопед.
А на чем это я споткнулась? Наклоняюсь, разглядываю недавно натертый паркет, пахнет мастикой, и опять этот незаметный душок гниения.
Ключ. Я наступила на ключ, подбираю его. Ключ зажигания. Ключ зажигания спрятанного мопеда? Нет, похоже, ключ от машины. Но, насколько я знаю, ключи от мопедов…
Кладу его на маленький столик, на котором находятся телефонная книга и огромная фарфоровая пастушка с тремя овечками с кабаньими мордами. Не знаю почему, но этот ключ меня беспокоит. Не могу больше думать, очень болит голова.
Спускаюсь к себе.
Открываю дверь.
Разрез 12
Не следовало приходить.
Не следовало провоцировать.
То fall on some one.
Провоцировать того, кто есть никто.
Но того, кто отозвался на призыв.
Не следовало поступать, как бедняга Мадзоли,
Который скреб пустоту своими дорогими мокасинами,
Пока я стискивал его шею.
Не следовало искать. Шарить острыми
Накрашенными ногтями, царапать, сдирать
Куски с моей шеи.
Необходимо удалить. Жизненно необходимо
Удалить. До того, как она мной завладеет,
Эта отвратительная гусеница,
Сочащаяся теплой вульвой.
Ее рот полон лошадиных клыков,
Руки как щупальца.
Необходимо устоять, отбить натиск разгоряченной плоти,
Окончательно отсечь вместе с ней половину
Рода человеческого, его грязную половину.
Это она или я.
Это, конечно же, я, скрывающийся за ней.
Но она этого не знает.
Глава 12
Воскресенье, 29 января – конец дня
Открываю дверь. У меня за спиной звонит телефон Стивена, на мгновение рука застывает на ручке двери, затем поспешно отступаю назад, меня снедает любопытство. Автоответчик. Крикливый голос Селины:
– Неужели ты не можешь подключить свой мобильник! Я уже десять раз пытаюсь до тебя дозвониться! Есть новости, это ужасно!
О-ля-ля, что там происходит?
– Мадзоли! Он покончил с собой!
Боже мой! Я борюсь с желанием снять трубку. Селина продолжает блеять:
– Он повесился на собственном брючном ремне, в раздевалке реанимации. Его нашла Насера, в шестнадцать часов. Я перезвоню!
Так, значит, официально флики его не арестовали. Этот бедный Мадзоли меня просто потряс, я думаю о его жене, о его ребятишках, перед глазами встает его брелок «бэтмен» для ключей. Брр! Трясу головой, закрываю за собой дверь и спускаюсь, чтобы укрыться в своем логове.
Едва войдя к себе, бросаюсь в гостиную. Уф! Водопад иссяк. Сильно пострадал диван, остальное терпимо. Иду за тряпкой, чтобы вытереть большую лужу на полу, выполощу тряпку позже, сейчас нет сил. Бросаюсь в кресло, поджимаю ноги, хватаю плед – подарок «Le Temps des Affaires» – и заворачиваюсь в него, положив Мак-Шу на колени. Лихорадочно печатаю, ведь столько всего случилось.
Мадзоли повесился… Всего лишь две недели тому назад он рассказывал мне о своем будущем малыше, по данным УЗИ – мальчике. Мальчик, который родится у скончавшегося отца. Из-за всех этих подозрений Мадзоли выбрал смерть. Если только не из-за страха быть разоблаченным. Убив себя, он освободился от следствия и суда. Мы никогда не узнаем, был ли он виновен. Его сын не будет сыном убийцы. Но Альваресу и Спелману должно быть сейчас не по себе. Им нечему радоваться: нет подозреваемого, некого обвинять. Они должны надеяться, что убийства прекратятся, тогда предположение, что Мадзоли серийный убийца, получит подтверждение.
Конечно, если при этом подлинный убийца решит остановиться на одной этой серии, как сделал в свое время Джек-потрошитель.
Мадзоли. Умер.
Повесился.
Серопрам, коньяк.
Озноб.
Музыка.
Что-нибудь веселенькое. Диск с самыми лучшими любовными песнями. Нет, это меня совсем подкосит. Нужны абсолютные ценности. «ABBA». «Mamma Mia». Мне уже не так холодно. Начинаю осознавать, что вторглась со взломом к своему квартирному хозяину. Правда, окно не было закрыто, а значит, можно ли говорить о взломе?
Но совершенно неоспоримо, Эльвира, что стекло разбито. И это сделала ты.
Да, но это он запер меня в крипте.
О! Бесполезно об этом рассуждать. Что сделано, то сделано.
Ставлю Бэбифон на подзарядку и просматриваю сообщения. Три пропущенных вызова. Селина со своими вариациями на тему «Позвони мне срочно, Мадзоли мертв». И два текстовых сообщения. Первое от папаши Морана, второе – от Рэя-Антони.
Попаша Моран пишет, что мечтает о моем прелестном чертовом задике. А Рэй-Антони – что я просто мерзавка и заплачу ему за это.
Коньяку.
Перечитываю оба сообщения.
Моран: «Сзади и спереди, и-ааа, и-аааа».
Брр!
Рэй-Антони: «Ты думаешь, что тебе все позволено, но обещаю, ты будешь страдать».
Не веря своим глазам, перечитываю их снова.
Рэй-Антони, похмелье плохой советчик. До чего же надо дойти, чтобы придавать значение тому, что я не хочу его видеть. До чего же раздутое у него эго!
А Моран! Этот старый мерзавец! «И-аа, и-аа». Мне, должно быть, это снится! Только приди ко мне изображать ослика. И я всажу тебе этот нож прямо в сердце! Этот нож…
А где же этот нож? Он, наверное, выпал в спальне Стивена. Мне нужен новый. Быстро на кухню. Жаль, тот был самый большой и самый острый. Возьму нож для разделки мяса. Но все-таки, кто мог предположить… Папаша Моран! Мастурбировать в моих трусиках, угрожать мне сексуальным насилием… А я-то обвиняла этого несчастного Эмманюэля Равье! Но если извращенец – это Моран, если это он, а не Равье приходил ко мне, то, значит, и дрель в моей ванной спрятал именно он. Дрель, которой он убил Равье.
Calmos, Эльвира, придерживайся этой проклятой версии, укрепись в ней: какого черта Морану было убивать своего рабочего? Потому что тот догадался, что серийный убийца – это Моран? Ну, признайся, ты можешь себе представить, что Моран способен придумать всю эту интригу, включающую Полоумного Маню и Мадзоли? Морана, переодевшегося фельдшером, который крадет ключ от машины Мадзоли?
Ключ от машины. Фельдшер. Вытереть…
Ключ от машины.
Я перестала слышать музыку, не слышу дождя, ничего уже не слышу, меня окружает полная тишина, словно я в каком-то коконе, а перед глазами зрительный образ ключа от машины на тщательно натертом паркете. И вот все звуки вернулись, и я едва не расхохоталась. Когда флики обвиняли Мадзоли, ключ от машины был при нем. Он утверждал, что, вероятно, ключ у него позаимствовали, но ключ был при нем, в этом и вся проблема.