Всадник приподнял металлическую сетку, скрывавшую его лицо, и уставился на Романа пустыми глазницами. Человек явно был мертв, и уже давно, перед ним стояла иссушенная мумия.

— Роман, дорогой, передай мне косметичку, сейчас наведем ему красоту! — произнесла Татьяна, расстегивая верхние пуговки своей джинсовой рубашки.

Мумия, явно заинтересовавшись, повернулась к ней, положив руку на колчан.

— О грубое животное! Ты же не станешь в самом деле стрелять в беззащитную женщину! — замурлыкала Татьяна, сжимая в правом кармане пистолет. В одно мгновение вскинув руку, она разнесла череп мертвому всаднику. — Вот так-то, это научит тебя хорошим манерам, приятель, — заключила она почему-то хриплым голосом Влада. — Нет, ты видел этого идиота?

Роман внезапно проснулся. Влад яростно сигналил.

— Черт, ну ты, двигайся! — орал он в адрес старого пикапа, остановившегося прямо на крутом повороте.

Стоящий возле правого колеса водитель, коренастый, одетый в длинную белую тунику, спокойно справлял малую нужду, ни на кого не обращая внимания. Один из шестерых мужчин, сидевших сзади, сделал им неприличный жест. Роман отметил суры Корана на борту пикапа, автоматы через плечо у мужчин и мегафон на крыше кабины.

— Думаю, это военные из Комитета, религиозная полиция, — заметил он Владу. — Спокойно.

— Но эти кретины заблокировали дорогу!

— Влад! Я сказал «спокойно». У этих «кретинов», как ты выразился, в руках оружие, и они имеют право сделать с нами все, что им заблагорассудится. Я удивляюсь, как тебе до сих пор удавалось выжить в Азии с таким отвратительным характером.

— Я тоже! Лучше было бы переориентироваться на Полинезию или Антильские острова. Например, капитан крейсерской яхты, как тебе? Поджаривал бы задницу на палубе парусника в обществе голых баб. Мать твою! Вот этот нас сейчас поимеет!

Водитель пикапа в белоснежном тюрбане направлялся к ним, держа автомат.

— А морда-то какая гнусная, — сквозь зубы пробормотал Влад.

Роман легонько пнул его. Что правда, то правда, вид у человека был не слишком располагающий: невысокий, кряжистый, глубоко запрятанные в орбитах глазки, огромный нос, скошенный подбородок, заросший густой, плохо подстриженной бородой, — от него буквально исходили волны агрессии.

Подойдя к машине, он постучал по стеклу. Влад опустил его.

— Салям, — произнес тип, обнажив большие, очень белые зубы. — Кто вы и куда направляетесь? — продолжал он на фарси, а его маленькие глазки в это время внимательно обшаривали салон микроавтобуса, останавливаясь на каждом пассажире.

Влад злобно начал было: «Na mifahmam, я не понимаю», но Роман быстро прервал его.

— Мы ученые, у нас есть все необходимые разрешения, чтобы ездить по стране, — ответил он, извлекая из бардачка кипу бумаг, надлежащим образом подписанных и проштампованных.

— Ваши документы! Все документы! — сухо приказал военный.

Недовольно бурча, члены группы повиновались, а проверяющий сделал знак одному из своих людей, который тотчас же с хмурым видом вышел из пикапа.

— Али, иди проверь документы у пассажиров в грузовике, — приказал он ему.

Скроенный по тому же образцу, что и начальник, и, как и он, наделенный приветливостью питбуля, тот, кого назвали Али, кивнул и побежал к трейлеру, угрожающе поигрывая автоматом.

Проверка продолжалась добрых десять минут, в течение которых Роман молил Бога, чтобы импульсивная Лейла не ляпнула какую-нибудь глупость любезному Али. Наконец военный с насупленным видом резко сунул ему документы.

— Давайте, поезжайте! — бросил он. — Gom sho! Убирайтесь отсюда, живо!

— Motashakkeram! Спасибо, — как можно вежливее ответил Роман, наклонив голову.

Тот пожал плечами и свистнул своему помощнику, который живо подбежал к нему. Оба мужчины вернулись к своему пикапу, который сдвинулся с места, пропуская машины.

— Надо было спросить у него, есть ли в этих местах какие-то особые проблемы, — сказал Ян.

— Он бы нам солгал: никаких проблем якобы не существует.

Его передатчик забулькал, он нажал на кнопку.

— Они едва не забрали Уула, придрались, что его виза не в порядке! — сказала Лейла. — А ко мне он прицепился из-за фотографий. «Военная зона» и все такое. К счастью, я успела спрятать все пленки под обшивку сиденья. А ему сунула три ролика из Бейрута.

— Прекрасно, деточка! — ответил он, улыбаясь. — Надеюсь, ты разговаривала вежливо.

— Я же не идиотка! Вот только интересно, что это за типы.

— Подвыпившие стражи революции.

— Сомневаюсь. Ты обратил внимание на часы Али? Я никогда не видела, чтобы пасдаран[14] выставлял напоказ «Патек-Филип» за пять тысяч евро. Тем более тайваньскую подделку.

Роман ощутил легкое покалывание в боку.

— Что за чепуха?

— Никакая не чепуха. Я хорошо знаю товар: у меня был приятель, который как раз его сбывал. Знаешь, я думаю, что нам очень повезло. Или эти типы хотели сэкономить боеприпасы, или они боялись, что кто-то услышит выстрелы, но могу тебя заверить: к Комитету они никакого отношения не имеют!

Связь неожиданно прервалась, послышалось потрескивание и шипение. Роман досадливо выругал аппарат. День оказался слишком уж насыщен событиями.

В общем, все сводилось к одному — задержать их. Прямо как в каком-нибудь старом фильме, где соперники участвуют в забеге и используют все возможные средства, чтобы команда противников оказалась дисквалифицирована. С одним только отличием: насколько им известно, по этой дороге они едут одни. Или, может быть?.. Могло ли случиться, чтобы, сама того не ведая, экспедиция играла некую роль в военной игре?

Он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. «Серебряный Рейнджер» следовал за ними след в след, а пикап исчез, скрывшись за горной грядой.

— Как там у них все прошло?

Ян наклонился вперед. Роман пожал плечами:

— В целом нормально. Он хотел конфисковать фотографии Лейлы, но она всучила ему какую-то ненужную пленку.

— У того типа, что проверял документы у нас, был довольно странный акцент, — задумчиво заметил Ян.

— Какой? — поинтересовался Маттео Сальвани.

— Не знаю. Не думаю, что он иранец. Эта манера тянуть гласные…

Он был в явном недоумении.

— Я бы сказал, есть тут какая-то нелепость…

— Только не ты, Шерлок! — поддела Татьяна.

— Нет, в самом деле, если бы я его не видел, я бы подумал о семье балтийских языков.

— Что? Неужели литовец? — изумленно спросил Д\'Анкосс, подняв голову от своих дорогих листочков.

— Гм… Но его лицо… Странная смесь! — сделал заключение молодой ученый и откинулся назад, облокотившись на спинку сиденья.

Стражи революции. Балтийский акцент. Тайваньские часы. Казалось, на запотевшем переднем стекле ярко-красной краской само написалось слово «наркодилер». Да, похоже, они еще дешево отделались.

— Проклятый денек! — внезапно пробормотал Влад, выразив общее мнение.



Три часа подряд они ехали без всяких происшествий по хаотичному ландшафту, где огромные темно-красные куски горных пород нависали над сверкающими на солнце соляными озерами.

— Преддверие Даште-Кевира, — сообщил Влад.

— По последней теории, Большая соляная пустыня и ее младшая сестра, пустыня Луг, — это остатки внутреннего моря, где город Йезд был островом, — заметила Татьяна.

— Ох уж мне этот славянский романтизм! — хохотнул Ян. — А случайно забредшие сюда кельты бросили свои алебастровые рукописи в воду, чтобы мы их случайно выудили три тысячи лет спустя.

— Татьяна права, — заметил Маттео. — Впрочем, мне не терпится взять кое-какие образцы.

— Когда видишь эту пустыню, трудно себе представить, что человеческие существа могли поселиться в таких неприветливых местах, — заметил Д\'Анкосс, поправляя узел своего шелкового шейного платка небесно-голубого цвета.

— Чудо канатов[15], профессоре, шедевр ирригационных сооружений, не правда ли, Татьяна?

Маттео повернулся к женщине, по-прежнему погруженной в изучение листочков.

— Весьма примечательно и изобретательно, — ответила она, не поднимая головы. — Когда подумаешь, что этим сооружениям более трех тысяч лет… Подземные каналы! Просто и эффективно! Я написала об этом монографию…

— Да, я ее читал. Очень интересно…

Роман слушал их беседу, между тем небо медленно темнело, а соляные озера мраморно поблескивали уже при свете луны, молчаливые, словно огромные могилы.

Влад зажег фары.

— Через час будем в Кутчахе, — объявил он. — Нужно будет там остановиться и предупредить Сефир Руда, что мы прибудем на место только завтра утром.

— Ладно, — согласился Роман, чувствуя, как спину сводит судорога.

Путь заканчивали в полном молчании. Наконец в лунном свете стали вырисовываться приземистые силуэты домов крошечного поселения Кутчах, похожие на игрушечные домики. Остервенело залаяли черные собаки, бросаясь к машинам, которые постепенно замедляли ход. Влад затормозил возле общинного колодца, за ним остановился автобус, и все с удовольствием стали мыться, между тем как собачий лай, казалось, стал вдвое громче и яростнее. Роман подумал, что сейчас, наверное, весь поселок выскочит посмотреть, что происходит, но почему-то не открылась ни одна дверь.

Он спрыгнул на землю, и собаки отбежали назад со вздыбленной шерстью. Они боялись людей. «Убирайтесь!» — бросил он им, щелкнув языком, этому фокусу его научил Уул; собаки отбежали еще дальше.

Влад долго потягивался, а остальные разгружали имущество, чтобы начать устраиваться на ночь.

— Я спрошу у них, можно ли разбить палатки возле хлева, — сказал Роман, направляясь к ближайшему дому; собаки плелись за ним, обнюхивая его сапоги, низко наклонив головы и опустив хвосты.

— Я с тобой.

Лейла уже обогнала его, предусмотрительно набросив на лицо край платка.

Что-то здесь не так, подумал Роман. Он слышал, как Омар шутит с Уулом, Ли ругается, Влад помогает Татьяне выйти из автобуса, Маттео и Д\'Анкосс продолжают свой вечный спор, Ян насвистывает песню «Команданте Че Гевара», насвистывает крайне фальшиво, но главное, что он воспринимал, была тишина, совершенно неестественная тишина.

Он постучал кулаком в старую деревянную дверь, выкрашенную в ярко-синий цвет. Ответа не последовало. Какая-то собака стала громко выть, обнюхивая дверь, потом принялась яростно скрести створку, которая со скрипом открылась на несколько сантиметров. Лейла на мгновение застыла от удивления, затем повернулась к Роману: она, женщина, первой заговорить не могла.

— Есть кто-нибудь? — крикнул Роман. — Можно войти?

Ответа по-прежнему не было. Он легонько нажал на створку, и она распахнулась. Комната была погружена в полумрак. Собака прошмыгнула между их ног и принялась глухо ворчать, затем с визгом отпрянула, волоча по земле хвост.

Лейла тут же вытащила карманный фонарик и зажгла его, направив желтый пучок света на глинобитные стены, утоптанный земляной пол, застланный пластиковыми циновками, зеленой и синей, самодельный низкий деревянный столик, мягкие кожаные сиденья и два тела в черных платьях.

— Боже мой! — воскликнул Роман, бросаясь к женщинам, лежащим на земле лицом вниз.

Сбивчиво дыша, он склонился над той, что лежала ближе к нему, и осторожно перевернул ее на спину. Огромные черные глаза смотрели на него поверх хиджаба. Он слегка приподнял платок. Кровь медленно сворачивалась на открытом горле, длинные ярко-красные струйки текли по белоснежной шее женщины. Он заметил, что его рука, которую он положил ей на грудь, запачкана темно-красным, и, прежде чем перевернуть другое тело, вытер ладонь о джинсы. Вторая женщина оказалась старше — мать и дочь? — но когда он приподнял хиджаб, то увидел такие же раны.

Он слышал, как Омар снаружи произнес: «Darbm aspirin, у меня есть аспирин». — «Спасибо, — ответил Д\'Анкосс, — проклятая мигрень…»

— Они мертвы? — спокойно спросила Лейла.

— Да. Перерезали горло.

— Следов борьбы нет, — заметила Лейла все так же спокойно. — Думаешь, они были знакомы с теми, кто напал на них?

Роман, стоя на коленях возле трупов, вздохнул, чувствуя, как у него скрутило живот.

— Не знаю. Я не могу понять, где же мужчины.

— Думаю, они тоже мертвы, — прошептала Лейла. Роман выпрямился:

— Пойдем посмотрим в другой комнате.

Она пошла за ним, без особого волнения перешагнув через два трупа, и Роман сказал себе, что ценит ее в том числе и за это тоже. Не то чтобы она была холодной или безразличной. Просто она привыкла к войне, к смерти во всех ее проявлениях и умела сдерживать свои порывы в обстоятельствах, когда ни в коем случае нельзя было давать волю эмоциям, следовало беречь энергию. В этом заключалась своего рода система самозащиты, которую ему самому удалось выработать на практике за долгие пятнадцать лет.

Они вошли в комнату размером поменьше первой, где находились двуспальная кровать, покрытая темно-коричневым шерстяным одеялом, большой кожаный сундук, пластиковый поднос, разрисованный ярко-красными вишнями, на котором стояли три глиняные пиалы, где еще оставался чай. В углу помещения занавеска закрывала альков, за ним находилась кровать поменьше и примитивная этажерка, на которой стояла алюминиевая кружка, лежали черепаховый гребень и Коран на маленькой белой салфетке.

— Кровать матери, — прошептала Лейла, в то время как Роман поднимал крышку большого сундука.

Внутри лежал человек. Он смотрел на Романа. Кровь пропитала его бороду с проседью и стекала на белую рубашку. При свете карманного фонаря он походил на восковой манекен.

— Почему его запихали в сундук? — спросила пораженная Лейла.

— Не знаю. Возможно, просто так. Или убийца не хотел больше видеть своей жертвы.

— Но вид женщин его не смущал?

— Наверное, женщины не имели никакого значения…

— Эй! Вы здесь?

Хриплый голос Влада заставил их подскочить.

— Да. У нас проблемы, — ответил Роман. — Иди сюда.

Они услышали, как заскрипела дверь, затем раздался поток брани.

— Черт возьми, это еще что?

— Надо сходить в другие дома, — сказал Роман, подталкивая Лейлу к двери. — Влад, скажи остальным, чтобы опять садились в машины и были готовы к отъезду. Здесь мы ночевать не можем.

— Но ехать ночью мы тоже не можем! Это слишком опасно. Ты знаешь, сколько людей здесь разбивается ночью?

— Влад, прекрати. Делай, как я сказал.

Роман вышел на свежий ночной воздух, вслед за ним Лейла. Собаки стояли неподвижно, сбившись в стаю, низко опустив морды.

— Что происходит? Ян преградил им путь:

— Так можно разбивать палатки или нет?

— Нет, — ответил Роман, обходя молодого человека. — Наверно, нам прямо сейчас придется ехать.

Краем глаза он видел, что Ли внимательно наблюдает за ними, прислонившись спиной к трейлеру, не выпуская изо рта сигареты.

— Но почему? — упрямился взлохмаченный Ян. — Это люди против того, чтобы мы здесь останавливались?

— Ян, дай мне, пожалуйста, пять минут. Ровно пять минут.

— Всегда одно и то же! Ты обращаешься с нами как с детьми.

Роман пожал плечами и постучал в дверь второго домика, чувствуя спиной пристальный взгляд Лейлы.

Здесь тоже дверь была приоткрыта, и он медленно толкнул ее: ему не хотелось видеть того, что, без всякого сомнения, находилось по ту сторону.

И все-таки в дрожащем круге желтого света он увидел. Трое детей лежали свернувшись калачиками возле старой печки, две женщины были брошены на землю у ножек кресла, где сидел старик, из горла которого продолжала медленно сочиться кровь, и еще один мужчина, более молодой, сильный, он сидел, прислонившись к стене, его голова почти отделилась от туловища, залитого красным.

Несмотря на отвращение, Роман подошел и склонился над маленькими детскими телами. Их залитые кровью футболки открывали плоские, мускулистые животы, под футбольными трусами виднелись расцарапанные коленки. Они ушли играть в футбол, мечтая о чемпионате мира, они вернулись, чтобы поужинать этим супом с чечевицей и помидорами, чугунок с которым стоял в печке, и они умерли.

Черты самого старшего, красивого мальчика лет двенадцати, выражали недоумение и недоверие. А на лице его младшего брата явственно читался ужас. Должно быть, его очередь пришла позже, он знал, что с ним произойдет, и он от страха обмочился. У самого маленького рот до сих пор был открыт в последнем крике, а струйка крови прочертила на полу нечто вроде ореола вокруг растрепанных волос.

Роман быстро осмотрел тела двух женщин — и здесь тоже молодая и пожилая, — затем тела двух мужчин и не обнаружил ничего нового: все та же глубокая рана от ножа, перерезавшего сонную артерию. Один-единственный убийца не мог бы справиться с целым семейством, тем более что и у старика, и у молодого мужчины — его сын? зять? — на поясе висели ножи. Значит, было несколько убийц, решительных, быстрых. Ни изнасилования, ни пыток, только смерть. Несколько минут — и поселение стерто с лица земли.

Он вновь наклонился над молодым мужчиной и вытащил бумажник, который оттопыривал на груди карман темно-синей рубашки. Деньги, несколько аккуратно сложенных купюр, и монеты. Кроме того, у обоих мужчин на руках остались часы. Значит, ограбление тоже не являлось мотивом.

— Да плевать мне на приказы!

Голос Яна раздался эхом в ночи. В ответ послышался другой, глуховатый. Роман узнал Влада:

— Он сказал подождать, значит, подождем!

— Хватит изображать верных псов, это просто смешно. Я требую… мы требуем, чтобы нам сказали, что случилось.

Лейла, не произнесшая ни единого слова с тех пор, как переступила порог, повернулась к Роману:

— Что будем делать?

— Не знаю. Думаю, нужно уезжать, и как можно быстрее.

— Может, стоит им сообщить?

Ответить ему не пришлось. Ян ворвался в комнату, хотя Влад и пытался его удержать. Лейла быстро погасила фонарь, но он уже успел все увидеть.

— Иисус Христос! Что это?.. Они ранены?

— Они мертвы, — сказал Роман, выводя его наружу. — Все мертвы.

— Но… как? Какая-то эпидемия?

— Они убиты. У них перерезано горло.

— Черт! Те самые типы? Ты думаешь, они могут вернуться?

— Не знаю, — в очередной раз ответил Роман.

Те самые, одетые в форму членов Комитета. Вооруженные. Агрессивные. Все может быть. Но это не объясняет причин резни. Горцы, которые жили здесь, что бы там они ни увидели, разумеется, не стали бы никому ни о чем сообщать. Здесь, как и в других местах, где «жить» и «выживать» означает одно и то же, каждый занят только своим, и ему нет дела до остального.

Оставался один домишко. Роман вошел туда почти бегом, торопясь как можно скорее покончить со всем этим, Ян следовал за ним по пятам. В единственной комнате находилось одно тело, тело старика, сидевшего поджав ноги, с головой, откинутой назад, будто он приглашал гостей напиться крови из своего разрезанного горла.

Они вышли и наткнулись на Лейлу с ее неизменным фотоаппаратом «Никон».

— Я сделала несколько кадров… на всякий случай, — объяснила она. — Закончу здесь и приду.

Влад и Ли со страхом оглядели окрестности. Ли, с пистолетом QSZ-92, состоящим на вооружении китайской армии, и Влад, со снайперской винтовкой Драгунова, сделанной на Механическом заводе Ижевска (она осталась у него со времени военной службы и могла делать тридцать выстрелов в минуту, стреляя на расстояние до тысячи трехсот метров). Очень эффективное оружие, не говоря уже об устройстве для фиксации штыка. Хотя трудно представить себе Влада, который несется со штыком наперевес на строй невозмутимых убийц.

В двери микроавтобуса показался широкий силуэт Маттео Сальвани, за ним, длинный, Д\'Анкосса, и Роману пришлось еще раз рассказывать о том, что они только что обнаружили, вызвав вполне ожидаемую реакцию.

— Роман, дорогой, ты по-прежнему считаешь, что все это в порядке вещей? — прокричала Татьяна.

— Нет, но объяснений у меня тоже нет, надо ехать, — добавил он тоном, не терпящим возражений.

— Мы могли бы взглянуть на тела, — возразила Татьяна, — и посмотреть, какой из этого можно сделать вывод.

— Из этого можно сделать только один вывод: эти люди зарезаны, как бараны, — устало ответил Роман.

— Ты даже не собрал улики? — возмутилась она.

— Татьяна, это тебе не кино. Мы не станем разгадывать тайну, и нас не поздравит президент Хатами. Из этого опасного места надо поскорее уносить ноги, и точка.

— А я согласен с Татьяной, — бросил Ян. — Если разглядеть их поближе, может, поймем, что произошло.

Роман вздохнул:

— Но кто вам сказал, что убийц здесь уже нет? Где они? Может, как раз сейчас натачивают свои ножи.

Установилась недолгая тишина, затем Сальвани произнес:

— Думаю, Роман прав. Лучше уехать отсюда. Того, что случилось, мы все равно изменить не можем.

Д\'Анкосс пожал сутулыми плечами. Поступят они так или иначе, какая, в сущности, разница? Эти люди уже мертвы, как скоро умрет Макс, его любовник, как с момента существования человечества умерли уже семьдесят пять миллиардов. Все остальное лишь бессмысленная суета.

Обиженно надув губы, Татьяна вжалась в сиденье позади него, Ян устроился рядом, а Влад в очередной раз попытался завести мотор.

Тот чихнул, затем заглох.

Влад попытался еще раз, но и эта попытка не удалась.

И в установившейся тишине они услышали, как заглох мотор трейлера, забурчал, опять заглох. Ли хлопнул дверцей. Влад, полуприкрыв глаза, не шевелился, положив руку на ключ зажигания. Никто не проронил ни слова. Было слышно, как Ли копается под капотом машины, потом послышалось яростное восклицание по-китайски, раздался голос Уула, который поспешил ему на помощь. Влад убрал руку с ключа зажигания, уронив ее на руль.

— Сахар, — как во сне произнес он, — сахар в бензобаке. Похоже, мы застряли.

В салоне раздались восклицания, а Роман спрыгнул на землю и направился к Ли, сидящему прямо на земле рядом с машиной; вокруг шеи была повязана заляпанная жирными пятнами тряпка.

— Это правда, что сказал Влад? Сахар?

Ли кивнул:

— Мы на краю пропасти, а снег скользкий, босс.

— Проверь, сахар взят из наших запасов? Починить можно?

— Надо разбирать мотор, все прочистить. Провозимся всю ночь, а может, и утро тоже.

— Ладно, все равно другого выхода нет. Пусть Омар и Уул тебе помогут. Займитесь сначала «Серебряным Рейнджером», это важнее, там все материалы. В худшем случае сможем набиться туда все, чтобы добраться до города.

— Как скажешь, босс. Но Ли кажется, что он упорно пытается плыть против течения и все бесполезно.

— Ну хватит изображать старого мудрого китайца, не пугай меня! — отрезал Роман. — Если нужно плыть против течения, значит, будем плыть.

— Как скажешь, босс, — пробурчал Ли, вытирая лоб почти черной тряпкой. — Как скажешь…

ГЛАВА 5



Пока Омар, Уул, Влад и Ли суетились вокруг трейлера, Ян и Татьяна вернулись в дом, где погибли дети. Стоя возле автобуса, Роман слышал глухие, взволнованные голоса. Маттео Сальвани, сидя возле своего рюкзака, гладил щенка. Антуан Д\'Анкосс с мрачным видом курил трубку. Лейла продолжала фотографировать, медленно передвигаясь от одного тела к другому.

Место преступления. Уже столько лет прошло, но как помешать нахлынувшим воспоминаниям? Безжизненное тело полицейского, его молодое неподвижное лицо и дырка в груди, из которой сочится кровь. Такая маленькая, до смешного маленькая дырочка, неужели она может быть смертельной? И винтовка в руках, в его, Романа, руках. Как мог он держать оружие? Как мог он нажать на спуск, он, студент исторического факультета, с которым никогда не случалось никаких историй, будущий преподаватель… Будущий осужденный. А сейчас убийца. Удары, ярость копов, ярость Антонии, его любовницы, его тайной советчицы, вечно растрепанной, истеричной, сопротивлявшейся до конца, пока полицейские дубинки не заставили ее замолчать, ярость копов при виде тела их молодого собрата, так глупо погибшего от руки какого-то налетчика, самого до смерти напуганного и неопытного, налетчика, который поверил мечтам Антонии, поверил в ее революцию, в ее право брать деньги капиталистов, чтобы раздавать их другим, чтобы насытить неутолимый голод: в оружии, конспиративных квартирах, фальшивых документах и настоящих преступлениях во имя Богини Революции.

Роман-налетчик, Роман-убийца. В девятнадцать лет. Убийца. Которому грозила смертная казнь. И которому повезло. Пятнадцать лет заключения. Он не хотел стрелять, он просто давал отпор безумным выстрелам молодого полицейского. Он даже не прицеливался. Пуля убила сама. Она пробила широкую грудь мужчины — Люк Жубер, двадцати восьми лет, женат, двое детей — и вонзилась в борт припаркованной у тротуара машины, серого «Пежо-404».

Его жена Катрин, маленькая брюнетка, сломленная горем, с ненавистью рассматривала его в зале судебного заседания. Он не мог выдержать ее взгляда, но опустить глаза он тоже не мог, не имел права, он должен был выдержать ее ненависть, потому что все произошло по его вине. По его вине две маленькие девочки, восьмилетняя Стефани и четырехлетняя Натали, лишились отца.

Блок для особо опасных преступников. Тишина. Вместо горизонта — восемьдесят квадратных сантиметров неба. Иногда там пролетала птица. Иногда целая стая воробьев. Иногда он позволял себе мечтать, что придет письмо. Письмо от маленькой Стефани, которой сейчас должно было уже исполниться девятнадцать, совсем простое письмо, в котором она бы написала: «Месье, я вас прощаю…» Разумеется, никакого письма не пришло. Чтобы получить отпущение грехов, недостаточно просто сожалеть о содеянном.

Его отец, который не пришел к нему ни разу за все пятнадцать лет, в каком-то смысле это подтвердил. Его отец, этот холодный и суровый человек, так никогда и не утешился после смерти жены от рака, он затворился в башне из слоновой кости, откуда выходил только для того, чтобы давать уроки старофранцузского языка в университете. Отец, которого он так больше никогда и не увидел. Он умер за полгода до его освобождения. Инфаркт. Возможно, он боялся его возвращения?

— Там что-то странное на телах…

Он чуть не подскочил от неожиданности, быстро обернулся. На лице Яна читалось недоумение.

— Иди взгляни…

Татьяна стояла, склонившись над одной из женщин. Она завернула ее длинное черное платье почти до самой шеи.

— Я хотела посмотреть, не подверглась ли она насилию или что-то в этом роде, — объяснила она. — И вот что я нашла, посмотри-ка, Роман…

Татуировка. Она тянулась от лобковой кости до пупка. Похоже на стрелу с оперением…

Только потом он сообразил, что это вовсе не рисунок, а что-то вроде насечек, острых надрезов. Тонкие, симметричные, совсем недавние. Напрасно он решил поначалу, что здесь никого не пытали.

— У пожилой женщины то же самое, — пояснила Татьяна. — А у мужчин нет. Я бы сказала, что это сделано после смерти. Крови почти нет. И очень тонким лезвием, похоже на скальпель.

— Ритуальное убийство?

— Ты ничего не замечаешь?

Ян показал ему на надрезы:

— Тебе это ничего не напоминает?!

Роман наклонился ниже, осознавая, что он разглядывает человеческий труп, который начал уже остывать. Он узнал орнамент, «выгравированный» внизу живота молодой женщины. Этот узор он видел накануне и еще сегодня утром… Неужели только этим утром? Оно казалось таким далеким! Насечки по диагонали по ту и другую сторону прямой линии, зарубки на камнях, найденных в пещере! От этой находки он почувствовал головокружение.

Какой-то бред!

Роман поднял голову и увидел, что Ян так же потрясен, как и он, его волосы были взлохмачены еще сильнее, чем обычно, скулы лихорадочно алели.

— Просто невероятно, правда?! Кто-то написал это на животе женщины, точно так же, как на камнях, которые ты нашел! — воскликнул молодой человек.

Татьяна тоже выпрямилась, ее запачканная кровью повязка, уже ослабшая, сползала ей на глаза, но она, казалось, этого даже не замечает.

— Та же графическая система, — подтвердила она. — И какова же, по-твоему, вероятность, что это простое совпадение, дорогой мой Роман?

Никакой, подумал он. Это никак не может быть совпадением. В какое осиное гнездо угодила их маленькая экспедиция?

— А женщины из соседнего дома? — спросил он, и не только потому, что действительно хотел это знать, но и просто чтобы не молчать.

— Сейчас пойдем и посмотрим, — отозвался Ян.

— Нужно, чтобы Лейла сфотографировала эти… раны, — выходя, пробормотал Роман.

Оказавшись снаружи, он закурил и глубоко вдохнул сигаретный дым, словно пытаясь прогнать запах крови и мертвых тел. Он увидел, как Ян и Татьяна входят в соседний домик, и выпустил еще несколько колечек дыма, прежде чем решился за ними последовать. Д\'Анкосс окликнул его.

— Я ходил смотреть хлев, — сказал он ему. — Старая постройка, типичная для сельской архитектуры династии Сефевидов [16].

Роман не смог сдержать вздох: в эту самую минуту ему было совершенно наплевать на сельскую архитектуру, да и, по правде сказать, на искусство вообще.

— Я обнаружил там удивительные образцы клеймения ослов и верблюдов.

Очень впечатляет. В пяти метрах отсюда одиннадцать трупов, а тут клеймение ослов…

— На них клейма скифских кочевников, точно такие, какие можно встретить на редких экземплярах посуды, которые удавалось найти. Вы представляете?! Никогда не думал, что доведется увидеть живое животное, отмеченное таким клеймом!

Казалось, Д\'Анкосс вот-вот вцепится ему в воротник, Роман даже отступил на шаг, прежде чем слова антрополога начали доходить до его сознания. Скифские кочевники. Всадник, появившийся ниоткуда, старинное клеймо, рунические насечки на тысячелетних камнях и на телах этих убитых женщин… Он последний раз затянулся, очень глубоко, так что почувствовал приятное тепло в пищеводе, затем загасил окурок о подошву ботинка. Сколь бы ни было сильно желание оказаться как можно дальше отсюда, выбора не было, придется столкнуться лицом к лицу с реальностью, какой бы странной и тревожной она ни оказалась.

Он не слишком удивился, узнав, что на телах всех убитых женщин имелись такие же отметины. Лейла с непроницаемым лицом заявила, что сейчас будет проявлять фотографии, которые только что сделала, и забралась в трейлер, вокруг которого по-прежнему суетились Ли, Влад, Омар и Уул. Сальвани, который казался немного потерянным, поплелся в хлев вслед за Романом и Д\'Анкоссом.

Войдя, они задохнулись от запаха овечьего выпота, два верблюда, заметив незнакомцев, принялись кричать, а четыре маленьких ослика стали беспокойно перебирать ногами.

— Вот здесь, посмотрите! У них на боках! — показал Д\'Анкосс, водрузив на нос тонкие очки в черепаховой оправе. — Видите, Маттео?

— Вижу, — ответил тот, уткнув нос в рукав своего красного свитера. — Выйдем отсюда поскорее, тут гак воняет!

— Все-таки это чертовски интересно! — настаивал Д\'Анкосс, плетясь за коллегами на свежий воздух.

Чертовски тревожно, да, как и все остальное, сказал себе Роман. Кто были эти люди, что жили здесь, люди, которые клеймили своих животных, как кочевники железного века? Кто были те, кто явился сюда их убить, перерезав горло, как самим животным? Какой конфликт стал причиной этой бойни? Зачем все это было сделано?

Он встряхнулся: задавать без конца одни и те же вопросы не имело смысла. Главное было покинуть эти места, пропитанные жестокостью и смертью, увести группу в безопасное место. Сколько тысяч километров преодолел он с тех пор, как вышел из тюрьмы? Сколько шагов вперед и назад сделал он в своем бетонном саркофаге? Он сделался неутомимым ходоком и намеревался продолжить свой путь, потому что эти преступления, какими бы они ужасными ни были, не имели к нему отношения. Он уже заплатил за пролитую кровь.

Он решительным шагом направился к «Серебряному Рейнджеру», по-прежнему не подававшему признаков жизни. Омар, в своей заляпанной пятнами белой тунике, улыбнулся ему:

— Сейчас все сделаем. Ли настоящий волшебник!

Ли что-то бормотал себе в бороду, наполовину зарывшись в старые железки, не выпуская изо рта потухшей сигареты. Влад нервно хрустнул суставами:

— Роман, Уул проверил: сахар взят из нашего провианта. Не хватает четырех пачек.

Гвозди, сахар. Запасы, хранившиеся в трейлере. Ну как тут не заподозрить его обитателей!

— Где Лейла?

— Я здесь, внутри! Иди сюда.

Роман вошел. Там, где в роскошном автомобиле предполагался встроенный шкаф, она соорудила фотолабораторию, с красной лампой, устройством для проявки, небольшим резервуаром и увеличителем, старой моделью «Дерст Ф-30», которую она очень любила. Он просунул голову и увидел, как она гордо размахивает в воздухе проявленной пленкой. Он пристроил ее перед лампой, чтобы рассмотреть негативы. На них четко был виден таинственный всадник верхом на коне, маленькой черной лошадке, которую он пришпоривал, несясь среди обломков скал. Лейла пользовалась аккумуляторным блоком МБ-15, который позволял ее «Никону» делать пять снимков в секунду, и у Романа было впечатление, что он смотрит фильм в замедленной проекции. На одном из планов тонкая металлическая сеточка вуали чуть приподнялась от порыва ветра и открылось крупное лицо, с глубоко посаженными глазами, сильно выступающим носом и длинными черными усами, не имеющее ничего общего с монголоидным профилем кочевников. Лейла показала ему две другие пленки.

— Это фотографии убитых, — сказала она. — Не думаю, что тебе захочется снова на это смотреть.

— И правда, не стоит. Что ты об этом думаешь?

— О чем? Об убийствах? Какое-нибудь сведение счетов между живущими в пустыне, непонятная застарелая вендетта… Здесь соседствует столько этносов, никогда не знаешь, что может развязать племенную войну…

— Иран — спокойная страна, — возразил Роман. — Ты лучше меня знаешь, насколько здесь уважают законы и обычаи.

— Пустыня не подчиняется никаким человеческим законам. Законы у нее свои, законы чрезвычайного положения, — заметила она.

— А знаки? Похожие на те самые петроглифы…

— Какой-нибудь старинный язык, которым до сих пор пользуются убийцы. Я часто видела обезображенные трупы, брошенные на перекрестках дорог или прибитые гвоздями к дверям овинов в знак предупреждения.

— Это предполагает, что кто-нибудь сумеет расшифровать то, что они хотели сказать!

— Ничего это не предполагает, Роман. Ты уж чересчур картезианец. Здесь вещи могут быть просто обозначены, совсем не обязательно, чтобы их кто-нибудь прочел, гораздо важнее сам факт наличия, нежели буквальный смысл.

Роман с удивлением смотрел на нее: она очень редко высказывала свои мысли, он привык считать ее человеком куда более прозаическим. Она улыбнулась, довольная его удивлением.

— Если я мало говорю, это вовсе не значит, что я не думаю. Вы, европейцы, ошибаетесь, полагая, будто все, что понимаешь в душе, должно быть высказано! Знаешь, моя мать общалась с духами, а сама я анималистка. Я никогда об этом не говорила, потому что сегодня это может показаться смешным, но это моя культура. И я не могу от этого отрешиться, как и ты не в силах отказаться от своих рассуждений.

Стук в дверь прервал их разговор, в помещение просунулась голова Влада.

— Мы все отремонтируем. Каждую деталь пришлось протирать вручную! Попадись мне только сука, которая все это проделала! Думаю, часа через два-три все будет готово.

Роман кивнул, бросил взгляд на часы, «Таймекс экспедишн» на браслете из потрескавшейся коричневой кожи, они сопровождали его во всех странствиях. Два часа ночи. Значит, выехать они смогут рано утром. Усталым жестом он провел ладонью по заросшей щеке. Если немного повезет, больше ничего не произойдет.

Он вышел наружу, наглухо застегнул молнию куртки, чтобы защититься от резкого ночного холода. Луна, яркая, равнодушная, ласкала серебряным светом лачуги, собак и разложенные на земле детали мотора, отбрасывая фосфоресцирующие блики на глаза и зубы, белоснежные зубы Омара, который вежливо смеялся какой-то шутке Ли, острые зубы Влада, покусывающего травинку, крепкие зубы Уула… Кто, кто же из них взял сахар, чтобы высыпать его в мотор?

Он поискал глазами остальных членов группы. Маттео и Д\'Анкосс забрались в микроавтобус и, пристроившись на сиденьях, казалось, пытались уснуть. Ян и Татьяна сидели на краю колодца, уткнувшись в листочки, на которые он скопировал надписи, тихо о чем-то переговаривались, из их губ вылетали облачка пара.

Трудно было поверить, что в этой мирной тишине, пронизанной мягким лунным светом, лежат одиннадцать трупов со зверски перерезанными глотками.

Чтобы хоть немного расслабиться, он заставил себя идти медленным шагом и глубоко дыша. Вдох, выдох. Сколько времени провел он в камере, вот так дыша, просто дыша, чтобы напомнить самому себе, что он еще жив, чтобы через это дыхание сконцентрироваться на самом себе, воспринимая его как доказательство своей телесной целостности.

Сто пятьдесят, сто пятьдесят один… вопросы стирались, покой возвращался, тело успокаивалось. Не отдавая себе в этом отчета, он отошел от поселка довольно далеко и внезапно оказался в полной темноте, куда не доставал свет ветрозащитных ламп, включенных Ли. Луна исчезла за скалистым гребнем. Он остановился и собирался было повернуть обратно, когда вдруг услышал шум.

Совсем слабый щелчок. Там, слева, в горах.

Варан выпустил когти? Или звякнул курок ружья?

Роман почувствовал, как заколотилось сердце. Никакой расслабленности, всплеск адреналина, но нет, не будь дураком, никто же не знал, что ты собираешься здесь прогуливаться.

Ну и что?

Вот именно! Возможно, он перепутал дорогу, пошел по дороге в Великое Никуда. Он медленно повернулся и пошел назад. Шаг, другой, спокойно. За его спиной покатился камешек, покатился с негромким звонким гулом. Не ускорять шагов. Он сделал вид, будто ищет сигареты, и положил руку на рукоятку «Ворден Тактикал», пытаясь осторожно вытянуть его из чехла.

Роман не успел его вытащить, у него с головы слетела фетровая шляпа. Она промелькнула перед его глазами и покатилась по земле. Удивленный, он машинально наклонился и поднял ее. В ткань, как раз над полоской кожаной обшивки, был вонзен нож. Он медленно вытянул вперед руку, как будто нож собирался его укусить, и вытащил его из подкладки, на которой явственно виднелся белесый ободок от пота, ожидая увидеть какой-нибудь старинный кинжал с нанесенным на него никому не ведомым клеймом. Но нет, оружие было вполне современным и страшным. Нож для метания. «Хербетц» из нержавеющей стали, с семнадцатисантиметровым лезвием.

Роман задал себе глупый вопрос, обернуться или нет, как будто существовало руководство, которому полагалось следовать в подобных ситуациях.

Он обернулся. Не было видно ни зги. Может быть, вон там, какая-то тень, еще темнее, чем чернота вокруг?

Вытянув руки вдоль тела, он внимательно вглядывался в ночь. Он был убежден, что в этот раз его убивать не хотели. Тот, кто метнул нож, умел целиться в почти непроглядной темноте, и, если бы действительно намеревался его убить, он бы не промахнулся.

Роман еще колебался, когда внезапно вновь выглянула луна и он увидел его.

Человек стоял абсолютно неподвижно, на нем были брюки с напуском, заправленные в сапоги, и заплатанная туника, на голове шапочка, из-под которой выбивались густые черные завитки, на ремне через плечо продолговатый чехол, в руке охотничье ружье.

— Shab bekhyer, добрый вечер, — негромко произнес Роман.

Тот не ответил.

Его внешность напомнила Роману туркменских кочевников. Возможно, он не говорил на фарси?

— Shoma ingilisi baladin? Ingilizce? — попробовал он заговорить по-турецки.

Никакого ответа. Только жест, призывающий молчать. Роман замолчал. Ему не было страшно. Интуиция подсказывала, что незнакомец не желает ему зла. Внезапно луна спряталась снова, а когда вернулась опять, человек уже исчез. Роман подбежал к месту, где тот только что стоял, но там уже никого не было. Только лоскут ткани, на который он чуть не наступил. Он поднял его. Хлопчатобумажный квадрат. По диагонали вдоль линии посредине изображены какие-то черточки. Он сжал кулак, смяв лоскуток в ладони. Неужели незнакомец — из числа убийц, уничтоживших деревню?

Вдали раздался негромкий гул мотора. Мотоцикл! Было слышно, как мотоцикл трогается с места и шум теряется где-то в горах. Роман попытался определить, откуда доносится звук, но ему казалось, что он слышится одновременно из нескольких разных мест. Утром скифский всадник, вечером туркменский мотоциклист…

Еще более встревоженный, чем прежде, Роман медленным шагом вернулся к поселку, по-прежнему погруженному в зловещую тишину. Собаки сбились в стаю вокруг машин в ожидании неизвестно чего — может, еды, может, какого-то приказа хозяев, их желтые глаза неотрывно смотрели на людей.

Татьяна, у которой ныла рана, решила полежать в микроавтобусе. Ян нервно ходил туда-сюда, запустив пальцы в шевелюру, которая казалась еще более взъерошенной, чем обычно.

— Эти проклятые надписи имеют какой-то смысл! — воскликнул он, заметив Романа.

Еще не оправившись от шока после случившегося, тот молча согласился. Как ни странно, ему совершенно не хотелось никому рассказывать о своей таинственной встрече. Он ощущал в кармане квадратный лоскут ткани, а за поясом нож и не мог решиться заговорить. Ян продолжал что-то бормотать на ходу. Роман открыл было рот, но опять его закрыл, удивляясь и досадуя на самого себя. Какого черта он молчит?

Как будто он не мог поступить иначе.

Он решил еще раз взглянуть на место преступления, чтобы быть уверенным, что они ничего не упустили. Он проверил белье, просунул руку под тощие матрасы, даже порылся в печной золе, но ничего особенного не обнаружил.

— Мы уже проверили их одежду, — произнес Ян, который следовал за ним, не вмешиваясь в его действия.

— Ян, если бы у тебя имелась вещь и ты бы ни за что не хотел, чтобы ее нашли, где бы ты ее спрятал?

— Здесь?

Молодой человек осмотрелся. Они находились в той комнате, где в сундуке лежал мертвец.

— Здесь или где-нибудь еще.

— Но ничего не опрокинуто и не сломано!