Что нужно здесь англичанам?


Черт, да это же они ищут их с Аликс!

Кстати, она, так же как и он, прижалась щекой к полу и прислушивалась. Она была так близко к нему, что он ощущал в ее дыхании запах табака. В тусклом свете, что пробивался сквозь щель, он увидел ее глаза, и она кивнула ему. Однако в следующий миг из-за двери послышался женский плач, а Аликс словно окаменела. Голос принадлежал ее матери.

Затем снова заговорили немцы, сразу двое. Единственное слово, которое сумел разобрать Бринк, это «гестапо». Голоса сделались громче, а затем вообще перешли в крики.

Бринк почувствовал, как Аликс сделала рядом какое-то движение. По всей видимости, потянулась к щеколде. Голос матери перешел в истошный вопль, который, словно копье, пронзил деревянную дверь.

— Нет, — остановил девушку Бринк и попытался схватить за руку. Первый раз промахнулся, но во второй нащупал ее запястье.

— Отпусти меня! — прошипела Аликс.

Бринк обхватил ее за плечи и прижал к себе, не давая приблизиться к двери. Они боролись в темноте. Ее кулак больно заехал Бринку в челюсть, но он лишь сильнее сжал свою обидчицу. В кладовке, где до этого момента раздавалось лишь их надрывное дыхание, что-то тяжелое со стуком упало на пол. «Веблей». В следующее мгновение их переплетенные тела налетели в темноте на ящик.

А потом скрипнули дверные петли.

Кирн направил луч фонарика на пол кладовой, и его взору предстал револьвер. Он сдвинул луч дальше, на их лица, что смотрели на него из темноты.

Мужчина. Женщина. Те самые, что и в доме Клаветта. Сестра Жюля Аликс. И ее англичанин.

— Что там? — поинтересовался мясник-Адлер из другого конца кухни, все так же попыхивая и сигарой.

Стоило Кирну услышать его голос, как он понял: нет никакой разницы, кто получит в свои руки чуму. Волленштейн, СД, гестапо или даже сам проклятый фюрер. Это ничего не меняло. Потому что все они заразят ею ни в чем не повинных людей, евреев и неевреев, лягушатников, и англичан, и даже своих же немцев. Эта зараза не разбирает национальности своих жертв, ей безразлично, кто они.

Да, он сам убивал. Как-то раз даже застрелил пару женщин, партизанок. Но он не убивал детей или стариков и уж тем более своих.

Эти двое, что сидели на полу чулана, хотели украсть чуму. Так сказал ему Волленштейн. Но, посмотрев в их лица, Кирн не увидел перед собой воров. В рюкзаке, забытом ими в доме Клаветта, он нашел взрывчатку. Нет, они здесь не для того, чтобы украсть чуму, а для того, чтобы ее уничтожить. Чтобы избавить мир от этой заразы.

Рука женщины потянулась к пистолету, и Кирн повторил ее движение лучом фонарика. Ее напарник перехватил француженке руку за мгновение до того, как та нащупала оружие. Кирн посмотрел мужчине в глаза — в свете фонарика те были голубыми — и поднес одинокий указательный палец правой руки к губам. Пару секунд они смотрели друг на друга, а затем англичанин тоже поднес палец к губам. Луч фонарика высветил на его пальце светлую полоску, ослепительно белую на фоне окружавшей его темноты.

— Ничего, — громко ответил Кирн, чтобы Адлер его услышал. — Здесь ничего нет. Просто хлопнула форточка.

И, выключив фонарик, шагнул назад и захлопнул дверь.

Глава 14

На другой стороне улицы двое эсэсовцев в резиновых фартуках ударяли прикладами по двери дома мадам Этон и что-то кричали престарелой вдове, единственной обитательнице дома. Впрочем, откуда им было знать, что она не откликнется, ведь ей уже девяносто, а сама она страдает тугоухостью. Чтобы спрятаться от дождя, Аликс застыла в дверном проеме своего дома. Фрэнк сделал то же самое.

К тому моменту, когда они с Фрэнком вышли на улицу, матери уже там не было. Как не было и боша, который закрыл дверь чулана. Он тоже куда-то исчез.

В душе у Аликс царила пустота.

Там, в кухне, она погладила мертвого брата. Ален лежал на том столе, за которым все эти годы их семья ежедневно собиралась за трапезой. Ей и в голову не могло прийти, что однажды этот самый стол станет для Алена смертным ложем. Всего несколько дней назад в этом доме жили ее отец, Жюль, Ален. И вот теперь их нет, а все потому, что ей казалось, будто Джунипер ее любит.

А какая тишина стояла в кухне! Аликс повернула голову, прислушиваясь к стенам тишины, окружавшим ее с четырех сторон, и те на глазах у нее словно отодвинулись прочь. Кухня начала расти, увеличиваться в размерах, пока не сделалась раза в четыре больше обычной. Она же сама стояла посередине, ощущая себя одной-единственной в целом мире. Стоило ей сделать вдох, как тот эхом разносился по пустому огромному дому. Здесь никогда не было так тихо, как сейчас.

Фрэнк осторожно убрал ее руку от Алена. Стоило ему прикоснуться к ней, как до ее слуха тотчас донесся стук дождя по окнам и крыше, а где-то уже совсем рядом гулко пророкотал гром.

— Пойдем, — сказал ей Фрэнк и потащил за собой из кухни. Он открыл дверь, и тогда она увидела нарисованную на ней огромную красную букву Ч и поняла, что больше не вернется сюда. Она даже не удосужилась закрыть за собой дверь.

Там, в дверном проеме, Фрэнк сказал, что они должны найти того самого полицейского-боша. По его словам, тому что-то известно. Иначе почему он не стал вытаскивать их из чулана? Почему не арестовал их? Впрочем, какое ей дело до какого-то полицейского? И все же Аликс согласно кивнула, потому что ей нужно было увидеть мать, а мать увел полицейский. Она засунула револьвер и обернутый в тряпку нож в карман старого черного отцовского пальто, которое набросила поверх платья. Как только боши вытолкали старую мадам Этон на улицу, она бросилась на другую сторону и повела Фрэнка узким переулком, — если развести руки, можно дотронуться до стен с обеих его сторон, — после чего свернула еще в один, затем еще раз влево, пока наконец перед ними не возникли крошечные дворики домов, чьи фасады выходили к церкви. Они с Фрэнком крадучись прошли вдоль садовой ограды, и вскоре их взглядам предстала боковая стена церкви и открытое пространство площади между храмом и рядом лавок по другую сторону от нее. Чтобы ее не заметили, Аликс, не обращая внимания на дождь, присела рядом с каменной стеной. Мокрые волосы прилипли к ее голове и теперь казались нарисованными. Фрэнк присел на корточки рядом с ней.

Боши соорудили на краю площади металлическую треногу, а на нее взгромоздили четыре прожектора, лучи которых были направлены на середину площади. Из дверей полицейского управления по тротуару, извиваясь, протянулся кабель. Какое на редкость удачное место! Яркий свет служил отличным прикрытием. Хотя до площади было рукой подать — метров тридцать, не больше, — бошам вряд ли захочется слепить глаза, глядя на мощные лучи прожекторов.

Аликс вытерла со лба капли дождя и посмотрела на залитую светом площадь. Мама была где-то там. Увы, народу было много, и все жались друг к другу, как лодки во время шторма. Вокруг согнанных на площадь людей стояло оцепление бошей. Немцы были заняты тем, что старались уплотнить толпу.

Боже, какой там царил гам! Даже очередной раскат грома был бессилен заглушить гул голосов, плач, истошные крики, визг, которые доносились из плотной людской массы. Люди как будто искали спасения в крике. Впрочем, и боши тоже не собирались молчать. Они что-то орали в ответ. Особенно те, что в сером, иногда подкрепляя свои команды ударами прикладов.

Похоже, сюда согнали весь городок. Человек сто — сто пятьдесят. Точно сосчитать было невозможно. Ежеминутно на площадь, толкая перед собой людей, выходила очередная пара солдат. Тех, кто уже стоял на площади, постепенно подталкивали вправо, ко входу в церковь. Парочка бошей, стоявших у входа, заталкивала их дальше, внутрь.

— Ищи глазами полицейского! — шепнул Фрэнк.

Аликс присмотрелась. Но боши были не отличимы друг от друга, и она, как ни силилась, не смогла припомнить, как, собственно, он выглядел. Зато она обнаружила в толпе мать. Сначала Аликс узнала ее по тому, как та стояла, затем по длинным волосам, мокрым, налипшим ей на лицо. Мать была почти у самых дверей церкви. Скоро она исчезнет за ее углом.

В намерения Аликс не входило сделать то, что она сделала, но когда бош ударил мать автоматом, отчего та пошатнулась, все мысли в голове девушки словно смыло потоками проливного дождя.

Она помнила лишь то, что она выскочила на ярко освещенную площадь и с криком «Мама!» бросилась к церкви.

«Только не покидай меня», — умоляла она.

Как раз в тот момент, когда Бринк наконец разглядел в толпе рослого полицейского, Аликс вскочила с места и со всех ног бросилась через площадь. Пока до него дошло, что она делает, пока он сам выпрямился во весь рост, она уже почти добежала до прожектора.

Черт!

Ситуация была примерно такая же, как тогда на скалах. В то мгновение он понял, что она ему нужна, и сделал первое, что пришло ему в голову. Вот так и здесь. И он бросился за ней вдогонку.

Бринк бежал быстро, но эта чертовка успела вырваться вперед. И хотя он, разбрызгивая воду по мощенной булыжником мостовой, бежал вдоль стены церкви и почти успел ее догнать, их все еще разделял сначала десяток метров, затем пять. Подсознательно он воспринимал ее как товарища по команде, вместе с которым они бегут по игровому полю.

Миновав кордон немцев, — те стояли на расстоянии нескольких метров друг от друга, и ни один ее не тронул, — девушка нырнула в толпу и, работая локтями, принялась проталкиваться к матери. В последний момент Бринк успел протянуть руку, чтобы, ухватив за рукав или воротник, вытащить Аликс обратно.

Это была ошибка.

Потому что не успел он схватить ее за рукав, как на его запястье сомкнулись чьи-то пальцы и рывком развернули его самого на сто восемьдесят градусов. Перед Фрэнком, открыв от удивления рот, стоял немец в каске, можно сказать, еще совсем мальчишка. То, что он ему говорил, Фрэнк не услышал. Слова немца потонули в гуле человеческих голосов. Кроме того, на лице у солдата была матерчатая маска.

— Wo kommst du? Geh zurueck![26]

Фрэнк попытался вырвать руку. Взгляд его был прикован к рослому полицейскому. Тот тоже заметил его и теперь смотрел, чем все это кончится. Немец в каске грубо толкнул его к кучке французов, и Бринк вновь увидел Аликс. Девушка лежала, распластавшись на мокрой мостовой, а над ней высился омерзительного вида толстобрюхий немец с автоматом в руках. Более того, он уже замахнулся, чтобы ударить ее по голове.

Бринк довольно бесцеремонно оттолкнул какого-то старика, что оказался между ним и Аликс, слегка присел и, стремительно распрямившись словно пружина, повалил немца на мостовую и принялся колотить ее кулаками. Только первый удар пришелся фрицу в лицо, остальные отскакивали от груди и каски. А затем что-то больно ударило его по спине. Боль электрическим током пробежала по ноге.

— Steh auf![27] — рявкнул чей-то голос. Чьи-то руки оторвали его от поверженного немца и поставили на ноги. Толстый немец подошел к нему почти вплотную, и пока он, брызжа слюной, орал, что убьет его, Бринк толком не понял, что за капли падают ему на лицо, дождь или что-то еще. Впрочем, в следующий миг немец отвел затянутую в перчатку руку и со всей силы заехал Бринку в челюсть. Тот снова рухнул на мостовую.

Пыхтя как паровоз, толстый немец наклонился на ним и, приставив дуло пистолета к его рту, рявкнул сквозь маску:

— Steh auf!

Бринк лишь привстал на колени. На какой-то миг в глазах потемнело, но он просунул руки под лежащую на тротуаре Аликс и, взяв ее поудобней, поднялся с земли и встал, держа ее на руках. Голые ноги девушки болтались, ударяясь о его ноги, голова безвольно откинулась назад. Тем не менее она была жива.

Бринк нетвердым шагом побрел вместе с французами дальше, и немцы у входа затолкали их в зияющую пасть церковной двери.

Толпа текла, увлекая его дальше внутрь. По обеим сторонам узкого прохода, что вел к алтарю, тянулись ряды скамей. В самом алтаре, положив ладони на длинный, широкий стол, стоял священник. Даже в тусклом свете Бринк рассмотрел белый воротничок. На стене за алтарем, как и положено в католических храмах, висело распятие. На ладонях и щиколотках Иисуса алели пятна красной краски, тонкий красный ручеек сочился из ребер.

Края каждой скамьи украшало резное изображение рыб, а на стенах, над узкими стрельчатыми окнами, красовались барельефы, изображавшие рыбацкие лодки. Тяжелая деревянная доска слева от Бринка была испещрена колонками имен. Perdu en mer, прочел Бринк верхнюю строчку. Не вернулись из плавания. Там уже значилось имя Пилона.

Как это все не похоже на придорожную церковь в его родном городке, с голыми белыми стенами, где его отец выступал с проповедями каждое воскресенье. Помнится, набожная сестра неизменно слушала их с серьезным видом. Брат Донни еще не определился с решением. И вместе с тем все так похоже! Шум на улице был здесь почти не слышен. Входя под своды храма, люди по привычке умолкали, а если и говорили, то только шепотом, и каждый внутренне благодарил Бога, что здесь хотя бы сухо и нет немцев. Бринк ощутил, как и на него самого снизошло нечто вроде умиротворения. Он мог поклясться, что в отцовской церкви с ним такого никогда не случалось. Лишь вода стекала струйками с пол пальто и подолов платьев.

Бринк посмотрел на мокрое от дождя лицо Аликс. Ее короткие волосы прилипли к голове. Он отнес ее дальше, к алтарю, где положил на скамью рядом с маленькой девочкой, которая обливалась горькими слезами, сидя на полу. Где-то за спиной он услышал лающие приказы немцев, а затем деревянная дверь с громким стуком захлопнулась.

Бринк вытер капли воды с лица Аликс, и в следующий миг старый кюре заговорил. Голос его оказался на удивление сильным и звучным. Бринк почти ничего не понимал, потому что священник читал по-латыни. Его же собственные знания древнего языка ограничивались лишь медицинской терминологией.

— In nomine Patris et Filii et Spiritus Sapti, amen,[28] — нараспев произнес кюре. Последнее слово заглушило собой даже раскат грома, который потряс в этот миг старую рыбацкую церковь.

— Аликс, — прошептал Бринк и слегка потормошил ее за плечо, затем похлопал по щеке. Сидевшие позади них французы заерзали, и он ощутил, как шею ему обдало сквозняком.

Бринк обернулся и посмотрел на дверь. В дверном проеме стоял тот самый бош-полицейский. Войдя, он снял фуражку, вытер лоб и вернул ее на место. Дверь захлопнулась снова; немец же порылся в кармане, вытащил сигарету и закурил.

Нет, это не совпадение, сделал вывод Бринк. Немец смотрел в его сторону.

Все, кто был в церкви, мгновенно притихли, кроме плакавшего в дальнем углу ребенка.



Кирн встал в тускло освещенном нефе, спиной к квадратной деревянной двери, и попытался зажечь сигарету. Зажав ее между большим и указательным пальцами правой руки, он поискал в кармане зажигалку. У него ушло несколько секунд, чтобы выбить колесиком пламя. Пусть и не с первой попытки, но кончик сигареты вскоре заалел. Кирн глубоко вдохнул в себя табачный дым, и к нему тотчас вернулось спокойствие.

Высокий потолок с его темными уголками был точно такой, как и в церкви Альтер Петер, в которую ходила Хилли. Впрочем, здесь потолок будет чуть пониже, а стены не столь пышно украшены, но полумрак точно такой же, как и в мюнхенской церкви. Такой уютный полумрак, он обволакивал и согревал, подобно теплому одеялу. Не выпуская из рук сигареты, Кирн перекрестился.

Порт-ан-Бессен был крошечным городком, и все тотчас признали в нем чужака. Кирн поймал на себе взгляд мужчины, сидевшего метрах в пяти-шести от него. Это был тот самый рыбак с пристани, чью лодку он тогда пометил синей краской.

Страх был неведом ему даже в те страшные дни под Москвой, когда он лежал, сжавшись в комок в заснеженном окопе, ожидая, что сюда вот-вот из-за пелены метели с воем и улюлюканьем нагрянут кровожадные узкоглазые монголы. Или, нет, они будут подобны ангелам, и полы их белых маскхалатов будут развеваться у них за спиной, словно крылья. И даже позже, когда он уже лишился пальцев и едва не умер от кровопотери, он тоже не ведал страха. Вот и сейчас ему тоже не было страшно. Как можно бояться лягушатников, когда в кармане у тебя верный вальтер! Нет, он страшился того, что задумал совершить. А задумал он измену.

Кирн окинул глазами людей, высматривая высокого англичанина. Того самого, которому хватило безрассудства повалить Пфаффа на мокрый булыжник. Увы, похоже, его здесь не было.

К нему подошла девочка лет пятнадцати, не старше. У нее были красивые глаза, а вот лицо скорее напоминало каменную маску. Кирн растерялся. Отгородиться от нее здоровой рукой? Вытащить вальтер? Он сделал еще одну затяжку и постарался взять себя в руки.

— Я знаю, кто ты такой, — громко заявила девушка. — Я видела тебя вместе с эсэсовцами.

С этими словами она плюнула ему в лицо.

Остальные французы испуганно втянули головы в плечи.



Бринк похлопал по карману пальто Аликс и нащупал «веблей». Почувствовав его прикосновение, девушка негромко простонала и слегка приоткрыла глаза.

Взяв у нее револьвер, Бринк прижал его к ноге и двинулся вдоль прохода. Он уже довольно далеко пробрался вперед, когда кто-то крикнул:

— Бош!

Бринк протиснулся дальше, между каким-то парнишкой и седой старухой.

— Дайте пройти! — приказал он кучке французов — по всей видимости, морским волкам, провонявшим рыбой, что кольцом встали вокруг немца. Он вскинул револьвер в тот момент, когда самый рослый из них с размаху ударил немца по лицу. Звук был похож на тот, когда бейсбольный мяч ударяется о перчатку. Немец повалился на пол. Остальные тотчас взяли его в плотное кольцо и тоже принялись махать кулаками. Один пнул ненавистного боша ногой в лицо, и голова немца дернулась в сторону.

— Прекратите! — крикнул Бринк, однако французы вошли в раж и не думали его слушать. Но если они забьют его до смерти, он так и не узнает, почему этот немец оставил их сидеть в чулане и не выдал эсэсовцам. Бринк подобрался к ближайшему драчуну и приставил ему к левому виску дуло «веблея».

— Прекратите! Слышите! Немедленно прекратите! — приказал он, четко проговаривая каждое слово.

Кулак француза замер в воздухе. Один за другим рыбаки оставили свою жертву в покое и выпрямились. Бринк сделал шаг назад, однако стоило французу повернуться к нему, как он вновь навел на него револьвер.

— Кто ты? — спросил француз. — Бош?

Бринк покачал головой. В церкви сделалось тихо, так тихо, что вновь можно было услышать, как по крыше барабанят струи дождя.

— Je suis Americain, — ответил Бринк. — Je suis medicin.[29]

Глаза француза полезли на лоб.

— Тогда зачем тебе понадобилось защищать эту гнусь? — удивился француз.

Бринк посмотрел на немца. Это был не тот бош, что убил Алена. Это был тот, что притворился, будто не увидел их в чулане. Но Бринк не стал говорить французам правду, а предпочел солгать.

— Он болен, как и некоторые из вас.

— Так ты врач? — допытывался француз. — Врач?

Он смотрел на Бринка с прищуром, и глаза его почти не были видны среди густой сетки морщин. «Ага, он хочет, чтобы я сказал им, что делать», — догадался Бринк.

— Мне казалось, что здесь мы безопасности, — сказал француз.

В безопасности? Бринк огляделся по сторонам. По идее, церковь должна служить пристанищем для страждущих. Но только не для него. Порой в отцовских проповедях звучала слепая ненависть. Впрочем, возможно, для француза это именно так и есть. По крайней мере здесь лучше, чем под дождем. И Бринк высказал французу то, что считал нужным высказать, и хотя тот поначалу попробовал вступить с ним в пререкания, однако, вспомнив приставленный к виску револьвер, — в этом Бринк не сомневался, — был вынужден согласиться. Тем более что перед ним был врач.

Первым делом Бринк ощупал пальто немца и обнаружил черный пистолет, который тотчас же положил себе в карман. Французам он велел оттащить немца на ту же скамью, где уже лежала Аликс, и уложить его там же. После этого сам он взобрался на скамью и крикнул:

— Votre attention![30]

Дождавшись, когда все успокоятся, он спросил, есть ли среди них те, у кого жар или сильный кашель.

Руки подняли лишь четверо.

Для них он отвел за алтарем церкви карантинную зону — как раз под распятием на алтарной стене. Всем тем, кто жил под одной крышей с предположительно больными, было велено занять четвертый и пятый ряды скамей. Три передних ряда служили своего рода буфером. Все остальные направились к самым задним рядам.

Как только заболевших удалось отделить от предположительно зараженных и здоровых, Бринк осмотрел тех, кто составлял промежуточную группу. Не имея под рукой необходимых инструментов, он был вынужден производить осмотр на глазок. Девочка лет семи-восьми надрывно хватала ртом воздух, по краю ушей уже был заметен легкий цианоз. Один рыбак горел огнем, стоило Бринку лишь положить ему на лоб руку. Этих двоих он был вынужден отправить за алтарь. Напуганные, они покорно пошли туда, куда им было велено. И все же, несмотря на застывший в их глазах ужас, Бринк чувствовал уверенность в собственных силах. Ведь в этой ситуации он единственный был способен взвалить на себя ответственность за принятие решений! Это вам не часами смотреть в окуляр микроскопа, как когда-то в Портон-Дауне. Тогда его постоянно мучили сомнения, имеет ли он право называть себя врачом.

Нет, ему еще потребуется мужество, причем немалое! Грузовик с брезентовым тентом во дворе больницы в Чичестере тоже был испытанием, но в конце концов он был лишь набит трупами тех, от кого чума уже взяла все что хотела. Здесь же он видел болезнь за работой — лицом к лицу.

До тех пор, пока она не призовет к себе его самого.



Пару секунд Кирну казалось, что он в мюнхенском госпитале и стоит ему открыть глаза, как он увидит у изголовья кровати Хилли. Но нет. И вообще это не госпиталь. Он попробовал сесть, но грудная клетка тотчас напомнила о себе резкой болью в ребрах. Пальцами правой руки он потрогал лицо — оно оказалось опухшим и болезненным на ощупь. Чертовы лягушатники!

— Как вы себя чувствуете? — спросил его чей-то голос с сильным акцентом. Рядом с ним на скамье сидел мужчина.

— Вы едва не сломали мне руку этой своей бутылкой, англичанин, — Кирн осторожно пошевелился и потер ушибленную руку.

Мужчина улыбнулся, как будто сдерживая смех, и покачал головой.

— Англичанин? Нет, я не англичанин, — произнес он полушепотом. А он не дурак и умеет хранить секреты, подумал Кирн. Большинство преступников любители почесать языками. Этот не такой.

— Вы здесь из-за чумы Волленштейна, я правильно понял? — поинтересовался Кирн. Это не был допрос в привычном смысле этого слова. Во-первых, они находились в церкви. Во-вторых, потрогав карман пальто, он понял, что верного вальтера с ним нет. Приглядевшись, он увидел, что его пистолет перекочевал к англичанину. Это он сейчас сжимает в правой руке тяжелую черную рукоятку. И тем не менее Кирн надеялся получить ответы на свои вопросы.

— La peste, — сказал белокурый мужчина, бросив взгляд на женщину, что спала на скамье рядом с ним. Сестра Жюля.

— Я нашел рюкзак, который вы бросили, — сказал Кирн. — Насколько я понимаю, вы здесь для того, чтобы устроить диверсию. Я видел в вашем рюкзаке взрывчатку.

Увы, сидевший перед ним белокурый мужчина не торопился расставаться со своими секретами. Взгляд его глаз оставался тверд и спокоен.

— Вы здесь не ради французов, — продолжал Кирн. — Одним больным больше, одним меньше, какое вам до них дело… Немцы? Вряд ли. Евреи? — Кирн на миг умолк. Мужчина на миг изменился в лице. Или ему только показалось? — Да, я в курсе. Мне известно, что они добрались до Англии. Именно благодаря им правда всплыла наружу. — И вновь это странное выражение лица. — Я оставил вас в чулане живыми, — напомнил Кирн. — И хотел бы получить кое-какие ответы. Думаю, вы мне их задолжали.

Англичанин в упор смотрел на него.

Кирн вытащил из кармана шинели полупустую сигаретную пачку. Его собеседник не сводил с него взгляда. Особенно пристально он посмотрел на сигареты.

— Не желаете закурить? — предложил Кирн и, выбив из пачки сигарету, дал ее англичанину и даже чиркнул зажигалкой, помогая закурить.

Англичанин закашлял и поспешил прикрыть рот рукой.

— Вы знаете Тардиффа, — сказал он. — Вернее, знали. Он умер.

Тардифф? Откуда англичанину про него известно?

— Вы оставили в комнате сигаретную пачку. Точно такую же, — сказал англичанин, указывая на черно-зеленую картонку. — Вы застрелили его.

Англичанин сделал затяжку и в упор посмотрел на своего собеседника.

А этот парень не дурак! Сразу сообразил, что к чему. Из Англии к Тардиффу, от Тардиффа к Клаветту.

— Не я, — произнес Кирн. — Волленштейн. Это в его стиле. Я же простой полицейский.

— Гестапо?

— Нет, не гестапо. Я из уголовной полиции. Крипо. Это совсем другое.

— А ребенок на кухне? Это тоже дело рук Волленштейна?

Кирн покачал головой.

— Нет, это сделал человек из СД. Тайной полиции. Адлер. Это такая громадная туша. Он задушил мальчика, надавив ему на горло тарелкой, если вы способны в такое поверить.

Кирн пристально посмотрел Бринку в глаза.

— Почему вы нас не арестовали? — спросил тот.

А из этого парня вышел бы неплохой полицейский, подумал Кирн, он предпочитает задавать вопросы, а не отвечать на них. Сделав очередную затяжку, он посмотрел на потолок. Там под древними сводами залегли темные тени. Хилли обожала посещать воскресные мессы в Альтер Петер.

— Я хочу уничтожить чуму, — честно признался он. — Как и вы. Потому я ничего им не сказал.

— Но почему?

Одно-единственное слово, pourquoi, было произнесено шепотом, едва способным преодолеть расстояние даже в метр, отделявший мужчин друг от друга.

Кирн оглянулся и посмотрел на сидящих на скамьях жителей городка. На их лицах читались неуверенность и страх. Точно такое же выражение будет на лицах людей повсюду, куда придет чума. Сначала заболеют единицы, затем еще и еще. С каждым днем больных будет все больше и больше. Зараза пойдет гулять по церквям и рынкам, от деревни к деревне, от города к городу, пока наконец не дойдет до границы между Францией и Германией, легко перескочит эту границу, равно как и другую, между гражданским населением и военными. И хотя он почти не испытывал сострадания к лягушатникам, точно такие же лица скоро будут и у немецких солдат.

— Того, кто выпустил эту заразу на свободу, следует поставить к стенке, — произнес Кирн и представил себе Волленштейна. После этого он посмотрел на англичанина. Тот почему-то поспешил отвести глаза. Полицейский ум пришел в недоумение лишь на пару секунд, затем все встало на свои места.

— Вы проводили такие же опыты? — спросил он своего собеседника. — Для англичан?

Англичанин промолчал.

— Или вы явились сюда для того, чтобы ее украсть? Я правильно понял? Вы хотели украсть чуму и сами ею воспользоваться. Значит, Волленштейн прав?

— Нет, — на этот раз англичанин посмотрел ему в глаза. — Нет.

Он нервно сглотнул и, как и Кирн, оглянулся на жителей городка.

— Мы здесь для того, чтобы ее уничтожить.

— Вы лжете.

— Нет. Когда-то я производил опыты, подобные этим, — ответил англичанин. — Но больше этим не занимаюсь.

— Я вам не верю.

Англичанин пожал плечами.

— Я тот, у кого есть вот это, — сказал он, поднимая револьвер. — Поэтому какая разница.

Кирн с досадой подумал о том, что лишился верного вальтера.

— Волленштейн собирался развеять эту заразу по всему берегу, когда вы решите произвести высадку.

Его слова возымели воздействие, потому что англичанин скривил рот.

— А еще, по словам Волленштейна, у него есть лекарство, но я в этом не уверен. Так что если он пойдет на этот шаг, погибнут не только ваши солдаты.

Собеседник Кирна открыл было рот, чтобы что-то сказать, а затем снова закрыл.

— Наши тоже погибнут. Именно поэтому его план должен быть сорван.

Кирн подумал о боевых товарищах, что сидели, сжавшись в комок, рядом с ним в промерзшей землянке далеко на востоке. Не исключено, что сейчас они где-то здесь, на этом берегу.

— Лекарство, говорите? — подал голос англичанин. Кирн пристально посмотрел ему в глаза. Лекарство. Вот, оказывается, что было ему нужно. Именно за ним он прибыл сюда.

— Я поделился с вами своим секретом. Теперь ваша очередь.

Англичанин молчал. Он явно не торопился раскрывать свои карты. «Наверно, не может решить, подумал Кирн, — стоит мне доверять или нет».

— В церкви не лгут, — сказал он и помахал рукой с зажатой в ней сигаретой, затем бросил дымящийся окурок на пол, но тушить не стал. — За то, что я вам рассказал, мне полагается расстрел на месте, — добавил он и на минуту умолк. — Мое имя Кирн. Вилли Кирн. А вот это иваны постарались, — он продемонстрировал изуродованную руку, на которой не хватало трех пальцев. — И я мечтаю в один прекрасный день живым вернуться домой, даже без этих трех пальцев.

— Я не англичанин, — произнес его собеседник. — Я американец. Мое имя Бринк.

Кирн ждал, что же он скажет дальше.

— И я здесь для того, чтобы уничтожить болезнь.

— Это я уже слышал.

— И еще мне нужно одно лекарство, если, конечно, оно существует, — добавил Бринк.

— Зачем?

Американец на мгновение задумался.

— Почему именно здесь и сейчас? — спросил Кирн. Впрочем, ответ на этот вопрос ему не требовался. В среду французский рыбак по имени Пилон доставил больных евреев в Англию. Это раз. Большим пальцем изуродованной руки Кирн отогнул палец на здоровой. В субботу Бринк уже был во Франции в поисках источника болезни и нашел ее в домах Тардиффа и Клаветта. Это два. Он отогнул еще один палец. И если англичане пожаловали сюда, то отнюдь не затем, чтобы помочь больным, потому что какое им дело до больных лягушатников и тем более немцев. Это три. Он отогнул средний палец. Единственная причина заключалась в том, что эта часть Франции для них важна. Крайне важна. И Кирн сделал последний шаг, потому что это был единственный верный вывод. Именно здесь они планировали высадку. Они опасались, что болезнь нарушит их планы. И потому, чтобы обезопасить себя, им требовалось найти лекарство. Причем срочно. И он отогнул последний палец.

— Es ist soweit,[31] — сказал он и, достав из пачки очередную сигарету, закурил.

Бринк продолжал хранить молчание.

— Мне известно, где живет Волленштейн, — сказал Кирн. Табачный дым наполнял его удивительным спокойствием. Или это потому, что он сейчас в церкви? — Я мог бы отвезти вас к нему. Я мог бы вывести вас отсюда и привести к нему.

Бринк вытаращил глаза.

— Но вы должны сказать правду, — добавил Кирн и сигаретой указал на распятие на стене. — Скажите мне, что привело вас сюда. И почему именно сейчас. — Он постучал пальцами по скамье. — Поклянитесь, что скажете правду, и я вам помогу.

Говорить или не говорить?

Это был один из главных секретов за всю войну. И он не имел права его разглашать. Что будет с сотнями, тысячами тех, что высадятся на этом берегу? Что ждет их, если он проговорится?

Но какой толк от этого секрета, если он не найдет того места, откуда вырвалась и пошла гулять на свободе чума? По словам Кирна, бациллы будут рассеяны по всему берегу, и если это так, то высадка закончится здесь же, у нормандских скал. Через день-два от армии союзников ничего не останется. А еще если он ничего не скажет, ему не видать антибиотика.

Это попахивало изменой. Но что еще ему оставалось? Был ли у него выбор?

— Здесь, — сказал он и побарабанил пальцами по скамье. — В понедельник.

Кирн в упор посмотрел на него.

— То есть завтра.

— Завтра, — подтвердил Бринк и почесал полоску пластыря на среднем пальце правой руки.

— Я здесь для того, — сказал он, — чтобы ее уничтожить. Уничтожить огнем. Клянусь вам, именно за этим я сюда прибыл.

Глава 15

Волленштейн положил руку на массивную деревянную дверь. Темное от времени дерево было мокрым от дождя.

— Идите первым, — сказал он своему помощнику, а сам отступил назад.

Глазки Ниммиха нервно забегали. Тем не менее он натянул на лицо матерчатую маску и толкнул дверь. Волленштейн отступил в сторону, пропуская внутрь всех четверых — в касках, масках, перчатках и с автоматами в руках. Лишь после этого сам вступил под своды церкви.

Внутри царил романтичный полумрак. Высокий сводчатый потолок, стены украшены причудливой резьбой, скамьи тоже. Волленштейн посмотрел по сторонам. Повсюду рыбы. Как странно. Впрочем, не так странно, как в синагоге на парижской улице рю де Турнель. Там царила неестественная пустота, потому что всех евреев вывезли из города. Но и католики тоже большие мастера по части странностей, начиная с манекена на кресте и кончая свечками, что ровными рядами горели в дальнем углу. Все это вселяло в него ощущение, что он сам здесь лишний. Ощущение крайне неприятное.

И все же Бог обитал под этим сводами. И даже Волленштейн, некогда лютеранин, впоследствии отпавший от церкви, шагая по проходу, ощущал его присутствие. Бог был везде — и в массивной каменной кладке стен, и в прозрачности воздуха, и в лицах людей, что трепетали перед Его гневом. Даже в черном чемоданчике у него в руках. Впрочем, это ощущение владело Волленштейном считанные мгновения. Вскоре позвякивание стекла в чемоданчике вернуло его на грешную землю.

Волленштейн нес чемоданчик, который несколько лет назад позаимствовал у одного старого врача-еврея в Заксенхаузене. Медные застежки с тех пор успели потускнеть, так давно это было. Поставив чемоданчик на каменный пол, он натянул на руки резиновые перчатки.

Честно говоря, он ожидал, что внутри его встретит оглушительный гам или, по крайней мере, редкие крики и плач. Ничего подобного. Куда подевался царивший на улице хаос? Горожане сидели на скамьях, как будто в ожидании начала мессы. Некоторые скамьи были заняты, другие — пусты. И так несколько раз, словно в некоем порядке. И в самом дальнем от двери конце, отделенные алтарным столом от всех остальных, сбились в кучку несколько человек.

— Пусть все встанут! — крикнул Волленштейн в спину Ниммиху. Ему тотчас вспомнилась команда корабля в Бордо. Тогда он выстроил всех в ряд и велел раздеться, чтобы удостовериться, что ни у кого нет бубонов. В то утро от чрезмерного усердия у него даже началась изжога. Сегодня желудок его не беспокоил, потому что он знал, чего ожидать.

— Пусть выстроятся вдоль стены, чтобы я их осмотрел.

Ниммих кивнул.

— Слушаюсь, штурмбаннфюрер, — буркнул он сквозь маску.

— Повежливее, если можно, — предостерег Волленштейн и бросил взгляд на распятие. — Это вам не Заксенхаузен. И не ферма.

— Всем встать, — скомандовал Ниммих писклявым голосом, который тотчас же эхом отскочил от сводчатых стен. Первым делом Ниммих и его четверо подручных очистили самые ближние ко входной двери скамьи, заставив сидевших там французов встать и отойти к левой стене. Другие, что сидели ближе к алтарю, тоже на всякий случай поднялись с мест, не зная толком, кому предназначена команда, — только ли тем несчастным, кто сидел сзади, или и им тоже. Тотчас начались шум и толкотня. То есть совсем не то, что требовалось.

И тогда Волленштейн посмотрел вперед и увидел полицейского. Тот встал с места и двинулся ему навстречу. В какой-то миг Волленштейн подумал, что полицейский задумал его убить. Рука невольно потянулась к оружию. Увы, он успел дотянуться лишь до кобуры, когда Кирн подошел к нему вплотную.

— У меня новости, герр доктор, — сказал он.

«Ага, значит, я снова герр доктор, — подумал Волленштейн, — к чему бы это?»

— Вот как? — удивился он, чувствуя, как гора свалилась с плеч. Похоже, Кирн не собирался его убивать. Волленштейн бросил взгляд дальше, на белокурого мужчину на передней скамье. Что-то не слишком он похож на француза.

— Да-да, новости, — повторил Кирн. — Если быть точным, высадка союзников, герр доктор, которая начнется в понедельник утром.



Шестеро немцев, что вошли в церковь, принесли с собой запах дождя. У первых пяти были с собой автоматы. Шестой, высокий, сухопарый мужчина в дорогом, но забрызганном грязью пальто, нес в руке черный чемоданчик. Ветром дверь распахнуло настежь, и порыв влажного воздуха достиг самого первого ряда скамей, где сидели Бринк и Кирн.

Бринк посмотрел на «веблей». Впрочем, какая разница, здесь от оружия мало толку. Никакой револьвер не поможет ему выбраться отсюда. Самое большее, что он сможет сделать, это уложить одного из шестерых, прежде чем его самого изрешетят пули оставшихся пятерых.

Затем один из немцев писклявым голосом приказал всем встать и отойти к стене. Кирн поднялся с места и направился навстречу высокому человеку с чемоданчиком в руке. Бринк тоже встал и двинулся вслед за ним.

— Высадка, герр доктор, состоится в понедельник, — услышал Бринк, когда подошел ближе.

И тотчас почувствовал, как живот скрутило в тугой узел, а по всему телу разлилась немота. Она подбиралась все выше и выше к самому горлу, грозя задушить. Господи, нет! Боже, он поставил на карту жизни тысячи людей, он выдал секрет, он все испортил! На какой-то миг колени его сделались ватными.

— Я должен доставить это известие в Кан, — сказал Кирн.

Бринк был в ужасе. Он выдал немцу величайшую тайну, и вот теперь этот тип собрался его сдать. Вот же сукин сын! Бринк попытался что-то сказать, но горло как будто перехватило тисками, и он издал лишь невнятный сдавленный звук. Тогда он вытащил из кармана пальто «веблей» и, насколько возможно, загородив его другой рукой, шагнул вперед. Высокий немец в дорогом пальто выкрикнул чье-то имя, и когда Бринк посмотрел, кому предназначался этот крик, то увидел у стены тощего немца.

— Герр доктор, вы меня слышали? — спросил Кирн. — Мне известно, когда они высадятся и где. Диверсанты, сказал он. Его срочно нужно отвезти в Кан на допрос.

Так значит, это Волленштейн. Герр доктор. Тот самый, что выпустил гулять на свободу чуму, которая унесла отца Аликс и чьи бациллы, возможно, он сам носит в своем теле. И Бринк тотчас принял иное решение. Нет, он застрелит не Кирна, а Волленштейна. «Всажу в него пулю, — сказал он себе, — и точка». Он поднял револьвер и прицелился, направив ствол через плечо Кирна на Волленштейна. Пусть его секрет перестал быть секретом, но чуму нужно остановить во что бы то ни стало.

И все же он не торопился нажимать на спусковой крючок. Вместо этого он посмотрел Волленштейну в глаза — странные глаза, один серый, другой голубой, — и ему тотчас вспомнились следы уколов на руках у еврейских женщин. Нет, если этот сукин сын и вправду разработал и получил антибиотик, то он нужен ему живым.

Безбожная тварь — пособница сатаны, говорил отец в своих проповедях. Пожалуй, Бринк был единственным во всем мире, кто понимал, причем отлично понимал, этого Волленштейна. И это духовное родство не давало ему убить немца на месте.

В следующий миг за его спиной раздался какой-то звук. Это к нему неслышно подкрался тощий немец и приставил ему к затылку пистолет.

— Я должен отвезти этого человека в Кан, — повторил Кирн.

— Не думаю, что вы отсюда куда-то выйдете, — возразил Волленштейн.



Ниммих взял из рук англичанина револьвер и подозвал к себе еще пару эсэсовцев. Не успел Бринк и глазом моргнуть, как те встали по обеим сторонам от него, взяв на мушку и его самого, и немца-полицейского.

Еще один эсэсовец похлопал по пальто в поисках спрятанного оружия. И, разумеется, извлек из кармана Бринка черный вальтер, позаимствованный им у крипо.

— Что вы себе позволяете? — возмутился Кирн.

Волленштейн не ответил, лишь посмотрел на часы. Четверть третьего утра. Значит, воскресенье уже наступило. Высадка, если верить Кирну, запланирована на понедельник. Причем в этом месте. Что в свою очередь означает, что англичане и американцы сели на корабли. По крайней мере покинули прибрежные гарнизоны и, возможно даже, уже поднялись на борт и плывут под прикрытием стали к французскому берегу. Скоро начнет светать, так что времени на то, чтобы под покровом темноты подготовить к вылету «мессершмитты» и «юнкерсы», у него нет. Англичане разнесут самолеты на обломки еще на подлете к их берегам. Организовать налет сегодня у него не получится.

Ничего, завтра он даст им отпор здесь, на французском песке.

— Немедленно отпустите меня! — возмущенно потребовал Кирн, делая вид, что хозяин ситуации — он.

Волленштейн задумался. Полицейский представлял собой ту же проблему, что и Адлер. С Адлером он решил ее, отправив жирного мерзавца с бесполезным поручением на ферму Тардиффа, якобы в поисках возможных зацепок, лишь бы только не подпускать его к телефону. Если же полицейский поднимет тревогу по поводу высадки англичан, это известие долетит до Берлина со скоростью работающего телетайпа. Гиммлер того и гляди сорвется, либо ему поможет это сделать Каммлер. Тогда рейхсфюрер потребует, чтобы он бросил ферму еще до того, как у берегов Франции появятся вражеские десантные катера. Немедленно, скажет он наверняка. И тогда он, Волленштейн, потеряет все, чему посвятил несколько лет упорных поисков. Свое детище.

— У меня есть все для того, чтобы остановить высадку собственными силами, — заявил он Кирну. Тот даже глазом не моргнул. Идиот.

Полицейский шагнул к нему и, размахнувшись кулачищем, попытался сбить с ног всей своей массой. Однако верные эсэсовцы тоже не зевали. Один проворно отскочил в сторону и ловко ткнул полицейского автоматом в живот. Тот медленно осел и упал на колени.

Волленштейн встал над ним во весь рост.

— Я же сказал вам, что припомню.

Хватая ртом воздух, полицейский откатился на спину. Глаз он так и не открыл.

«Может, его тут же и пристрелить?» — подумал Волленштейн. Вытащить на дождь и всадить в него пулю. Впрочем, Ниммих вряд ли захочет мараться. Да и эсэсовцы могут отказаться выполнить такой приказ. Одно дело стрелять в евреев, и совсем другое — в сотрудника крипо. Это попахивало убийством. Волленштейн пожалел, что рядом с ним нет Пфаффа. Вот кто всегда безоговорочно делал все, что ему велено.

И Волленштейн приказал эсэсовцам оттащить полицейского в переднюю часть церкви.

Англичанин даже не сдвинулся с места. Он был старше, лет тридцати с небольшим. И на вид никакой не диверсант. С другой стороны, подумал Волленштейн, разве он сам видел хотя бы одного диверсанта? Кто знает, как они выглядят.

— Я хочу закурить, — сказал англичанин, почему-то с американским акцентом. Взгляд его голубых глаз оставался тверд и решителен.

Волленштейн кивнул Ниммиху, и тот, вытащив сигарету из красно-белой картонки, протянул ее американцу и щелкнул дешевой хромированной зажигалкой. И хотя в церкви не было никакого сквозняка, тот загородил пламя ладонями и, прежде чем поднять глаза, глубоко затянулся.

— Так, значит, Pasteurella pestis, — это ваших рук дело, — сказал американец, выдыхая дым.



В некотором смысле они были здесь одни, он и Волленштейн. И хотя вокруг стоял гул голосов, этот гул был лишь неясным фоном, а сама церковь превратилась в размытый акварельный рисунок. Резкие очертания и цвет имела лишь фигура Волленштейна.

Волленштейн не спешил с ответом на его вопрос. Герр доктор молчал, и Бринку было слышно, как стучит по окнам дождь. Он ждал.

— Да, — наконец произнес Волленштейн, четко и, как ни странно, по-английски. — Чума — моих рук дело. И что вы на это скажете?

— Скажу, что у вас хороший английский.

— Спасибо Милуоки.

— То есть?

— Я родился в Милуоки. Вы — американец и должны знать, где это находится. Наша семья жила там до 1924 года, когда мой отец заболел инфлюэнцей, — пояснил Волленштейн. — После этого мы вернулись в рейх. Моя мать, мои сестры и я.

— Так вы американец!

Волленштейн покачал головой.

— Нет и еще раз нет! — и он пристально посмотрел на Бринка. — А кто вы такой?

— Я тот, кто посадил больных на карантин в алтаре, — ответил Бринк и указал сигаретой на группу людей под распятием. — Я врач. Мне не нужно объяснять, что такое Pasteurella pestis.

От Бринка не скрылось, что Волленштейн заинтересовался.

— Врач? Неужели? И где вы с ней сталкивались?

— В Дакаре, — ответил Бринк и вновь поднес сигарету к губам. Странно, рука даже не думала дрожать, а вот в животе сохранялось неприятное ощущение. — И в Англии, — добавил он. — У ваших евреев.

Волленштейн тотчас изменился в лице. И Бринк понял: так вот кто, значит, делал евреям уколы!

— Я не садист, — произнес Волленштейн и тотчас поспешил добавить в свое оправдание. — Они не должны были умереть так, как умерли.

Он посмотрел на часы.

— То есть у вас имеется лекарство. Я правильно понял? — спросил Бринк. Времени у него было в обрез.

Волленштейн прищурился и пронзил его колючим взглядом.

— Вы — вор, — сказал он и потер руки. Резиновые перчатки несколько раз пискнули. — Этот тип из крипо сказал, что именно за этим вы и пожаловали сюда.

Бринк покачал головой.

— Я обнаружил на некоторых телах следы от уколов. Вы использовали людей для опытов. Апробировали на них лекарства.

Волленштейн улыбнулся.

— Так все-таки, что вам нужно? Возбудитель или лекарство? — и он вновь посмотрел на часы. — Впрочем, какая разница. Ибо вы не получите ни того, ни другого.

Бринк перевел взгляд на кожаный чемоданчик. Хотя бы одним глазом взглянуть, что там внутри.

— Как вам это удалось? — спросил он.

Волленштейн потянулся за чемоданчиком, и Бринк услышал позвякивание стекла. Волшебный кокон, окружавший его и Волленштейна, разом исчез. Лишь дождь продолжал монотонно барабанить по окнам.

— И как близко вы подошли к результатам? — поинтересовался Волленштейн.

«У меня не было ваших евреев», — подумал Бринк. У него была лишь Кейт, да и та не ведала, что творила.

— Насколько я понимаю, вы нашли антибиотик? Верно? — спросил он эсэсовца.

Волленштейн слегка подался вперед и крепко вцепился в ручку. Впрочем, по глазам было видно, что нервишки у него сдают. Значит, лекарство есть, сделал вывод Бринк.

— Вы не ответили на мой вопрос. Как близко вы подошли к решению проблемы? — повторил Волленштейн.

Они с Кейт трудились не покладая рук и в результате получили актиномицин, который убил ее и, возможно, ту чернокожую девочку. Но он не собирался отвечать немцу. По крайней мере не сейчас. Вместо этого он сам задал вопрос, тот самый, ответ на который был для него важнее всего.

— Оно действует?

— Значит, у вас его нет, я правильно понял? — в свою очередь спросил Волленштейн и прищурился. — И поэтому вы прибыли сюда, чтобы украсть его у меня?

— Оно действует?

— Да, оно действует, — огрызнулся Волленштейн. Было видно, что вопрос Бринка задел его за живое. — Те евреи, которых вы нашли… Это был последний неудачный эксперимент. Те, что сейчас содержатся на моей ферме, живы. А теперь я должен… — с этими словами он направился к алтарю. Бринк схватил его за рукав пальто.

— Как вы его получили? — требовательно спросил он, не желая выпускать рукав своего визави.