Добрался до следующего этажа, огляделся.

Бежать некуда.

Снова вверх по лестнице. Силы его покидали, но он продолжал подъем, все тяжелее преодолевая каждую следующую ступеньку.

Абрахамс сказал.

Площадка наверху. Огляделся.

Прямо перед глазами мужской туалет, он заскочил внутрь.

Вооружившись письменным заявлением Абрахамса, Грейвс отправился в строительную компанию изучать документы на дом. Информация, которую он там раздобыл, оказалась поистине бесценной. Дело в том, что разбомбленный немцами Кавендиш-хаус в 1945 году купил не кто иной, как Генри Джордж Дайкстон. Двадцать лет спустя он продал дом земельной комиссии графства.

Охватил быстрым взглядом бело-серый кафель. Отсюда нет другого выхода. Из распахнувшейся двери кабинки вышел мужчина. Джамал прыгнул в освободившийся загончик, закрыл задвижку, встал на унитаз ногами, присел на корточки.

Грейвс аккуратно переписал все адреса – и адвокатской конторы, оформившей покупку, и земельной комиссии. Он, конечно, не надеялся, что таким образом удастся выйти на след Дайкстона, ибо Дайкстон скорее всего давно уже находился в мире ином, но тем не менее Грейвс был доволен. Еще больше прибавилось у него оптимизма, когда он явился в контору архитектурно-строительного управления и ему тут же, по первому требованию, выдали поэтажный план Кавендиш-хауса.

Попробовал справиться с дыханием.

Тут-то эйфории и наступил конец.

Трясущимися руками вытащил мобильный, нашел номер Амара, нажал кнопку автонабора.

Бомбардировка 1941 года разрушила Кавендиш-хаус до основания. Крыша рухнула, от внешних стен не осталось и половины. Архитектор, строивший дом заново, изо всех сил старался восстановить первоначальный облик, поэтому сохранившиеся фрагменты постройки были органично включены в новый проект. Грейвс вертел план, пытаясь догадаться, где может находиться искомая щель. Оказалось, что заветное слово написано на плане прямым текстом. Аккуратным почерком архитектор приписал сбоку: «В кирпичной кладке сквозная девятидюймовая щель». В архитектурном управлении было достаточно специалистов, которые разъяснили Жаку смысл приписки: оказалось, что стены Кавендиш-хауса имеют двойную кирпичную кладку, а посередине расположен зазор.

Послышались длинные гудки.

«Возьми же трубку…»

Грейвс мысленно выругался. Стало быть, вторая часть рукописи Дайкстона находится где-то в стене, причем совершенно непонятно, в каком именно месте. Он представил себе последующее: строительные леса, каменщики, разборка стен, возведение их снова. И в результате скромная находка – конверт, обернутый в какой-нибудь водонепроницаемый материал. Его просто бросили в щель, твердо зная, что рукопись пролежит там до скончания века.

Дверь в туалетную комнату громко стукнулась о стену.

* * *

До Джамала донеслись гневные возгласы мывших руки посетителей, потрясенных столь вопиющей наглостью.

Нам нужен строительный консультант, решил сэр Хорейс Мэлори.

«Ну где же ты, блин…»

Грейвс с удивлением заметил на лице старого банкира тень злорадной улыбки.

Он услышал, как распахнулась дверь кабинки неподалеку и сорванная задвижка упала на пол. Злой голос завопил: «Какого черта…» и тут же осекся.

– Этот Дайкстон еще заставит нас поплясать, – хмыкнул Мэлори. – Я так и вижу его перед собой.

«Ответь же… пожалуйста…»

– Как это? – спросил Грейвс.

В трубке раздался легкий щелчок и голос Амара:

– Помните Чеширского Кота? – задумчиво вымолвил Мэлори.

— Слушаю.

– Разумеется. Я проходил в школе «Алису в Стране Чудес». Как и все.

Еще одна сорванная дверь кабинки, но уже ближе, еще один протестующий вопль.

– Как вы помните, – Мэлори извлек из футляра «Ромео № 3», – Кот исчезал очень медленно, начав с кончика хвоста и закончив улыбкой, которая некоторое время висела в воздухе, когда все остальное уже растаяло. Мы с вами находимся в самом начале сказки. А улыбка уже парит над нами.

— Старик, это я, Джамал.

– Я найду консультанта, – сказал Грейвс.

— Джамал, где ты?

Несмотря на все знание человеческой природы, присущее сэру Хорейсу, он несомненно удивился бы, если в ему стало известно, как широко разнеслась весть о том, что «Хильярд и Клиф» проявляют интерес к некоему частному дому в Блэкхите. Рекламное агентство – это не обитель монахов-молчальников, а Денис Абрахамс и подавно не умел держать язык за зубами. Когда взволнованная жена сообщила ему по телефону, что на обусловленный соглашением первый этап осмотра в дом явилась целая депутация из пяти человек, причем один из них был рыцарем (сэр Хорейс на самом деле был не рыцарем, а баронетом, но миссис Абрахамс этого не знала), у Дениса отвисла челюсть, и он тут же поделился сногсшибательной новостью со всеми присутствующими. Надо сказать, что в это время Абрахамс находился в баре клуба «Перо и парик», где собираются адвокаты. Юристы проявили к его рассказу чисто праздный интерес, но тут же, на беду, оказалась парочка репортеров, которые заинтересовались историей уже профессионально.

— Это он. Молот! — истерично шептал Джамал. — Он здесь.

Очередная дверь… Совсем рядом… Кабинка, в которой прятался Джамал, заходила ходуном. Его дверь — следующая.

Еще до того, как сэр Хорейс вернулся на Ательсгейт, 6, миссис Фробишер уже дважды сообщила корреспондентам, что ничего не знает об интересующей их теме.

— Он здесь! — почти кричал Джамал. — Здесь! Мужской туалет на четвертом этаже! Скорее…

– Продолжайте в том же духе, – инструктировал ее Мэлори.

Дверь кабинки распахнулась.

На него смотрел Молот.

Он провел весьма малоприятное утро. Тщательный осмотр крыши и стен Кавендиш-хауса ровным счетом ничего не дал, невозможно было определить, где спрятаны бумаги. Пока Грейвс и Смитсон (консультант) проводили инспекцию, сэр Хорейс, которому было уже не под силу лазить по чердакам и подвалам, попал на растерзание миссис Абрахамс, и она мучила его целых полтора часа. Схватив банкира за руку, хозяйка подробнейшим образом рассказала ему о каждой занавеске и каждом коврике, о каждой зажигалке и каждом камине во всем доме. Мэлори сам удивлялся тому, что дожил до конца этой пытки.

И улыбался.

Теперь же ему предстояла беседа с Пилгримом, который наверняка будет держаться насмешливо и покровительственно.



– А я вам говорил, что эта история обойдется нам недешево, – сказал Пилгрим. – Каков следующий этап?

Майки Блэкмор стоял перед «Балтикой», задрав голову.

Мэлори объяснил про стены и сердито подождал, пока Пилгрим отсмеется.

Там наверху картинная галерея. Что может быть приятнее, чем пройтись по ней в субботний день под руку со спутницей, посмотреть картины, обменяться впечатлениями. Не бравируя осведомленностью, поделиться собственными знаниями. Своим пониманием искусства. Спутница под впечатлением.

– Это совсем не смешно, Лоренс!

– А по-моему, помереть со смеху. И вы действительно собираетесь сносить стены?

– У нас нет выбора, – сухо ответил сэр Хорейс. – И вы должны это понимать.

Потом они поднимаются на самый верхний этаж, в ресторан. Заказывают дорогое вино, а чуть позже, возможно, еще и кофе с коньяком.

– Сколько стоит дом?

Потом вместе — домой.

– По нашим расчетам, перестройка обойдется в сорок пять тысяч.

Майки горестно вздохнул. Перевел взгляд на огромную стеклянную стену прямо перед собой.

– Это же сто тысяч долларов! – возмутился Пилгрим. Ситуация уже не казалась ему забавной. – Будьте поосторожнее, Хорейс.

В кафе-баре на первом этаже сидят люди, пьют кофе и вино. А еще иностранное пиво в красивых бутылках. Едят бутерброды с каким-то особенным хлебом. С начинкой из продуктов, которые он даже не сумеет назвать.

Вернувшись к себе, сэр Мэлори велел Грейвсу организовать переправку имущества Абрахамсов на склад, причем лишних денег ни в коем случае не тратить. Сама супружеская чета отправилась в отель «Интерконтиненталь». Мэлори составил списочек проблем. Во-первых, придется сообщить Абрахамсам о том; что их прелестный дом будет снесен. Во-вторых, необходимо получить санкцию местных властей, иначе с работами могут возникнуть трудности. В-третьих, нужно разрешение земельной комиссии, которой принадлежит участок.

Образованные люди. Процветающие.

Мэлори отлично знал, что ни одна из вышеупомянутых инстанций своего согласия так просто не даст.

Уверенные в завтрашнем дне. Довольные собой.

Как же быть? Мэлори понимал, что вся эта история имеет несколько комический оттенок. Однако его уверенность в важности рукописи Дайкстона от этого меньше не стала. Сэр Хорейс начинал «чувствовать» Дайкстона, и это чутье говорило ему, что разворачивается настоящая охота. Как и положено на хорошей охоте, впереди волнения, опасности, а в конце скорее всего кровопролитие.

Они читают книги, о которых он никогда в жизни не слыхивал, газеты, которые не удержать в руках, толстые путеводители по галереям. Строят планы на вечер, на выходные.

Придется снести эти чертовы стены, и будь что будет. Последствия же рисовались такими: гражданский иск Абрахамсов, иск от местных властей и прочее и прочее.

Планируют свою жизнь.

Внезапно Хорейс Мэлори обнаружил, что сидит, зажав голову руками, да еще так сдвинув брови, что весь лоб болит. Банкир выпрямился и посмотрел вокруг себя: где-то здесь должна была плавать улыбка Чеширского Кота. Вслух он сказал :

А Майки отделяет от них толстая стеклянная стена, которая отнимает у него то, что есть у них, — обернутую в тепло и уют жизнь.

– Надо – значит, надо. Ничего не поделаешь.

Она не пускает внутрь, и ему приходится мерзнуть на холодном ветру.

А ему раньше так хотелось туда, к этим людям!

Неделю спустя мебель Абрахамсов уже находилась на складе – и обошлось это очень недешево. Супружеская чета жила в отеле. Ранним утром на тенистом перекрестке, благодаря которому Карфакс-хаус получил свое первоначальное название, образовалась небольшая пробка: молодым мамашам, отвозившим своих отпрысков в частные школы на французских и немецких автомобилях, пришлось потесниться – к воротам Кавендиш-хауса двигался тяжеленный бульдозер. Бульдозер подъехал к дому, слегка сдвинув опору ворот.

Но он хорошо знал, что этого никогда не произойдет. Это просто не может произойти. Оборвалась последняя ниточка, на которой держалась надежда.

В саду уже ждали Хорейс Мэлори, Жак Грейвс, консультант Смитсон и бригада рабочих. В это время к ним присоединилась соседка, которую немедленно выпроводили бы за пределы сада, если в она не была молода и хороша собой. Мэлори всегда проявлял галантность по отношению к красивым женщинам.

Боль в сердце усиливалась.

– Домик, конечно, хорошенький, – заметила блондинка. – Но он такой прилизанный, прямо ужас! Знаете, ведь от старого строения почти ничего не осталось. А зачем вы все это делаете?

Джанин мертва. И он, Майки, тоже мертв.

– Вынужденно, мадам, – пробормотал Мэлори.

Жизнь насмарку.

– Ну-ну... – Блондинка посмотрела вокруг критическим взглядом.

И эта стеклянная стена. Она будет возвышаться всегда.

Грейвс не сомневался, что эта дамочка способна определить стоимость любой вещи с точностью до одного фунта стерлингов.

Всегда.

– Конечно, я бы в таком доме жить не стала. У нас подлинныйгеоргианский дом.

По щекам покатились крупные слезы.

– Очень рад за вас, – сказал Мэлори.

У него больше ничего не осталось.

– Солнечные часы, правда, тут хороши. Я их просто обожаю. Часы, естественно, появились до того, как сюда въехали эти. Вы их видели?

А человек, из-за которого он все потерял, сидит вон там за столиком и пьет кофе. И ведет разговоры с друзьями. И улыбается.

– Полагаю, что нет, – процедил Мэлори, галантность которого уже была на исходе.

Он почувствовал, что сердце вот-вот разорвется.

– Они в саду, за домом. Просто прелесть. В виде регулуса. Очень оригинально.

Майки вытащил из кармана пистолет.

Мэлори просто кивнул, он наблюдал за ревущим бульдозером. Зато Грейвс слегка нахмурился – в мозгу у него звякнул невидимый колокольчик. Он обернулся к дамочке:

Продолжая плакать, прицелился.

– Вы сказали: «регулус»?



Та улыбнулась:

— Я вспомнил, — воскликнул Кинисайд с выражением злого торжества на лице.

– Да-да. Если вам интересно, можете сходить посмотреть.

— Вы о чем? — Донован надеялся, что у него не дрожит голос.

– Это ведь какое-то геральдическое животное? – спросил Грейвс.

— Вы Джо Донован. Журналист.

Красотка кивнула, и он поинтересовался:

Донован застыл на месте.

– По-моему, этот зверь называется еще и как-то иначе... Если я не ошибаюсь...



– О да, – согласилась собеседница. – Более известное название регулуса – василиск. Вы знаете, как выглядит это мифическое чудовище?

Нэтрасс с силой стукнула ладонью по столу:

Но Грейвс уже отвернулся от нее: размахивая руками, он сигналил водителю бульдозера, чтобы тот остановился. Когда грохот дизеля стих, Грейвс сказал:

— Черт!

– Сэр Хорейс, эта дама говорит, что в саду находятся солнечные часы необычной формы. В виде василиска.

Повернулась к Тернбуллу:

– Интересное слово, – молвил Мэлори. – Расскажите мне, пожалуйста, поподробнее, мадам.

— Почему нам неизвестно, что он его знает?! Почему мы не в курсе?!

Этого-то дамочке было и нужно.

Тернбулл потрясенно пожал плечами. Она глянула на экран…

– Пойдемте, я покажу вам.

— Черт подери нас всех…

– Разумеется.



Донован хотел что-то сказать. Кинисайд встал из-за стола:

Женщина отвела их в сад. Солнечные часы представляли собой решетку, внутри которой находился мифический зверь. Решетка была установлена на массивном пьедестале кованого железа. Утреннее солнце светило слабо, тени были едва различимы, однако к полудню они сгустятся, и тогда циферблат на близлежащей стене оживет.

— Давайте перестанем ломать комедию. Это подстава, да?

– Какой страшный, правда? – показала красотка на железного зверя. – Прямо олицетворение зла.

— Конечно нет. — Шарки тоже поднялся.

Мэлори разглядывал василиска, а женщина стрекотала не умолкая:

Кинисайд окинул его тяжелым взглядом:

– Взгляд василиска считался гибельным для смертного. Как для людей, так и для животных, за исключением ласки. Дыхание чудища ядовито и губит все растения, кроме руты. Уничтожить же василиска можно лишь посредством...

— Докажите.

Василиск, Бэзил, Василий, думал Мэлори. Василиск – олицетворение зла. Ах, Дайкстон, Дайкстон!

Шарки посмотрел на Донована, шагнул к Кинисайду.

Он поднял руку:

— Видите ли, мистер Кинисайд, — начал он, — все это…

– Полагаю, имеет смысл начать отсюда. Точнее, со стены, где расположен циферблат. И бульдозер нам вряд ли понадобится.



Часть стеклянной стены напротив разлетелась на мелкие кусочки.

Сначала посетители в зале будто приросли к месту.

Потом все пришло в движение.

Люди начали шарахаться в разные стороны, переворачивая столы, расшвыривая стулья. В воздух полетели тарелки с едой, бокалы с напитками.

В этом хаосе многие узнали свою истинную цену. Кто-то метнулся в сторону, чтобы не попасть под фонтан осыпающихся осколков. Кто-то толкал спутниц на пол и бросался сверху, закрывая собой, как щитом. Кто-то прятался за них, выставляя перед собой, как щит.

Началось настоящее безумие. События разворачивались с быстротой молнии и одновременно — как в замедленной съемке.

Глава 4

Вторая часть отчета капитан-лейтенанта Королевского флота Г. Дж. Дайкстона о его путешествии в Россию весной 1918 года

Снова летят битые стекла. Крики, как в фильме ужасов.

И среди этого апокалипсиса — короткие, едва слышные щелчки.

\"Ясно было одно: большевикам обещали оружие! И на какую сумму – пятьдесят миллионов фунтов стерлингов! Неудивительно, что я прочел на суровых лицах большевистских вождей радостное удивление. Для Ленина, зажатого в тиски между белогвардейцами и немцами, эта сделка должна была показаться Божьим даром, который спасет и революцию, и его татарскую шкуру. Троцкий, народный комиссар армии, оставшейся практически без оружия, светился от счастья, как ребенок, оказавшийся на кондитерской фабрике. Да и Янкель Свердлов, глава государства заговорщиков, должно быть, сразу ощутил, как зыбкая почва твердеет у него под ногами. Захаров перестал быть для них милитаристом, он превратился в истинного спасителя! Меня собрали в дорогу с невероятной оперативностью. Распоряжался всем Свердлов, а он свое дело знал. Едва закончилась аудиенция (словами, что завтра утром я ни в коем случае не должен опоздать), как меня взял под опеку один из секретарей. Я видел этого человека всего однажды и очень недолго, но запомнил совершенно явственно, словно у меня в мозгу отпечаталась фотография. Это был высокий мужчина с узкой и длинной, абсолютно лысой головой, белой бородкой клинышком, как у сэра Бэзила, на носу – пенсне, прикрепленное к лацкану широкой лентой ослепительно красного шелка. Я уделяю столько внимания этому человеку потому, что за все время моего пребывания в Москве он был единственным, в чьем наряде присутствовала экстравагантность: двухфутовая лента красного шелка! Секретарь позвал фотографа, тот меня сфотографировал.

Затем меня передали рассыльному. Это был матрос, не отличавшийся разговорчивостью. Он сказал лишь: «Следуйте за мной» – и быстро зашагал вперед. Следуя за матросом, я вышел из Кавалерского корпуса, и через пять-шесть минут мы оказались возле другого здания, название которого мне неизвестно. Матрос сказал:

– Входите.

Майки, ослепленный слезами, палил не разбирая куда.

После чего развернулся и удалился.



Внутри меня встретил еще один моряк, судя по виду, из боцманов.

Нэтрасс сорвала с головы наушники, обернулась к группе захвата:

– Вы от товарища Свердлова? – спросил он.

Я кивнул.

— Вниз! Быстро!

– Тогда сюда. – Он показал на какую-то дверь. – Выбирайте сами. Там есть все, что вам нужно. Это для вас. – Он протянул мне пустой чемодан и отвернулся.

Я поднял руку:

Они выскочили за дверь. Она вытащила рацию, попросила помощи. Ни о какой секретности больше не могло быть и речи. Нужны наряды полиции. Нужны машины скорой помощи.

– Минуточку. Вы получили инструкции на мой счет?

Она посмотрела на двух стоявших столбом охранников. Приказала включить аварийную сигнализацию и начать эвакуацию людей из здания.

Боцман удивленно обернулся.

Потом подняла голову, выкрикнула куда-то в потолок проклятие и помчалась вниз.

– Само собой.



– В чем они состоят?

Шарки неловко дернулся и упал.

Он достал из кармана бумажку, исписанную какими-то каракулями – скорее всего его собственными.

Донован сразу понял, что он ранен. Даже раньше, чем под пиджаком начало расползаться кровавое пятно. Он бросился на колени перед адвокатом, поднял глаза на Кинисайда:

– Зимняя офицерская форма. Поездка на восток, – по складам прочитал моряк.

— По-прежнему считаете, что все подстроено?

– А какое звание?

Кинисайд смотрел на него с нескрываемой ненавистью, не замечая свистевших рядом пуль:

– У нас теперь званий нет, товарищ. Я ж тебе сказал, выбирай что хочешь.

— Это все из-за тебя…

Я вошел в указанную дверь и оказался в просторном, тускло освещенном помещении. В нос мне ударил запах шерсти, пота и несвежего белья. Повсюду лежали тюки с одеждой. Приглядевшись, я понял, что все это – обмундирование морского офицерства.

— Вызывайте «скорую»! — крикнул Донован.

— Мудак…

Ощупывая мягкое темно-синее сукно, я размышлял над тем, где сейчас находятся люди, носившие эти мундиры прежде. Мысль не вселяла оптимизма. А ведь комплектов обмундирования были сотни, а то и тысячи. Почти вся одежда была ношеная и нечищеная. Тем не менее приказ есть приказ, и я занялся поиском кителя и брюк подходящего размера. Потом занялся сапогами. Надо сказать, что мои были вовсе не плохи, но лишняя пара хороших сапог никогда не помешает. Надо сказать, что контраст между этой мрачной лавкой старьевщика и сияющим огнями универмагом «Гивз», где меня так эффективно снарядили перед началом путешествия, был поистине впечатляющим. Шинель я решил не брать. Вряд ли в этом пахучем хранилище нашлось бы что-то лучше моей гвардейской, полученной в «Гивзе». Заполнив чемодан, я вышел в коридор.

— «Скорую»! Быстрее!

Там ждал боцман.

Кинисайд вдруг словно очнулся, огляделся, понял, что происходит. Резво нагнулся, вырвал из-под лежавшего Шарки алюминиевый чемоданчик, поискал глазами, куда бежать, пригибаясь и прячась за колоннами, выскочил на улицу.

– Выложи вещички на стол, товарищ, – сказал он.



Я повиновался, и он очень внимательно осмотрел два кителя, брюки и фуражку. Я спросил, что он ищет.

Джамал истошно закричал. Молот схватил его, сдернул с унитаза. Мобильный звонко шлепнулся на пол.

– Смотрю, не осталось ли где погона, петлицы, шеврона. Нет, вроде все в порядке. Можно брать.

Их взгляды встретились.

Он проводил меня обратно в Кавалерский корпус, где я забрал свой прежний чемодан. Мне сказали, что ночь я проведу в казарме. На ужин мне выдали тарелку борща и солянку. Мяса в последней не оказалось. Вином это блюдо тоже, увы, заправлено не было. Но ничего, мне случалось на судах его величества питаться и похуже. Постель оказалась без белья и одеяла, так что пришлось спать в одежде.

— У нас с тобой, малыш, имеется кое-какое незаконченное дельце, помнишь? — Молот плотоядно улыбался. Изо рта несло разложением и смертью.

Уснул я, думая о человеке по имени Василий Яковлев. Зачем Свердлов сказал, что я должен привыкать к этому имени?

Джамал никогда в жизни не испытывал такого ужаса.

Кто это – Яковлев?

Боковым зрением он видел дядечек, которые, как загипнотизированные, молча жались у стены. В глазах вопрос: «Неужели то, что сейчас происходит, правда?»

Проснувшись, я чувствовал себя весьма несвежим. Когда ь военное время служишь на флоте, спать в одежде становится привычкой. И наскоро есть что попало – тоже. Умыться как следует не удалось – лишь ополоснуть ледяной водой лицо и руки. На завтрак я получил краюху грубого хлеба и ломтик сыра, а также стакан слабенького чая, разумеется, без лимона. В Англии мне приходилось слышать, что новая Россия испытывает определенные трудности с продовольствием. Что ж, трудности явно были, но голодом это не назовешь.

И скрытое облегчение: «Слава богу, не со мной».

— Помогите! — кричал Джамал. — Он меня убьет! Помогите!

Таким образом, отправляясь в Кавалерский корпус на назначенную аудиенцию с главой Советского государства, я чувствовал себя довольно скверно, да и мысли в голове шевелились как-то вяло. Я более или менее представлял себе, что меня ожидает. Конверт с важным документом, врученный мне господином Захаровым, лежал в моем саквояже. Разумеется, я с самого начала догадывался, что Захаров хочет, чтобы я встретился с царем. Вчера стало ясно, что мне и в самом деле предстоит поездка на восток. Почему-то это волновало меня очень мало, гораздо меньше, чем немытое тело и мятая одежда.

Но слова лишь фиксировали происходящее. Он точно знал, что никто не придет на помощь. У них потом будет оправдание — мол, подумали, что воришку-подростка арестовал полицейский в штатском. Они все сейчас отсюда сбегут.

Я оказался в приемной на десять минут раньше назначенного срока, четверть часа просидел в ожидании, а затем был препровожден к Свердлову, завтракавшему за своим рабочим столом.

Молот поволок вопящего и брыкающегося Джамала к выходу.

– Я здесь с шести, – сказал он. – Очень полезно поморить себя голодом с утра для укрепления воли.

В динамиках завыла сирена и зазвучал голос, призывающий покинуть здание через ближайший выход. Голос убедительно советовал не пользоваться лифтами. По лестницам не бежать, сохранять спокойствие.

Он чистил сваренное вкрутую яйцо. Покончив с этой операцией, целиком запихнул его в рот. В связи с этим обстоятельством в нашей беседе произошла небольшая пауза.

Зрители поспешно ретировались, на прощание бросив пару взглядов через плечо. Молот остановился:

– Вы запомнили имя? – спросил Свердлов.

— Ну вот мы и одни.

– Яковлев, – ответил я. – Василий Васильевич Яковлев.

Джамал зажмурился, ожидая удара.

– Отлично.

Но вместо этого Молот почему-то его отпустил.

Свердлов выдвинул ящик стола, извлек оттуда большой желто-коричневый конверт и положил его на край стола передо мной.

Джамал с опаской открыл сначала один глаз, потом второй. Молот завис над раковиной, схватившись рукой за поясницу. Сзади стоял Амар.

– Откройте.

Приготовившись, Амар отвел назад руку со сжатым кулаком, Молот развернулся и ринулся на него. Тот отскочил мячиком, и Молот с размаха врезался в дверь. Стена задрожала. Он в ярости обернулся.

Я взял конверт и открыл его. Внутри, естественно, находились документы. Первый – с фотографией и печатью. Это был мандат, одновременно являвшийся удостоверением личности. Фотография была моя – та, которую сделали накануне. Мандат был выписан на имя Василия Яковлева.

Он не успел дернуться — Амар отработанным движением ударил его в грудь. Молот потерял равновесие и спиной стукнулся о раковину, да так сильно, что висевшее над ней огромное зеркало треснуло.

Я взглянул на Свердлова:

Молот, очумевший оттого, что его безнаказанно бьют, на несколько секунд застыл на месте. Амар, очевидно рассчитывавший на такую реакцию, воспользовался паузой, подхватил Джамала и бросился в коридор.

Они выскочили на лестницу, заполненную людьми, послушно следовавшими инструкциям спускаться, не устраивая давки и сохраняя спокойствие, но над толпой, несмотря на увещевания, витал дух едва сдерживаемой паники.

– Значит, я должен выдавать себя за русского?

— Давай вниз! — наклонился Амар к Джамалу. — Ты сумеешь пробраться…

Председатель ВЦИК был занят следующим яйцом.

Он не успел договорить. Выскочивший из туалетной комнаты Молот ударил его по почкам. Амар рухнул на колени. Молот подхватил его и снова ударил. От боли Амар не смог ни защититься, ни ответить на удар.

– Так безопаснее. Прочтите, пока я ем. Сидячая работа пробуждает зверский аппетит.

Молот толкнул беспомощное тело прямо в спускавшуюся по лестнице толпу.

Амар ударился о людскую стену.

Кто-то обернулся, увидел Молота. Этого оказалось достаточно, чтобы едва сдерживаемая паника выплеснулась наружу. Послышались вопли и крики, которые по силе звука могли соперничать с аварийной сиреной. Инстинкт самосохранения толкал людей вниз, чтобы поскорее выбраться из этого страшного места. Началась давка.

Из мандата я узнал немало интересного. Оказывается, я не просто какой-то Яковлев, а комиссарЯковлев! Пробегая глазами по строчкам, я делал все новые и новые открытия. Яковлев отправляется в путь по особо важному заданию Центрального Исполнительного Комитета. Тут же красовалась черная восковая печать вышеозначенного учреждения и подпись председателя, самого Свердлова. У меня в руках была бумага, подписанная одним из самых могущественных людей в России. Мандат предписывал всем и каждому оказывать мне всевозможное содействие.

Джамал крутил головой. На этаже толпились люди — бежать было некуда. Молот, отлично это понимая, медленно развернулся к нему:

Было там кое-что и посерьезней. В документе говорилось, что всякий, не подчинившийся приказам комиссара Яковлева, подлежит немедленному расстрелу!

— Так на чем мы остановились?

Надо полагать, вид у меня был довольно ошеломленный. Во всяком случае, Свердлов глядел на меня с явной иронией.

Он хотел что-то добавить, но почувствовал, что кто-то постучал его по плечу.

– Будем надеяться, что эта бумажка сработает, – сказал он.

— Тебе не кажется, приятель, что пора выбрать кого-нибудь покрупнее?

– Что, простите?

– Вы едете в Тюмень, в Тобольск. А это очень далеко и от моего рабочего стола, и от Кремля.

Это была Пета.

– Но с такими полномочиями, я надеюсь, мне нечего...

Свердлов сделал жест рукой и усмехнулся.



В давке люди подмяли Амара, наступали на него, волокли за собой, пытаясь проложить себе путь вниз. Его протащили через весь лестничный пролет, пока он наконец не сумел откатиться в сторону от основного потока.

– Неужто вы думаете, что слово товарища Ленина уже стало непреложным законом для всей нашей огромной страны от Украины до Тихого океана? Друг мой, на все нужно время. Местные Советы состоят из людей, которые никогда и ничем в своей жизни не управляли. Они привыкли к подполью, к гонениям. Сейчас им прятаться не нужно, но старые привычки остались. Эти люди привыкли бояться центральной власти, не доверять ей. Даже если речь идет о самом товарище Ленине. Это они правят Уралом, Грузией, Украиной. Они, а не мы. Они, конечно, вас выслушают. Приезжая сюда, они ведут себя тише воды ниже травы. «Ну, разумеется, товарищ Свердлов, – говорят они, – мы с вами полностью согласны». Вот как они говорят, пока здесь. Но стоит им уехать и слезть с поезда, как начинается совсем другая история. У себя, в своих владениях, они совершенно независимы. И не собираются с этой свободой расставаться. К слову Москвы они прислушиваются, иногда соглашаются, но бывает и так, что приказ остается без внимания, а тот, кто его доставил, отправляется в лучший мир. Вы будете в опасности, дражайший англичанин. На бумаги особенно не надейтесь.

От боли он едва дышал, иной раз о него спотыкались, и боль становилась еще пронзительнее. Он закрыл глаза.

Я кивнул. После трех лет войны опасности меня не удивляли.

Толчки и пинки постепенно прекратились.

– Что я должен сделать?

Он приоткрыл веки, поводил глазами: люди теперь двигались мимо него. Над собой он увидел лицо Тернбулла.

Свердлов внимательно посмотрел на меня.

— Что случилось, Амар? — крикнул он, перекрывая гул. — Где Пета?

– В каких отношениях вы с Захаровым?

– Ни в каких. Я всего лишь посланец.

Амар шевельнул рукой:

Он недоверчиво фыркнул.

— Наверху… Молот…

– Этот человек наверняка послал бы по столь важному делу лишь доверенное лицо.

Не дожидаясь продолжения, Тернбулл полетел наверх.

Амар дополз до стены, привалился к ней спиной и попытался дышать ровно.

– Я офицер, милостивый государь, – возразил я. – Три года служу на флоте его величества. Всего месяц назад я плавал вдоль гельголандских берегов, обстреливая неприятельские укрепления. Мистера Захарова я впервые увидел в ту ночь, когда покинул Лондон.

От боли он больше не мог даже пошевелиться.

Свердлов нетерпеливо махнул рукой.



– Ладно, это не важно. Теперь вы – Яковлев, а Захаров далеко отсюда. Задание вполне простое. Как вы, должно быть, поняли из нашего вчерашнего разговора, Захаров обещает нам оружие. Цена – Николай Романов и его семья.

Шум и радиопомехи острым ножом резали мозг. Донован с трудом вырвал микрофон из уха и посмотрел по сторонам.

Я кивнул – это было похоже на правду.