Эта фантастическая история, да и весь фантастический образ моего лысого шефа, конечно же, подтолкнули меня к созданию произведений литературы ирреальной и фантастической.
Но насыщения раствора, ведущего к выпадению осадка, еще не произошло. Уровень идиотизма должен был подняться.
И судьба покровительствовала мне. Она хотела создать из меня летописца нашей эпохи во всей ее красе.
Внутри меня рождался, застраивался город Великий Гусляр.
Добрая судьба осложняла ситуацию в нашем посольстве.
Сначала рехнулся военный атташе. Потом сошел с ума Нарциссов, за ним последовал стажер (правда, это было попозже), а вершиной событий стал побег Казначеев;), и, наконец, предательство Игоря Можейко, то есть меня.
С военным атташе было вот что.
— Испугались, — сказал Рэйнберд, и это была чистая правда. Кэпу, нагнавшему Чарли в холле, пришлось самолично отвести ее \"домой\". Молодого человека, оставившего свой пост возле ЭЭГ, отдали под трибунал в Панама-сити, Флорида. Ведущие специалисты, собранные на экстренное совещание сразу после теста, превратили обсуждение в сумасшедший дом, воспаряя до небес с самыми невероятными прожектами и тут же хватаясь за голову в поисках способов контроля.
Он переработал, переволновался, не хотел на пенсию, а хотел стать генералом. Он много думал и тревожился. И, заглянув к послу, сообщил ему конфиденциально (посол был человеком незлым, разумным, и к нему хотелось прийти с жалобами на жизнь), что он является американским шпионом. Я уж не помню деталей, но то ли посол отлучился, то ли кто-то чего-то не понял, но \'нашего полковника отвезли на \"скорой помощи\" в Центральный госпиталь, в нервное отделение.
Там он дождался, пока выйдет луна, выбрался на балкон, оттуда в сад и начал по саду бегать, искать выход и всем сообщать на английском языке, что он вовсе не американский шпион, как о нем думают товарищи, а настоящий советский патриот.
Предлагали сделать огнеупорным ее жилище, и приставить к ней круглосуточную охрану, и одурманивать ее наркотиками. Рэйнберд долго это слушал, наконец не выдержал и застучал по столу тяжелым перстнем с бирюзой. Он стучал до тех пор, пока не дождался полной тишины. С Рэйнбердом, чья звезда так круто взошла, волей-неволей приходилось считаться при всей нелюбви к нему Хокстеттера (пожалуй, не было бы преувеличением сказать — ненависти) и, соответственно, его сотрудников. Как-никак именно он в основном имел дело с этим живым факелом.
В Центральном госпитале Рангуна всегда дежурили репортеры из основных газет, чтобы первыми узнать, откуда привезли того или иного раненого или обожженного пациента. И сделать репортаж.
Рэйнберд поднялся и милостиво дал им возможность полюбоваться своим изуродованным лицом.
Они и увидели, как по дорожкам бегает человек в халате.
— Я предлагаю ничего не менять. До сегодняшнего дня вы исходили из того, что девочка, скорее всего, не обладает никаким даром, хотя два десятка документов свидетельствовали об обратном, а если и обладает, то весьма скромным, а если не таким уж скромным, то, скорее всего, она им не воспользуется. Теперь же, когда ситуация изменилась, вы снова хотите выбить девочку из колеи.
Человек не скрыл от них правду о своих убеждениях.
— Это не так, — поморщился Хокстеттер. — Опять вы...
Тут его сняли с пальмы санитары, скрутили и передали молодцам из посольства.
Утром все газеты Бирмы вышли с шапками во всю первую полосу: \"Русский военный атташе выбрал свободу!\", \"Головорезы из русского посольства держат в плену честного человека!\" В те дни было какое-то очередное охлаждение в отношениях Бирмы с СССР, по-моему, из-за китайских поползновений на севере. Так что история с атташе была кстати.
— Это так! — обрушился на Хокстеттера громовой голос, заставляя его вжаться в кресло. Рэйнберд ободряюще улыбнулся притихшей аудитории. Короче. Девочка стала нормально есть. Она прибавила пять килограммов и перестала быть похожей на тень. Она читает, отвечает на вопросы, раскрашивает картинки. Она мечтает о кукольном домике, и добрый дядя уборщик пообещал достать его. И после этого, джентльмены, вам, что же, не терпится начать все сначала? С многообещающего нуля?
Уверенные в том, что посольство будет вывозить несчастного правдолюбца в русскую тюрьму, журналисты, числом с полсотни, дежурили в порту, где стояло наше судно и не двигалось с места в ожидании инструкций, а другие полсотни отправились в аэропорт Мингаладон, чтобы перехватить атташе там.
Техник, обслуживающий во время теста видеокассетную аппаратуру, позволил себе робко поинтересоваться:
И правда, после энергичных совещаний и обмена шифровками с Москвой из ворот посольства вырвался кортеж машин и рванул к порту.
— Ну, а если она подожжет свою квартирку?
Большая часть журналистов преследовала кортеж и встречала в порту.
— При желании она давно бы это сделала, — ответил Рэйнберд. Возразить тут было нечего. Дискуссия закончилась.
В то же время из посольства выскочил второй кортеж и помчался в Мингаладон. В аэропорту полковника провели сквозь строй журналистов, репортеры предлагали полковнику выбрать свободу, коменданты и другие младшие чинами чекисты махали газетами перед лицами фотографов и несколько аппаратов, говорят, разбили. А полковник, ничего не понимавший и, очевидно, нагруженный лекарствами, махал ручкой, полагая, что его провожают поклонники, и кричал:
...Впереди виднелись конюшни — темно-красные с белой отделкой. Рэйнберд громко рассмеялся.
- Спасибо, товарищи!
— Здорово ты их напугала, Чарли!
Так он и исчез. В том случае имел место преувеличенный нервный патриотизм, а не желание рвануть на Запад. Иначе чего бы полковнику бегать в ночной рубашке по саду госпиталя и кричать, что он честный ленинец.
— А тебя?
В посольстве росла температура психоза. Особого, советского, неодолимого и остервенелого.
— А чего мне пугаться? — Рэйнберд потрепал ее по волосам. — Это только когда в темноте запирают, я нюни распускаю.
И тут сорвался наш Нарциссов.
— И ни капельки это не стыдно, Джон.
Он жил в доме над моим другом переводчиком Кириллом Шаньгиным и служил на строительстве чертежником. Был он тихим, робким человеком изящных жестов и выражений. Любил говорить: \"Вот не помер младенцем, теперь всю жизнь мучайся\".
И не ложился спать без бутылочки местного мандалайского джина, напитка грубоватого, но близкого русской душе.
— При желании, — тут он слегка перефразировал то, что сказал вчера на совещании, — при желании ты давно могла бы меня поджечь.
Она мгновенно подобралась.
Кирилл рассказывал, что вечером они сидели, пили чай и вдруг услышали сверху страшный грохот. Когда вбежали наверх, то увидели, что Нарциссов лежит под чугунной ванной. То есть он втиснулся под нее, приподняв эту тонну металла телом.
— Как ты... как ты можешь!
Его вытащили и спросили, почему он так поступает.
— Прости, Чарли. Язык мой — враг мой. Они вошли в полумрак конюшен, и в нос сразу ударили запахи.
Нарциссов внятно объяснил, что в соседнем доме поселилась английская семья. Эта семья получила задание запустить в Нарциссова меченый атом. Этот атом будет ходить по сосудам, а англичане узнают все его мысли. Вот и пришлось чертежнику лезть под ванну, потому что лучи сквозь чугун не проникают.
Лучи закатного солнца косо пробивались между балок, и в этих неярких полосах света полусонно кружилась мякинная пыль.
Нарциссова отвезли в посольство, заперли в медпункте и стали ждать самолета, который летал раз в неделю.
Грум расчесывал гриву вороному с белой звездой во лбу. Чарли остановилась как вкопанная, не в силах отвести глаз. Грум поворотился к ней и сказал с улыбкой:
Первый день Нарциссов провел спокойно, но на второй затосковал и объяснил своим тюремщикам, что теперь ему незачем жить, потому что никто в Москве не поверит, что он патриот, все там уже знают, как он продался международному империализму.
— Это, значит, вы и есть юная мисс. Мне сказали, что вы должны прийти.
— Какая она красивая, — прошептала Чарли. У нее задрожали руки, так ей хотелось коснуться этой шелковистой кожи. Ока увидела темный, спокойный, чуть увлажненный конский зрачок... и влюбилась с первого взгляда.
И смысла жить нет.
— Вообще-то это мальчик, — сказал грум и украдкой подмигнул Рэйнберду, не подозревая, что он за птица, поскольку видел его впервые. В некотором смысле.
В роли тюремщиков в тот момент выступали два посольских стажера, которые играли в шахматы на прикроватном столике.
— А как его зовут?
— Некромансер, — сказал грум. — Хочешь погладить? Чарли неуверенно приблизилась. Лошадь опустила морду, и девочка ее погладила. Знала бы Чарли, что она зажжет полдюжины костров, только бы прокатиться верхом — при условии, что Джон будет рядом... но Рэйнберд сразу понял это по ее глазам и невольно улыбнулся.
Нарциссов не спеша отошел к стене, уперся в нее спиной, потом неожиданно оттолкнулся и кинулся вперед на выступающий угол противоположной стены.
Она случайно обернулась и поймала его улыбку; на мгновение ее рука, гладившая лошадиную морду, повисла в воздухе. Что-то ей не понравилось в этой улыбке, а уж, кажется, в Джоне ей нравилось решительно все. Она воспринимала людей интуитивно, не задумываясь: для нее это свойство было столь же неотъемлемым, как голубые глаза и пять пальцев на руке. И отношения у нее складывались на основе первоначального ощущения. Хокстеттер ей не нравился — она тотчас почувствовала, что он смотрит на нее как на лабораторную пробирку. Как на объект исследования.
И раскроил себе голову.
Но к Джону она привязалась сознательно — он столько для нее сделал, он такой добрый, к тому же он натерпелся из-за своего уродства... одного этого было достаточно, чтобы почувствовать в нем родственную душу и пожалеть. Разве она сама оказалась здесь не потому, что природа создала ее уродцем? И при всем при том Джон был из тех людей — вроде мистера Рочера, владельца закусочной в Нью-Йорке, который частенько играл в шахматы с ее отцом, — чья душа потемки. Старый Рочер всегда ходил со слуховым аппаратом, на руке у него была татуировка — голубоватый нечеткий номер. Однажды Чарли спросила отца, что это значит, и папа, взяв с нее слово, что она никогда не спросит об этом мистера Рочера, пообещал как-нибудь все объяснить. Но так и не объяснил. Пока они играли в шахматы, Чарли смотрела телевизор и жевала ломтики колбасы, которые приносил ей Мистер Рочер.
Не до смерти. Но до самолета он лежал в лежку, а к самолету шел с обвязанной бинтами головой. А за ним бежали бирманские фотографы...
Их репортажи назывались: \"Вторая жертва коммунистов\".
Случайно подсмотренная улыбка Джона озадачила, даже обеспокоила ее, и впервые она задала себе вопрос: о чем он думает?
Обратите внимание: уже две жертвы стремились доказать, что они патриоты и коммунисты.
И тут же все вновь заслонило изумление перед этим четвероногим чудом.
Дальнейший рассказ приведет нас к людям других убеждений.
— Джон, — спросила она, — что такое \"Некромансер\"?
Приехал в посольство стажер. Бирманист, который целый год ждал поездки, переживал, нервничал, уже не верил, что ему удастся попасть в любимую, но недосягаемую Бирму. Он был так счастлив, что первую неделю вовсе не спал.
— Ну, это что-то вроде волшебника, чародея.
Как и положено комсомольскому идеалисту, он сразу же согласился нести полсотни общественных нагрузок, которые были рады взвалить на него ветераны, стал редактором стенгазеты, членом месткома, вратарем в футбольной команде... а ночами читал бирманские газеты, слушал радио, зубрил местоимения...
— Волшебник... чародей... — повторила она с нежностью, словно пробуя слова на вкус. Ее рука гладила черную шелковистую морду Некромансера.
На второй неделе стажер пошел в столовую, которая стояла на территории посольства, в самом дальнем углу, взял там тарелку супа и, пользуясь тем, что после обеда все замерло от жары и сытости, вошел в главное здание, поднялся к послу в кабинет и поставил тарелку на стол руководителю нашего посольства.
За ним пришли двое. Одного он видел на ферме Мэндерсов.
- Кушайте, - мягко попросил стажер посла, - вам надо подкрепиться. Нам с вами сейчас придется взять вашу машину и поехать своим ходом в Бангкок, а оттуда на пароходе в Штаты. Я решил изменить Родине...
Вы слышите: те же ноты! Хоть и меняется рисунок мелодии, суть ее остается - личные отношения героя и Родины! Оруэял, Замятин, Олдос Хаксли!
— Вставай, дружище, — сказал тот, чье лицо было ему знакомо. — Прогуляемся.
Посол Сделал вид, что согласился, схлебал весь суп, рассуждая, как бы схватить и скрутить стажера, и думая притом, какой отвратительный суп готовят повара для экономных сотрудников посольства. У самого посла был свой повар.
Энди глуповато улыбнулся, но внутри у него все оборвалось. Не к добру это. Что-то случилось. Иначе бы не прислали этих молодцов. Разоблачен? Скорее всего.
Ничего не придумав, посол доедал суп, и тут на его счастье в кабинет вошел дежурный секретарь посольства Саша Развив.
— А куда?
Вдвоем с послом они скрутили стажера.
— Разберемся.
Эта история так не кончилась.
Стажер дождался самолета и улетел на корабле,Аэрофлота.!
Его отконвоировали к лифту, но, поднявшись в бальный зал, повели не к ВЫХОДУ в сад, а в глубь особняка. Они миновали машбюро и вошли в небольшую приемную, где секретарша печатала на ИБМ какие-то бумаги.
И сопровождал его один из атташе посольства, который собирался в отпуск. Самолет перелетел границу Родины, пошел над Сибирью. Сопровождающий атташе успокоился и задремал.
— Вас ждут, — сказала она.
Стажер вежливо и спокойно спросил, можно ли ему пойти в туалет? Атташе не возражал. Через пять минут по самолету прокатился изумленный гул. Почувствовав неладное, атташе проснулся и вскочил.
Они обогнули справа ее стол и, открыв дверь, очутились в скромном кабинете с эркером, из которого открывался вид на пруд сквозь ажурную крону ольхи. За старомодным бюро с откинутой крышкой сидел пожилой мужчина с выразительным умным лицом; щеки у него были кирпичного цвета, но скорее от солнца и ветра, подумал Энди, нежели от злоупотребления спиртным. Он взглянул на Энди, потом кивнул двум сопровождающим.
— Благодарю вас. Вы можете подождать в приемной. Те вышли.
По проходу медленно шел абсолютно голый стажер, неся свернутые в охапку вещи.
Мужчина за столом пристально изучал Энди: ответом ему была глуповатая улыбка. Энди богу молился, только бы не перепутать.
- Ты что? - спросил атташе.
— Здравствуйте, — сказал он. — Кто вы?
— Меня зовут капитан Холлистер, Энди. Можете звать меня Кэп. Говорят, я заведую этой лавочкой.
- Тише, - ответил стажер. - Меня никто не должен узнать.
— Рад познакомиться. — Энди постарался улыбнуться пошире. Одновременно возросло внутреннее напряжение.
И последними событиями в этой сумасшедшей серии, с помощью которой судьба выковывала из меня фантаста, оказались два удачных бегства...
— У меня для вас, Энди, печальная новость.
(господи, неужели Чарли, что-то случилось с Чарли)
У нас с Сашей Казначеевым дни рождения рядом, он был атташе, я работал на стройке, но мы принадлежали к одному разряду молодых и, скажем, интеллигентных людей в нашей колонии.
Умные глаза Кэпа следили за его мимикой, они были так хорошо замаскированы сетью симпатичных морщинок, что не сразу можно было распознать холодный и пытливый взгляд.
На дне рождения никто ни о чем не догадался.
— Печальная?
— Да, — сказал Кэп и замолчал. Повисла невыносимая пауза. Кэп принялся разглядывать свои руки, аккуратно сложенные на пресс-папье. Энди с трудом сдерживался, чтобы не вцепиться ему в глотку. Наконец Кэп поднял на него глаза.
А через несколько дней Саша ушел из посольства, даже оставив там свою машину, чтобы его не могли обвинить в уголовщине.
— Доктор Пиншо мертв, Энди. Он покончил с собой прошлой ночью.
Затем он пришел в американское посольство и попросил политического убежища. Тогда это было еще в новинку, но измена Родине прошла гладко. Он даже встречался по требованию посольства с нашим консулом и резидентом (то есть одним из советников) и подтвердил, что убежал сознательно и никто его не похищал.
Энди не пришлось изображать изумление — у него отвисла челюсть. Сначала нахлынула волна облегчения, затем ужаса. И над всем этим, как вспышка молнии над взбаламученным морем, догадка — теперь все переменилось... но как? Как?
Потом Саша жил в Америке, написал довольно скучную книжку и вроде бы погиб в автомобильной катастрофе. Не знаю, что случилось на самом деле.
Но на моей судьбе это сказалось.
Кэп не сводил с него глаз. ОН ПОДОЗРЕВАЕТ. ЧТО-ТО ПОДОЗРЕВАЕТ. НО ОСНОВАНЫ ЛИ НА ЧЕМ-ТО ЕГО ПОДОЗРЕНИЯ ИЛИ ОН ПОДОЗРЕВАЕТ ПО ДОЛГУ СЛУЖБЫ?
Ведь после бегства Казначеева и всех прочих событий верхушка посольства и других организаций в тесном контакте с Москвой уселась составлять списки людей надежных, не очень надежных и совсем ненадежных.
И, оказывается, последний список возглавил я. Тоже перст судьбы!
Сотни вопросов. Нужно время, чтобы их обдумать, а времени нет. Решать надо с ходу.
Во-первых, я имел выговор по физкультурной части (физкультурной называлась из конспирации комсомольская организация). Второй выговор был негласный, его я получил за то, что моя жена убежала от меня с Володей Васильевым, научным сотрудником Института востоковедения, который жил сам по себе, игнорировал посольство и его правила, ездил на взятом напрокат джипе, сиденье которого было покрыто ковром, и имел смелость допрашивать начальника строительства Алиханова: - Простите, вы не были в лупанарии во время вашего визита в Помпею?
— Вы удивлены? — спросил Кэп.
На самом деле Кира улетела на одном самолете с Володей в Москву, но меня из-за этого не покинула, да и Володя, которого не выносила посольская свора, не подозревал о своих донжуанских подвигах и уж тем более не знал, к чему он меня толкает.
А толкал он меня к измене Родине. Что делать переводчику без жены? Изменять Родине, естественно!
— Он был моим другом, — сказал Энди просто и удержался, чтобы не сказать больше. У человека, сидящего напротив, завидная выдержка, он готов протянуть любую паузу (как, например, сейчас) в расчете на то, что за \"а\" у Энди последует \"б\", ибо язык нередко опережает мысль. Испытанный метод допроса. И наверняка, чувствовал Энди, в этом лесу не одна западня. Пиншо... Всему виной эхо, это ясно. Эхо, которое привело к рикошету. Он дал ему посыл и вызвал рикошет, и рикошет разорвал его на части. Все так, но раскаянья Энди не испытывал. Только ужас... и еще радость пещерного дикаря.
Оказывается, к тому же я читал книжки на английском языке и проводил время в магазине одного англичанина. Там я пил кофе в рабочее время. И что еще хуже - справлял день рождения с предателем Казначеевым.
— Вы уверены, что это... я хочу сказать, иногда несчастный случай легко принять за...
В общем, верхушка посольства, собравшись и рассмотрев кандидатуры на измену, пришла к выводу - следующим убежит Можейко.
— Увы, это не несчастный случай.
— Он оставил записку?
А я не знал об этом и продолжал жить в этом фантастическом романе, который настолько правдив, что его мог написать только Сергей Довлатов.
(и обвинил во всем меня?)
...В тот самый день я собирался на таможню. Шофер Миша (Маун Джи русские всегда коверкают имена обслуживающего персонала, полагая, что русифицированные клички доставляют местным жителям наслаждение) в тот день не прибыл, потому что поехал на нашем \"газике\" лечить зубы. Я подождал его, подождал, остальные мои соседи по дому - главный инженер Мекрюков, дядя Гося и Шарыгин - уже уехали на площадку, и пошел на автобусную остановку. Пользоваться автобусом нашим гражданам было категорически запрещено. Хуже его были только рикши, поездки на которых приравнивались к посещению публичного дома. Автобусы в тогдашней Бирме были переделаны из английских грузовиков времен войны, спереди на них помещался не номер - далеко не все обитатели нашего города были достаточно грамотны, - а изображение живого существа. Например, на нашем автобусе была нарисована кобра.
— Он надел нижнее белье своей жены, включил на кухне мусоросборник и запустил в него руку.
Я влез в \"кобру\", к счастью, не очень набитую, удалось присесть на деревянную скамейку, и мы поехали.
В порту я отправился к знакомым таможенникам, которые быстро оформили мне груз для строителей. К. обеду я закончил дела и вышел на улицу, но тут как назло хлынул ливень. Был ноябрь, дождям пора бы и прекратиться, но хвост муссона никак не мог утихомириться. Зонтик я, конечно, не взял. Так что я добежал до кафе, взял там газету \"Гардиан\" и принялся за чтение. Дождь, как и положено в тропиках, хлестал стеной, и когда прервался, от асфальта, под лучами солнца, поднялся пар.
— Ка... какой ужас... — Энди так и сел. Не окажись за ним стул, он бы сел на пол. Ноги стали ватные. Он таращился на Кэпа Холлистера, борясь с подступающей тошнотой.
Следующий ливень застиг меня уже у вокзала. Так что мне ничего не оставалось, как, пользуясь навесами над вереницей кинотеатров на улице Аун Сана, бежать к магазину Боуна.
— Вы случайно не имеете к этому отношения, Энди? — спросил Кэп. Может быть, вы его подтолкнули?
Боун был мне рад - я оказался первым покупателем за тот день. Мы с ним протрепались часов до шести, и я отправился домой.
— Ну что вы, — отозвался Энди. — Даже если бы я мог... зачем?
Словом прибыл я уже вечером.
Я вылез из автобуса у нашего дома № 93 и увидел, что на круглом асфальтовом подъезде к дому стоит десятка полтора машин - посольских, торгпредских и наших, строительных.
— Возможно, вы не хотели на Гавайи, — сказал Кэп. — Возможно, вы хотели остаться поближе к дочери. Возможно, все это время вы нас дурачили, Энди, а?
Что случилось? Сердце сжала тревога! - хочется говорить торжественно.
Я осторожно подошел к дому и увидел - все пусто. Только из кабинета главного инженера доносятся голоса. И я чуть-чуть приоткрыл дверь.
Хотя Кэп Холлистер попал в яблочко, Энди немного отпустило. Если бы Кэп всерьез полагал, что Энди толкнул Пиншо на этот шаг, они бы сейчас не беседовали с глазу на глаз. Нет, это обычная процедура, не более того. У них, надо думать, достаточно фактов в досье Пиншо, чтобы не объяснять его самоубийство вмешательством сверхъестественных сил. Недаром же говорят, что среди всех профессий на первом месте по самоубийствам идут психиатры.
В кабинете на стульях, принесенных из всех комнат, сидели лидеры советской колонии. Сидели, судя по всему, давно. Выступал Петя - тот чекист, что был ко мне приставлен.
— Это неправда, — забормотал Энди. Он казался таким испуганным и растерянным. — Наоборот, я хотел на Гавайи. Я сразу ему сказал. А он взял и назначил новые тесты. А я хотел на Гавайи. Почему-то он меня недолюбливал. Но я, правда, не имею никакого отношения к... к тому, что с ним случилось.
Кэп раздумывал. Энди выдержал его взгляд и только потом опустил глаза.
- Я неоднократно сигнализировал, - твердил он, - но к моему голосу не прислушались. А ведь все шло к тому, что...
И тут ко мне вернулось спокойствие. Слава Богу, ничего страшного! Они опять обсасывают Казначеева... Тогда мне лучше сесть вон на тот пустой стул у двери и сделать вид, что я давно и послушно присутствую.
Я тихо-тихо приоткрыл дверь и сел на стул. Моего появления никто, кроме оратора, не заметил.
— Ну что же, Энди, я вам верю, — сказал Кэп. — Последнее время Герм Пиншо был на взводе. Жизнь наша такая, ничего не попишешь. Да еще этот тайный трансвестизм... В общем, жене его не позавидуешь. Да уж, не позавидуешь. Но при этом мы не забываем о себе, не так ли? — Его глаза буравили Энди насквозь. — В любых обстоятельствах мы не забываем о себе. Вот ведь какая штука.
Оратор заметил.
Он оборвал свою речь на полуслове и стал говорить: а-а-а... а-а...
— Точно, — подтвердил Энди бесцветным голосом.
Потом показал на меня пальцем.
Тут я пережил неприятную минуту. Все головы сидящих в комнате поворачивались, следуя указанию пальца, в мою сторону. И глаза стекленели..
Опять повисла пауза. Когда Энди поднял глаза, он ожидал встретиться со взглядом Кэпа. Но нет, Кэп смотрел в окно на кроны деревьев и на далекую лужайку, при этом лицо его вдруг обмякло, стало каким-то потерянным — лицо человека, вздыхающего по старым, наверное более счастливым временам. Кэп поймал на себе взгляд и брезгливо поморщился. Внезапно Энди ощутил приступ ненависти. Брезгует, ну еще бы! Кто перед ним — рыхлый, опустившийся наркоман... по виду, во всяком случае. Но не по твоему ли приказу меня до этого довели? И что ты там проделываешь с моей дочерью, старый вампир?
Наконец Петя громко и уверенно крикнул:
— Так вот, — заговорил Кэп. — Я рад сообщить вам, Энди, что вы полетите на Мауи. Как говорится, не было бы счастья... так, что ли? Словом, я уже начал оформление.
- Провокация! Товарищи, я же предупреждал вас быть готовыми к провокации!
— Но... скажите, вы ведь не думаете, что я имею отношение ко всему этому?
Люди поднимались, некоторые, проходя, окидывали меня презрительным взглядом, другие уходили не глядя.
— Ну, разумеется, нет. — Опять эта непроизвольная гримаса брезгливости. Тут Энди испытал тайное злорадство, какое, вероятно, испытывает негр, отдубасивший мерзавца белого. Но гораздо сильнее было в нем сейчас чувство тревоги, вызванное фразой: Я уже начал оформление.
Лишь потом, когда все разошлись, мои коллеги рассказали, что же произошло.
Часов в одиннадцать утра я зачем-то понадобился Алиханову.
— Спасибо вам... Бедный доктор Пиншо. — Он на миг опустил глаза, но тут же оживился: — А скоро вы меня отправите?
- Где Можейко?
— Как можно скорее. Не позднее конца следующей недели. Девять дней от силы! Это было как удар в живот.
- Вроде бы в город собирался уехать, - сказал мой сосед Шарыгин.
— Приятно было с вами поговорить, Энди. Жаль, что мы встретились при таких печальных обстоятельствах.
- На какой машине?
- Машины не было. Миша не приехал.
Он потянулся к селектору, и в ту же секунду Энди понял, что его надо остановить. В своих апартаментах, где все прослушивается и просматривается, Энди связан по рукам и ногам. Но если этот тип и вправду такая шишка, насчет его кабинета можно не волноваться — здесь наверняка проводится регулярная дезинсекция на предмет различных \"жучков\". У него, правда, может быть собственное прослушивающее устройство, но тут уж...
- На \"кобре\"?
— Опустите руку, — сказал Энди и подтолкнул.
- На \"кобре\".
Кэп помедлил. Затем рука пошла обратно и легла рядом с другой на пресс-папье. Он уставился в окно на лужайку — его лицо снова стало рассеянно-задумчивым.
— Вы записываете разговоры в своем кабинете?
- Черт знает что! Как приедет на обед - немедленно ко мне! Сколько раз можно говорить, чтобы на городском транспорте не катались?
— Нет. — Голос Кэпа звучал бесстрастно. — Одно время я пользовался скрытым микрофоном, который включается от звуков человеческого голоса... из-за такого как раз погорел Никсон... но три месяца назад я велел его убрать.
На обед Можейко не приехал.
— Причина?
В пять часов Алиханов скрепя сердце, но подчиняясь инструкции, доложил о ЧП послу.
— Мне казалось, я могу потерять работу.
В посольстве именно этого от меня и ждали.
— Почему вам так казалось?
Ответ Кэпа, быстрый, сумбурный, напоминал литанию:
В то время, когда я пил чай с молоком у Боуна, в наш дом начали съезжаться уставшие, злые, перепуганные чины советской колонии.
— Никакой отдачи. Никакой отдачи. Никакой отдачи. Все средства на ветер. Пора менять руководство. Не будет записей, не будет скандала.
К семи все было ясно. Выступавшие старались превзойти друг друга в бдительности задним числом. К сожалению, там не было ни магнитофона, ни стенографистки. По крайней мере Саша Развин говорил, что получил искреннее наслаждение, узнав, с какого нежного возраста я работаю на американскую разведку.
Энди пытался вникнуть. Верный ли он выбрал путь? Непонятно, а времени в обрез. Он чувствовал себя законченным тупицей — вроде самого недогадливого ребенка в разгар поисков пасхального яйца. Он решил сделать шаг в этом направлении.
— Почему не было отдачи?
Правда, должен заметить, что мои сверстники и приятели в этой игре участия не принимали - уже шло к жизни новое поколение, которому зваться шестидесятниками. Потом, правда, они тоже постареют и изменятся...
— Сила внушениия у Макги на нуле. Отработанный пар. Общее мнение. Девчонка не хотела поджигать. Сказала — не буду и все. Пошли разговоры — Кэп зациклился на \"лот шесть\". Из ума выжил. — Он ухмыльнулся. — Теперь порядок. Даже Рэйнберд так считает.
Итак, вы можете представить, какой переполох произошел из-за моего возвращения. Но никто из разоблачителей не почувствовал неловкости. Потому что мы жили в антиутопии.
На всякий случай Энди подтолкнул его еще раз, и сразу в голове запульсировала боль.
— Почему теперь порядок?
Вечером я имел неприятный разговор с Алихановым, в конце которого Юрий Иванович сообщил, что отправляет меня в двадцать четыре часа на Родину, которой я чуть было не изменил. Наутро меня вызвали к послу, потом почему-то к парторгу посольства... Все они крушили кулаками мебель и грозили мне отъездом в Москву - самое страшное наказание!
— Уже провели три теста. Хокстеттер на седьмом небе. Вчера она расплавила листовое железо. Четыре секунды держалось двадцать тысяч градусов.
Но и я, и мои собеседники знали, что все это игра.
Это был шок, от которого боль усилилась, мысли стали разбегаться. Чарли поджигает? Как они ее заставили? Как?!
Он уже собирался задать этот вопрос вслух, но тут загудел селектор, и Энди совершенно непроизвольно дал посыл ненужной силы. Чуть весь не выложился в одну секунду. Кэп содрогнулся, как будто его ткнули электрическим стрекалом. Из горла вырвался сдавленный звук, от красных щек отхлынула кровь. У Энди же чуть не лопнула голова. Полегче, уговаривал он себя, полегче — если тебя здесь хватит удар, ты уже ничем не поможешь Чарли.
Вот он ругает меня, клеймит, а в глазах горит зайчик тихого удовлетворения: \"Мерзавец, интеллигент паршивый, убить мало! Но ведь не сбежал!\" Через несколько лет в Вашингтоне у одного из советников убежит молодая жена с двумя маленькими детьми. Она пыталась уговорить мужа последовать ее примеру, но тот не согласился оставить Родину. Он был шестидесятником и доктором философии. Когда жена исчезла, муж два дня сидел в прострации, надеясь, что она опомнится и вернется. Так что, когда посольство узнало об утрате, ловить было поздно. Муж возвратился в Москву и долго не мог найти работу. Я помню слова одного чиновника, полагаю, типичные: \"Не смог жену удержать, сам бы с ней убежал. А такой нам не нужен...\" Моя жена вроде бы сбежала от меня на Родину. Так что вся семья бежала, куда надо.
— Не надо так, — взвыл Кэп, — больно...
— Скажите: никаких звонков в ближайшие десять минут, — приказал Энди. Черепную коробку разносили удары — точно черная лошадь била копытами в дощатую дверь стойла, — так и рвалась наружу, на волю. По лицу тек липкий пот.
Вновь загудел селектор. Кэп подался вперед и перевел тумблер вниз. В считанные минуты он состарился лет на пятнадцать.
— Кэп, помощник сенатора Томпсона принес данные, которые вы запрашивали по Большому проекту.
Я остался в Бирме, но, что характерно, меня отправили домой точно в день, когда исполнилось два года моего контракта. Я был единственный переводчик или специалист, которому не предложили поработать еще с полгодика. Хотя работал я не лучше, но и не хуже других...
— Никаких звонков в ближайшие десять минут, — сказал Кэп и выключил тумблер.
Энди взмок. Остановит ли их это распоряжение? Или учуят неладное? Все равно ничего не поправишь. Вот такая же безнадега была у Вилли Ломена, земля горела под ногами. Господи, при чем тут Вилли Ломен? Бред какой-то. Черная лошадь вот-вот вырвется на волю... такая куда хочешь вынесет. Он представил себе, как оставит их с носом, и чуть не улыбнулся.
Зато я стал фантастом.
— Чарли поджигает?
И полагаю, что на моем месте фантастом мог бы стать любой.
— Да.
— Как вам удалось ее заставить?
Теперь, когда все свершилось, я понял, что истоки моей творческой биографии лежат именно в двух бирманских годах.
— Кнут и пряник. Идея Рэйнберда. За первые два костра — выход на воздух. Теперь прогулки верхом. Рэйнберд считает, этого ей хватит на пару недель. — И повторил: — Хокстеттер на седьмом небе.
— Кто такой Рэйнберд? — спросил Энди, не подозревая, что задал самый важный вопрос.
Только в те годы я об этом не догадывался.
За несколько минут, с пятого на десятое, Кэп обрисовал картину. Он рассказал Энди, что Рэйнберд, главный хиттер Конторы, сражался во Вьетнаме, где потерял один глаз (\"То-то мне снился одноглазый пират\", подумал Энди в каком-то оцепенении). Он рассказал Энди, что Рэйнберд руководил операцией по захвату его и Чарли на Ташморском озере. Рассказал про аварию и про то, как Рэйнберд по наитию нащупал верный способ подбить Чарли на участие в тестах. Наконец, рассказал, что Рэйнберд лично заинтересован в том, чтобы ему, когда система надувательства себя исчерпает, дали на откуп жизнь Чарли. Хотя голос Кэпа был лишен эмоций, он словно спешил все сказать. И вот умолк.
Я думал, что это и есть нормальная человеческая жизнь.
От каждой новой подробности Энди все больше охватывали ужас и ярость. К концу повествования его колотило. \"Бедная моя Чарли, — стонало его сердце, — бедная, бедная Чарли\".
Вернувшись в Москву, я подал документы в аспирантуру Института востоковедения, в отдел Юго-Восточной Азии. К счастью, в тот, 1959 год, никто, кроме меня, посвятить свою жизнь бирманистике не пожелал, и конкурентов у меня не было.
Отпущенные ему десять минут были на исходе, а сколько оставалось невыясненного. Секунд сорок они просидели молча; со стороны могло показатьсся, что встретились два старинных приятеля, которые понимают друг друга без слов. В действительности же Энди лихорадочно искал выход.
Я же два года прожил в Бирме, немного говорил и читал побирмански.
— Капитан Холлистер, — нарушил он молчание.
— Да?
Моим научным руководителем стал тот самый Володя Васильев. На второй день моего пребывания в стенах учреждения он вывел меня в коридор и попросил: - Игорь, пожалуйста, называй меня при людях Владимиром Федоровичем и на \"вы\".
— Когда хоронят Пиншо?
Я смутился и согласился. Мы возвратились к старым отношениям лишь через несколько лет.
— Послезавтра, — безучастно сказал Кэп.
— Мы едем. Вы и я. Вы меня поняли?
В аспирантуре платили тысячу (потом это стало сотней) рублей, родилась Алиса, с деньгами было плохо, тем более что мы не умели их беречь. Мы оказались единственной семьей в Бирме, которая не возвратилась с машиной. Зато славно пожили, ездили на океан, я привез более тысячи книг, мы были одеты и обуты. В начале шестидесятых годов я еще съездил от Зарубежстроя в Гану и Ирак - по два месяца за раз.
— Да, понял. Мы едем на похороны Пиншо.
И, главное, я начал печататься.
— Я упросил вас. Узнав о смерти Пиншо, я был так потрясен, что разрыдался.
Разумеется, речи о фантастике пока не было. Но мамина приятельница, переводчица с английского, привела меня в журнал \"Вокруг света\", где мне предложили написать очерк о Бирме.
— Да, вы были так потрясены, что разрыдались.
Первый очерк появился в середине 1960 года, и мы с друзьями поехали на Онежское озеро.
— Для меня это был большой удар.
В институте я был заядлым туристом. Когда женился, раза два брал Киру на какие-то межсезонные вылазки. Но беда заключалась в том, что мы любили громко петь, не соблюдая законов гармонии и не придерживаясь мотива. Кира же, окончившая училище при консерватории, должно быть, испытывала невыразимые муки. На третий раз она с нами не поехала, а на четвертый и я остался дома.
— Да, конечно.
Правда, тогда туризм в нашем институте сошел на нет из-за трагедии, в которую я не угодил по случайности. Устроился в последний момент на работу с \"лесным семинаром\". А пятнадцать человек из нашей секции пошли на двух шлюпках в Ленинград на день Военно-Морского флота. Они спешили, чтобы успеть к празднику. Решили проскочить перед штормом на Рыбинском море, и их разбило о стволы мертвого леса в северной части водохранилища.
— Мы поедем в вашей личной машине, никого, кроме нас. Сзади и спереди могут ехать ваши люди, могут быть мотоциклисты, если таков порядок, н о м ы е д е м в д в о е м. Понятно?
— Ну да. Вполне понятно. Никого, кроме нас.
Когда водохранилище заканчивали, тоже стремились уложиться в ударные сроки и лес не успели спилить. Так и остались страшной угрозой подводные стволы.
— И мы с вами обо всем поговорим. Это тоже понятно?
Находили тела наших ребят и девушек в течение двух недель, привозили в цинковых гробах, и за две недели мы похоронили многих - это страшное воспоминание, это было как работа. Сегодня с утра на кладбище, и завтра на кладбище...
— Да, обо всем поговорим.
С шестидесятого года я регулярно печатался в \"Вокруг света\", ездил в командировки и экспедиции от журнала и стал в редакции своим человеком. По моим расчетам, за годы работы в журнале я заполнил своими материалами более двух полных номеров.
— Ваша машина прослушивается?
С писателями моего поколения я познакомился уже в первой половине шестидесятых, когда занимался журналистикой и начал переводить для издательства \"Мир\", где чудесный человек Евгений Артурович Девис основал длинную и, можно сказать, революционную серию зарубежной фантастики. Я уверен, что для развития современной фантастики эта серия сделала даже больше, чем редакция Жемайтиса. Впрочем, можно ли сравнивать?..
— Разумеется нет.
Энди дал ему, один за другим, несколько слабых посылов. Всякий раз Кэп дергался, и хотя Энди прекрасно понимал, что дело может кончиться эхом, иного выхода не было.
Но большинство будущих и действующих, к тому же небогатых фантастов прошли сквозь эту серию в качестве переводчиков, составителей и авторов предисловий.
— Мы поговорим о том, где находится Чарли. Поговорим о том, как устроить небольшой переполох в вашей лавочке, — вроде того, что случился из-за аварии. И еще мы поговорим о том, как мне и Чарли отсюда выбраться. Понятно?
Я был в числе переводчиков и рецензентов, поскольку знал английский язык. Вот это была настоящая школа!
— Вы не должны убежать отсюда, — по-детски рассердился Кэп. — В сценарии этого нет.
— Т е п е р ь е с т ь, — сказал Энди и подтолкнул.
Правда, надо сказать, что для Евгения Артуровича все мы, приходившие в его узкий, как щель, кабинет, четко определялись по полкам, на которые он нас помещал.
— Ааааа! — взвыл Кэп.
Я оказался на полке \"рецензентов и переводчиков\". Уже в составители я не попадал, а предисловие, если не ошибаюсь, мне доверили написать лишь однажды: шел болгарский сборник, а я возвратился из Болгарии и знал авторов лично.
— Вы меня поняли?
Из-за этой консервативности Девис долгие годы не хотел верить в то, что сам я могу что-нибудь написать. А лет пять назад, когда Евгений Артурович был консультантом в \"Армаде\" и там возник вопрос, не начать ли нам сотрудничать, он вызвался быть посредником и, встретившись со мной, сообщил: \"Переводчик ты неплохой, но стоило ли тебе бросать это занятие сомневаюсь...\" В \"Мире\" я познакомился с переводчицей Нелли Евдокимовой, полной, ленивой, талантливой женщиной, а потом и с ее мужем - Сашей Евдокимовым, книжным торговцем и, главное, очень неплохим библиографом.
— Понял, понял, только больше не надо, больно!
Саша был страшно худ, немного похож на верблюда и лохмат.
— Этот Хокстеттер... он не будет возражать против моего присутствия на похоронах?
— Нет. Хокстеттер по уши занят девчонкой. Остальное его не волнует.
Жили Евдокимовы в ближайшем к Бородинскому мосту доме на набережной. Там была арка этажа в четыре. Как раз над аркой и располагалась их квартира, а может быть, часть коммуналки.
— Вот и хорошо. — На самом деле хорошего было мало. Все диктовалось отчаянием. — И последнее, капитан Холлистер. Вы забудете про этот наш разговор.
Словом, просторная высокая комната со стеллажами, продавленным креслом и еще более продавленным диваном. Были там еще какие-то сидячие места, потому что, когда Нелли завела свой литературный салон, собиралось до двух десятков гостей и все как-то размещались.
— Да, я про него забуду.