Десмонд решил, что зайдет в угловой магазинчик и поест у Суреша Патела. У них продается пицца, не ахти какая, в толстенной полиэтиленовой обертке и с непропорциональным соотношением основы и начинки. Ничего, сойдет. Или взять баночный суп и длинный батон с хрустящей корочкой? Он не мог вспомнить, продаются ли у мистера Патела готовые куриные ножки и крылышки, — а было бы неплохо.

В магазинчике было пусто, но самое удивительное — никто не сидел за кассой. В тех редких случаях, когда там не восседал, точно на троне, сам Суреш Пател, консультируя покупателей и управляя своей крохотной империей, это место всегда занимал кто-то другой: его безмолвная жена, которая ни слова не знала по-английски и могла пробить чек, лишь прочитав на ярлыке цену; иногда — очкастый, похожий на сову сын или бойкая маленькая дочь. Брат мистера Патела был неспособен к участию в семейном бизнесе.

Десмонд прошел по главному проходу и вдруг с головокружительным ощущением «дежа вю» понял, что на его глазах совершается налет. Происходящее казалось нереальным. Двое парней с дубинками, в кожаных куртках, били тучного брата Суреша Патела. Десмонду казалось, будто он смотрит футбольный матч по телевизору, и на экране прокручивают повтор интересного момента.

Старая подруга изжога напомнила о себе на этот раз так сильно, что он чуть не задохнулся.

Он отступил на два шага назад. Надо выскочить на улицу и поднять тревогу. И там, если уж начистоту, меньше вероятность, что налетчики схватят его раньше, чем он позовет подмогу.

Но не успел он тронуться с места, как услышал голос Суреша Патела, взывающего к парням с дубинками:

— Умоляю вас, умоляю вас, он слабоумный, он не знает ничего о сейфе! Нет никакого сейфа, есть деньги в вечерней кассе. Пожалуйста, не бейте больше моего брата!

Десмонд испытал новый шок, почти физическое ощущение в области живота, когда увидел, что рука мистера Патела как-то странно вывернута. Как будто над ней уже поработали дубинкой. И уже сломали.

Даже если бы Мэриголд не сказала ему тогда о людях, которые не совершают поступков, он бы все равно сделал то, что сделал. Десмонд Дойл, человек такой тихий, что его удалось выдворить из кабинета, когда он еще не пустил там корни, человек такой слабый, что вынудил юную австралийскую красавицу проливать слезы над его будущим, — он вдруг понял, как должен поступить.

Десмонд поднял стопку подносов, на которых еще утром лежал свежий хлеб, и мгновенно обрушил их на шею ближайшего налетчика. Парень, едва ли старше Брендана, шмякнулся на пол. Второй молодчик уставился на него безумным взглядом. Толкая его в грудь подносами, Десмонд стал оттеснять его к задним комнатам, где обитало все семейство Пателов.

— Жена ваша там? — прокричал Десмонд.

— Нет, мистер Дойл.

Лежащий на полу Суреш Пател посмотрел на него точно так, как киногерои смотрят на подоспевших спасителей. А брат Суреша улыбался от всего сердца.

А Десмонд все пихал и пихал, силы его будто бы удесятерились. За спиной у него послышались голоса, кто-то вошел в магазин. Покупатели!

— Скорей вызывайте полицию! И «скорую»! — прокричал он. — Здесь был совершен налет. Да шевелитесь же. В любом доме вам дадут позвонить.

Двое клиентов радостно убежали — им досталась безопасная роль в этом драматическом событии. Десмонд припер застекленным шкафчиком дверь комнаты, куда загнал ошарашенного парня в кожаной куртке. Спросил:

— Он оттуда не выберется?

— Нет. Мы поставили на окно решетки, сами понимаете, на тот случай, если что-нибудь такое…

— Вы в порядке? — Десмонд опустился на колени перед хозяином магазина.

— Да. Да. Вы убили его? — Он качнул головой в сторону распластавшегося на полу парня, который начал приходить в себя и постанывать.

Десмонд вынул у парня из рук железную дубинку и встал, готовясь нанести еще один удар, но тот был не в состоянии шевельнуться.

— Нет, он жив. Но отправится в тюрьму, клянусь Богом, он отправится в тюрьму!

— Может, и нет, но это неважно. — Суреш Пател попытался встать. Вид у него был растерянный и напуганный.

— А что важно? — желал знать Десмонд.

— Ну, мне надо знать, кто теперь будет работать за меня в магазине — вы знаете моего брата, и что моя жена не говорит по-английски, и я не могу просить детей не ходить в школу, а то они пропустят уроки и экзамены…

Десмонд услышал далекую сирену, вбежали двое молодых героев и сообщили, что полиция едет.

— Об этом не беспокойтесь, — ласково заверил Десмонд мистера Патела. — Все будет в порядке.

— Но как, как?

— У вас есть родственники, хотя бы дальние, тоже работающие в торговле?

— Да, но они не могут: у каждого свое дело, и все должно идти своим путем.

— Понимаю, но все-таки, когда мы отвезем вас в больницу, не дадите ли мне их координаты? Я могу связаться с ними.

— Это бесполезно, мистер Дойл, у них не будет времени… Они должны работать на себя. — В его больших темных глазах блестели слезы. — Нам конец. Все очень просто.

— Нет, мистер Пател. Я сам заменю вас в магазине. Вы только должны им сказать, что доверяете мне и здесь не будет никакого обмана.

— Вы не можете сделать этого, мистер Дойл. У вас большое положение в «Палаццо Фудз», вы просто говорите так, чтобы мне было легче.

— Нет, я говорю правду. Я присмотрю за магазином, пока вас не выпишут из больницы. Сегодня, конечно, нам придется его закрыть, вывесить объявление, но я позабочусь, чтобы завтра же, к обеденному перерыву, он снова работал.

— Как мне вас благодарить…

У Десмонда тоже слезы навернулись на глаза. Он видел: этот человек верит в него, как в Бога, в глазах Суреша Патела Десмонд Дойл — великий менеджер, который может все, что захочет.

Врачи, приехавшие на «скорой», были очень внимательны и заботливы. Сказали, что у потерпевшего, кроме руки, по всей вероятности, сломано еще ребро.

— Это может затянуться, мистер Дойл, — предупредил Суреш Пател, когда его положили на носилки.

— Время не имеет значения.

— Позвольте, я скажу вам, где сейф.

— Не сейчас, попозже — я навещу вас в больнице.

— Но ваша семья, ваши родные, они не позволят вам этим заниматься.

— Они поймут.

— А потом?

— Потом посмотрим. Не думайте об этом. Полицейские были совсем молоденькие, на вид — еще младше грабителей. Один явно младше Брендана.

— Кто тут главный? — Голос юного блюстителя порядка еще не обрел той уверенности, которая, несомненно, появится через каких-то два-три года.

— Я, — ответил Десмонд. — Десмонд Дойл, Розмари-драйв, дом 26. И я буду присматривать за магазином, пока не вернется мистер Пател.

5. ОТЕЦ ХЁРЛИ

Кроме сестры, отца Джеймса Хёрли никто не называл Джимбо, это было бы немыслимо. Мужчина шестидесяти с лишним лет, с седыми волосами и красивой головой, он держался с достоинством епископа, и, по мнению многих, епископский сан был бы ему более к лицу, чем многим из тех, кто его носит. Высокому и статному, ему бы пошла епископская мантия, а еще больше — кардинальский пурпур.

Но, увы, в Риме судили не по наружности, и имя отца Хёрли никогда не звучало в коридорах власти.

Не нашлось бы никого, кто сказал против него хоть слово. Его прихожане в нескольких церковных приходах графства Дублин души в нем не чаяли. Он вроде бы вполне поспевал за переменами, происшедшими в церковной жизни после Ватиканского собора,[7] но и вперед забегать не собирался. Тихими, ласковыми речами он умел успокоить самых консервативных и в то же время не брезговал прислушаться к мнению мирян. Не сказать, чтобы он стремился угодить «и нашим, и вашим», но, во всяком случае, старался сгладить острые углы и никого не раздражать.

А в графстве Дублин, где антиклерикализм широко распространился в среде либерально настроенной молодежи, это требовало большого мужества и искусства.

Он был не из тех священнослужителей, что выступают по телевидению в дебатах на всякие животрепещущие темы, — на экране он ни разу не появлялся. И не венчал известных атеистов, устраивая из церковной службы спектакль. Но и к духовенству старой закалки — тем, что отправляются в марте в Челтнем, набив карман пятифунтовыми банкнотами, и улюлюкают гончим во время охоты на зайцев, он не принадлежал. Отец Хёрли получил хорошее образование, много путешествовал на своем веку и обладал обходительными манерами. Нередко про него говорили, что он похож на профессора. Это была высокая похвала. И он посмеивался про себя, когда слышал по своему адресу комплимент, который у некоторых считался еще более высокой похвалой, — что он больше похож на англиканского приходского священника, чем на католического.

Складывалось впечатление, что Джеймс Хёрли спокойненько переходит из одного прихода в другой, не перемещаясь по лестнице карьеры ни вверх, ни вниз. Казалось бы, человек такого ума и красноречия просто обречен подниматься все выше и выше… Ан нет. Поговаривали, правда, что он и не стремился к повышению или особым выгодам. При этом его нельзя было назвать человеком не от мира сего, чуждающимся мирских радостей. Он ценил хорошие вина, любил полакомиться фазаном и омаром.

Отец Хёрли всегда казался довольным своей судьбой, даже когда его назначили в рабочий район с четырнадцатью молодежными клубами и одиннадцатью футбольными командами — и это после того, как на предыдущем месте ему приходилось главным образом посещать просторные гостиные и частную лечебницу.

Учился он в одной из лучших католических школ Англии, но никогда об этом не рассказывал. Он был из богатой семьи и, по слухам, провел детство в большом загородном имении. Все эти сведения, однако, исходили отнюдь не от самого отца Хёрли. Он только беззаботно смеялся и говорил, что лучше ирландцу не трясти свое родословное дерево: мало ли что свалится на голову. У него была сестра, замужем за состоятельным сельским адвокатом, и племянник — их единственный сын. Вот об этом юноше отец Хёрли не умалчивал, более того, отзывался о нем с большой теплотой. Грегори был единственным уголком в личной жизни отца Хёрли, на который он охотно проливал свет.

Во всем же остальном он был всего лишь хороший, внимательный слушатель чужих историй. Потому-то люди и считали его таким интересным собеседником: он говорил с ними только о них.

В переездах из одного прихода в другой его сопровождали фотографии отца и матери, уже умерших, в старомодных овальных рамках, и два снимка Грегори — первое причастие и школьный выпуск. Красивый юноша с рукой, легко покоящейся на дипломе, смотрит в объектив улыбающимися глазами, словно знает гораздо больше любого другого выпускника, позировавшего в тот день для чопорных, парадных портретов, но воспринимает все это без особой серьезности.

Для тех, кто рассказывал отцу Хёрли о своей жизни, посвящал в свои заботы, выкладывал сплетни, Грегори служил идеальной дежурной темой — всегда можно справиться о нем и услышать восторженный ответ, только слушай с вежливым видом, а потом запросто вернуться к собственным делам. Никто не заметил, что с какого-то момента отец Хёрли перестал сам заговаривать о Грегори, а его ответы стали уклончивыми и не такими информативными, как раньше. Слишком хороший дипломат, он заботился о том, чтобы никто этого не заметил. И об этом его качестве люди тоже говорили: ему бы служить в министерстве иностранных дел, консулом или даже послом.

Джеймс Хёрли лишился матери еще в детстве, и Лора всегда была для него одновременно матерью, сестрой и лучшим другом. Лора была на пять лет старше брата. Ей исполнилось семнадцать, когда на ее попечении оказались большой рушащийся дом, младший брат и нелюдимый отец, обращавший на детей не больше внимания, чем на покойную жену или родовое имение.

Теперь-то Джеймс Хёрли все понимал, но тогда он жил в детском страхе, стараясь не раздражать сурового, холодного отца. Если бы не он, Лора могла бы поступить в университет, а вместо этого она осталась дома и только окончила секретарские курсы в ближайшем городке.

Эта мысль всегда мучила его.

Лора работала в местной бакалейной лавке, пока ее не купила более крупная фирма; потом в местной пекарне, которая в конце концов слилась с тремя соседними пекарнями; затем в приемной у врача, и во время ее работы там врача лишили звания за нарушение профессиональной этики. Лора часто повторяла маленькому брату Джимбо, что она, похоже, приносит несчастья своим работодателям. И ее маленький брат Джимбо часто предлагал ей устроиться на работу к ним в школу, надеясь, что тогда ненавистную школу закроют.

Она горячо поддерживала брата в его призвании; они совершали долгие прогулки по проселочным дорогам, сидели вдвоем на мшистых берегах, на приступках изгородей между полями и разговаривали о любви Божьей так же, как другие говорят о спорте или кино.

Лора Хёрли со слезами на глазах опустилась на колени, чтобы принять от брата первое благословение после того, как он отслужил свою первую мессу.

Их отец к тому времени уже умер, так и оставшись до конца безразличным и безучастным к судьбе собственных детей. Джеймс сделался священником, но с тем же успехом он мог бы стать солдатом или жокеем — его отцу было все едино.

Пока Джеймс учился в семинарии, он очень беспокоился за Лору. Она жила в сторожке у ворот поместья, их бывшего дома. На фоне соседних имений Большой Дом не был таким уж большим и все же он выглядел весьма солидно. Но Лора не испытывала унижения от того, что поселилась в домике привратника, где раньше жили без всякой арендной платы те, в чьи обязанности входило открывать и закрывать ворота для Хёрли. Она весело объясняла, что гораздо легче следить за маленьким жильем, чем за большущим домом, а с тех пор как их отец сначала переселился в частную лечебницу, а потом отошел в лучший мир, и она осталась одна, и содержать Большой Дом больше не имело смысла. К моменту его продажи набралось столько долгов — за обучение Джеймса, за содержание отца в лечебнице, — что имение пришлось заложить. В банке почти ничего не было, и мисс Лора Хёрли, преданная сестра и верная дочь, осталась без приданого.

Но Лору никогда не преследовали подобные грустные мысли. Она была счастлива, выгуливала двух своих больших колли, вечерами читала у маленького камина, а днем отправлялась на работу в контору местных адвокатов. Она со смехом говорила, что умудрилась еще не прикрыть их лавочку, как случалось раньше. Но она принесла туда кардинальные перемены.

И прежде всего изменила семейное положение закоренелого холостяка мистера Блэка-младшего. Мистера Блэка, который в свое время был самым завидным женихом во всем графстве. И вот когда сорокалетний мистер Блэк увидел тридцатичетырехлетнюю Лору Хёрли, его твердокаменная решимость навсегда остаться одиноким и свободным поколебалась.

А потом пришло письмо: «Дорогой Джимбо, ты не поверишь, но мы с Аланом Блэком решили пожениться. Нам бы очень хотелось, чтобы обряд бракосочетания совершил ты. Оба мы, мягко выражаясь, уже не первой молодости, поэтому не станем выставлять себя на посмешище и развлекать толпу зевак. Мы хотели бы поехать в Дублин и, если это возможно, обвенчаться в твоем приходе. Дорогой Джимбо, я никогда не думала, что можно быть такой счастливой! И чувствовать себя так беззаботно и уверенно, будто все это было нам суждено. Не заслужила я такого счастья, ей-богу, не заслужила!»

Отец Хёрли навсегда запомнил это письмо от сестры, оно так и стояло у него перед глазами — маленький листок желтоватой бумаги, покрытый буквально набегающими друг на друга словами. Он помнил, как глаза его увлажнились слезами радости при мысли о том, что есть все-таки справедливость на свете, раз такая добрая женщина нашла себе великодушного, хорошего человека. Алана Блэка он не помнил — помнил только, что тот был очень хорош собой и одевался с иголочки.

В двадцать девять лет отец Джеймс Хёрли уже ощущал себя человеком, умудренным жизнью, и — странное дело — соединяя руки Лоры и Алана Блэка на церемонии бракосочетания, он глядел на старшую сестру с бережно-покровительственным, каким-то отцовским чувством. Он надеялся, что этот темноглазый, темноволосый человек с едва начавшими седеть висками будет добр к Лоре, оценит щедрость ее души и бескорыстие.

Не раз он ловил себя на том, что смотрит на них с надеждой, которая была чем-то большим, нежели простое желание, немой молитвой о том, чтобы между сестрой и этим высоким красавцем всегда царил мир. Лицо у Лоры было открытое, честное, но даже в этот день, день ее свадьбы, никто бы не назвал ее красивой. Волосы у нее были гладко зачесаны назад и стянуты широкой кремовой лентой под цвет костюма, такой широкой, что могла сойти за шляпку или головной платочек для церкви. Лора припудрила лицо, и светившаяся на нем улыбка согревала сердца немногочисленных присутствующих. Отец Хёрли молил Бога, чтобы внимание красавца адвоката когда-нибудь не обратилось на других женщин.

Майкл Палмер

«Пятая пробирка»

Годы спустя он изумлялся своей тогдашней наивности — как он вообще мог считать себя способным давать советы мужчинам и женщинам на их земном пути? В этом изменчивом мире не было и никогда раньше не бывало чувства более сильного и постоянного, чем любовь Алана Блэка к жене. С того дня, как они наведались к нему, загоревшие и веселые, после своего возвращения из Испании, где провели медовый месяц, ему ничего не оставалось, как признать: его собственные суждения, основанные на внешнем впечатлении, были поверхностными. Да и почему бы Алану Блэку, человеку умному, интеллигентному, не увидеть высокие достоинства Лоры Хёрли, ее доброту и любящее сердце? В конце-то концов, сам Джеймс Хёрли всегда видел в ней это, так почему же он думает, что адвокат мистер Блэк его глупее?



Он часто приезжал к ним погостить. Они отремонтировали домик привратника и пристроили к нему несколько комнат. На одной стороне дома появился кабинет, от пола до потолка заставленный книгами; по вечерам они затапливали там камин и частенько читали втроем, сидя в больших креслах. Нигде до того он не знал такого мира и счастья.

Посвящается Зое Мэй Палмер, Бенджамину Майлзу, Палмеру и Клемме Роуз-Принс:

Растите в спокойном мире.

Иногда Лора, свернувшаяся калачиком в кресле, поднимала глаза и улыбалась ему. «Разве это не жизнь, Джимбо?» — говорила она. Она любила прогуляться с ним по полям, среди когда-то принадлежавших им пастбищ, изгородей и рвов. «Разве мы думали, что все так хорошо обернется, а, Джимбо?» — часто повторяла она и ерошила младшему брату волосы. Для нее он никогда не станет почтенным отцом Хёрли.

И, как всегда, Люку



А потом Лора и Алан сообщили, что сооружают на другой стороне дома новую, длинную и низкую, комнату — это будет детская. Правда, детской они ее называть не будут — малышовое словечко. Комнату станут называть по имени ребенка: комната его или ее — смотря кто это будет. Ребенка назвали Грегори, во время крещения отец Хёрли держал младенца на руках. Это был красивый малыш с длинными и темными, как у отца, ресницами. Грегори Блэк.

Больше детей у них не было; по словам Лоры, они хотели бы подарить ребенку братика или сестренку, но — увы. Однако они позаботились о том, чтобы мальчику было с кем играть, чтобы его окружали другие дети. Он рос ребенком, о котором любой нежный дядюшка может только мечтать.

Увидев приближающуюся машину, Грегори вскакивал со своего места у окна собственной комнаты. «Это дядя Джим!» — кричал он, старые шотландские овчарки принимались прыгать с радостным лаем, а Лора бегом летела из кухни.

Алан, возвращаясь с работы, встречал его широкой улыбкой: в доме сестры ему явно были рады. Они любили, когда он приезжал на пару дней посреди недели, и радовались взаимной привязанности, которая возникла между дядей и племянником.

ПРОЛОГ

Естественно, лет с десяти Грегори уже хотел быть священником. Это куда лучше, чем работать в конторе отца, говорил он вполне серьезно. Священникам можно ничего не делать, а люди платят тебе деньги за то, что ты служишь мессы, которые и так бы служил, а еще поднимаешься на кафедру и указываешь людям, как себя вести, — не то они попадут в ад. Слушатели, хотя и несколько шокированные, были в восторге, и Грегори с энтузиазмом продолжал. Это самая лучшая работа на свете. Еще можно не отпускать на исповеди грехи тому, кто тебе не нравится, и тогда он попадет в ад — вот будет здорово!

Во всяком деле самое главное — это начало.

Блэки в свою очередь приезжали к нему в Дублин, и Джеймс Хёрли никогда не уставал говорить о хорошем, смышленом мальчике — своем племяннике. Грегори хотелось знать все, познакомиться со всеми. Он очаровывал старых желчных кюре и несносных прихожанок, которые во всем норовили увидеть для себя личное оскорбление.

Платон, «Государство», кн. II



— А из тебя, я думаю, и вправду может выйти хороший священник, — сказал однажды, со смехом дядя. Грегори тогда было пятнадцать. — Тут очень много работы с людьми, важно умение налаживать с ними хорошие отношения, а у тебя с этим полный порядок.

«Спокойно. Будет совсем не больно».

Уже несколько часов Лонни Даркин слышал только эти слова. Будет совсем не больно.

— Я просто поступаю так, как подсказывает здравый смысл, — отвечал Грегори.

Винсент говорил это каждый раз перед тем, как во­ткнуть иглу в руку Лонни, чтобы взять кровь.

Отец Хёрли кинул на него пытливый взгляд. Конечно, здравый смысл подсказывает, что лучше держать себя с людьми любезно и благожелательно, а не заносчиво и высокомерно. И конечно, мудро поступает тот, кто старается не навлекать на себя гнев властей предержащих. Но подобные мысли у пятнадцатилетнего мальчишки!.. Как быстро они растут нынче.

—     Я хочу домой! Пожалуйста, отвезите меня домой! Ну пожалуйста!

Поступив в Университетский колледж Дублина, Грегори решил изучать право. Опять же, по его словам, так подсказывал здравый смысл. Все равно на кого-то надо выучиваться, право ничем не хуже всего остального, а отцу, деду и дяде будет приятно думать, что еще один Блэк избрал себе почтенную юридическую карьеру.

Лонни вскочил с койки, вцепился пальцами в металли­ческую сетку и пнул ногой запертую дверь. Он знал, что такое кошмар. Однажды, когда Лонни был еще маленьким и часто просыпался по ночам с криком, мать успокаивала его, говоря, что ему приснился плохой сон. Но сейчас он точно знал, что эта клетка — вовсе не сон.

— Значит, займешься адвокатской практикой? — удивился отец Хёрли. Грегори казался ему слишком незаурядным, слишком живым и деятельным по натуре, чтобы осесть в маленьком городке, где так мало примечательного будет для его острого, беспокойного взгляда, который не любит ни на чем задерживаться подолгу и жадно ищет новых впечатлений.

Она была настоящей.

— По правде говоря, дядя Джим, я и сам еще не знаю. Родителям это точно было бы по душе, так что нет смысла их разубеждать. Пусть думают, что так оно и будет.

—     Пожалуйста!

В этот момент фургон резко качнуло на повороте, и Лонни сильно ударился головой и плечом о стенку. Он вскрикнул, свалился на пол, а потом снова залез на койку.

И опять в его словах сквозил какой-то холодок. Парень не сказал, что лжет родным, он сказал только, что, раз в этом мире нет ничего определенного, не стоит загадывать наперед. Не раз отец Хёрли повторял это себе, когда читал вечернюю молитву или когда его одолевала тревога при воспоминании о словах Грегори. Я превращаюсь в занудливого осла, думал он, треплю себе нервы по пустякам. Это нелепость — пытаться выискать какой-то устрашающий смысл в практических планах современного молодого человека.

Грегори успешно окончил университет и был запечатлен на фотоснимках — один и с родными: отцом, матерью и дядей.

Фургон был как дом на колесах, похожий на тот, что принадлежал дяде Гасу и тете Дайане. Но в их фургоне в задней части вместо клетки была настоящая красивая ком­ната с большой кроватью и шкафами. Пять лет назад, ког­да Лонни исполнилось шестнадцать, они взяли его с собой в Йеллоустоун. Каждую ночь во время дороги они разрешали ему спать на кровати в фургоне. Здесь же, в клетке, кровать оказалась для него слишком маленькой, а матрас — чересчур жестким. Рядом стоял стул, в специальном де­ржателе на стене висели и кувшин с водой и несколько бу­мажных стаканчиков. На стуле лежали журнал с картин­ками из мультиков и щелкалка для телевизора, висевшего за стеной клетки. И больше ничего.

Лонни все время вспоминал отца, мать и тех парней, что работали на ферме. Они все знали, как он любит M&M\'s, и всегда угощали его, когда он приходил к ним в поле.

Алан Блэк уже совсем поседел, но все еще был красив. Ему исполнилось шестьдесят три — разница в сорок два года разделяла его с сыном. Адвокат Блэк всегда говорил, что неважно, на сколько ты старше сына — на восемнадцать лет или на сорок восемь, все равно вы принадлежите к разным поколениям. Но для него лично все вышло как нельзя лучше, о таком можно только мечтать: мальчик никогда не требовал мотоцикла, не имел дела с наркотиками, не водил домой всякий сброд. Идеальный сын.

—     Отпустите меня! Пожалуйста, мне больно! Ну отпус­тите меня!

Лора, его мать, на торжественной выдаче дипломов выглядела прекрасно. Она не суетилась и не щебетала о том, что произвела на свет сына, который сможет подписываться «бакалавр гражданского права» и вскоре будет принят в Юридическую корпорацию. Лора была в элегантном темно-синем костюме, на шее — яркий розовый шарфик. На стрижку она потратила, по ее мнению, прорву денег, и ее седые волосы смотрелись изящно и ухоженно. Никто не дал бы ей пятьдесят шесть лет, и она была воплощение счастья. Вдруг она сжала локоть брата.

С трех сторон стенами клетки являлись борта фургона, а с четвертой — забор из сетки, такой же, какой был за­крыт курятник за амбаром, там, дома. Сетка перегоражи­вала весь фургон, в ней имелась дверь с замком снаружи. На потолке, за сеткой, висел фонарь, окон не было вооб­ще. А еще за сеткой находился туалет, и за ним — стенка, которая раздвигалась и закрывала проход туда, где были Винсент и Конни.

Лонни встал и в отчаянии пнул ногой сетку. Он дога­дывался, что сидит в клетке уже дня три, а то и четыре, а фургон почти все это время ехал.

— У меня такое чувство, что мне слишком повезло в жизни, Джимбо, — сказала она с серьезным видом. — Почему Бог дал мне такое счастье, если Он не дал его всем другим?

Лонни было неуютно, одиноко и страшно.

— Отец Хёрли, который тоже не выглядел на пятьдесят один год, старался убедить ее в том, что любовь Божия равно изливается на всех, вопрос в том, кто как ее принимает. Лора со своей всегдашней ангельской добротой ко всем по справедливости заслуживает счастья в этой жизни, так же как и в будущей.

—     Пожалуйста! Пожалуйста, я хочу домой!

Он сам верил в то, что говорил, верил в каждое свое слово. Его взгляд упал на женщину с усталым лицом и сына в инвалидной коляске. Они пришли на выпускной акт ради дочери.

Он почти совсем охрип.

Быть может, она тоже человек ангельской доброты, подумал отец Хёрли. Слишком трудно было понять, почему Бог не дал ей лучшей доли. Но сейчас не стоит об этом думать.

Кроме уколов Винсент и Конни не делали Лонни боль­ше ничего плохого, но Лонни понимал, что он им не нра­вится. Они смотрели на него точно так же, как мистер и миссис Уилкокс, которые жили в доме у дороги недалеко от фермы.

Они пообедали в одной из лучших гостиниц. Кое-кто из сидевших за столиками знал отца Хёрли, и он с гордостью представлял им своих родных — элегантных сестру и зятя, многообещающего красивого молодого человека.

Однажды Лонни услышал, как Винсент назвал его «чертовым дебилом».

Некие миссис О\'Хаган и миссис Бэрри, решившие немножко себя побаловать, были, похоже, очень рады познакомиться с тем самым племянником, о котором они столько слышали. Отец Хёрли предпочел бы, чтобы две леди поменьше распространялись о том, как часто и с каким восторгом он упоминал о молодом человеке: получалось так, будто у него нет других тем для разговора.

—     Отпустите меня! Я хочу домой! Пожалуйста! Ну по­жалуйста! Это нечестно!

А Грегори ничуть не смутился. Когда они уселись за столик, он с заговорщицким видом ухмыльнулся дяде.

— Так, говоришь, у меня есть подход к людям? Так ты же просто гений! Выдаешь им время от времени крохи безобидных семейных новостей — и они уверены, что знают о тебе все. Хитрая лиса, вот ты кто, дядя Джим!

Фургон замедлил ход и остановился. Через несколько секунд стенка за туалетом отодвинулась, и появился Винсент. Он был крупным мужчиной со светлыми вьющими­ся волосами, не толстым, как Лонни, а просто большим. На обеих руках у него, повыше запястий, красовались та­туировки с изображениями кораблей. Сначала Винсент был очень добрым, и Конни тоже. Лонни шел по дороге, когда они остановили свой фургон и спросили, как про­ехать на ферму. Они сказали, что мать Лонни их кузина, иначе Лонни ни за что не полез бы в фургон. Мама объяс­няла ему, что нельзя садиться в машину к чужим. Но они же не чужие! Это были родственники, они знали, как зовут и его, и отца, и маму, просто они никогда не приезжали к ним на ферму.

Конечно, утешительно, что тебя не принимают за болтливого дядюшку, который с ума сходит по племяннику, но, с другой стороны, обидно: его, похоже, считали слишком суетным.

Уперев руки в бока, Винсент стоял у двери туалета. Он еще ничего не сказал, а Лонни уже чувствовал, что Вин­сент сердится.

Грегори Блэк решил поработать несколько лет в Дублине практикующим адвокатом — набраться опыта. По его словам, лучше совершить все неизбежные ошибки новичка на людях незнакомых, чем на клиентах отца. Даже его давно вышедший из дела дед, которому было уже под девяносто, одобрил эту идею. Как и дядя, у которого не было собственных детей. Родители тоже были «за».

—     Я тебе говорил не кричать?

— Глупо было бы удерживать его в захолустье после того, как он столько времени жил совершенно самостоятельно в Дублине, — сказала Лора брату. — И потом, он говорит, что будет часто к нам приезжать.

—     Го-говорил. Не надо кричать.

— Правда ли будет или только обещает? — засомневался отец Хёрли.

—     Так почему ты кричишь?

— Будет-будет. Когда он учился, единственная проблема была в транспорте, трудно мотаться туда-сюда на поезде, а потом еще на автобусе. Теперь, когда у него будет машина, все станет по-другому.

—     Я бо-боюсь.

— Собственная машина?!

Лонни почувствовал, как на глаза наворачиваются сле­зы. А ведь совсем недавно мама говорила, что очень рада за него, потому что он уже почти совсем не плачет. А теперь опять собирался заплакать...

— Да, подарок Алана. Алан обещал ему машину, если он закончит хорошо.

—     Я же говорил тебе, что бояться нечего! Еще один день, и мы тебя отпустим.

Она сияла от гордости.

—     О-обещаешь?

Благодарность Грегори была безмерна. Он от души расцеловался со всеми. Его отец, охрипший от счастья, стал говорить, что со временем Грегори, естественно, сменит эту модель и заведет себе что-нибудь поприличнее, но пока… может быть…

—     Обещаю. Но если еще раз закричишь или вообще бу­дешь нас доставать, то заберу свои слова обратно. И пульт от телевизора тоже.

—     А телевизор плохо работает.

Грегори уверил, что не поменяет машину, пока она не выйдет из строя. Облегчение и радость переполнили сердце отца Хёрли: все-таки этот жадный до жизни темноволосый мальчик понимает, какой любовью и заботой окружен, и умеет ответить на них как должно.

—     Что?!

Его счастливые родители возвратились к себе в деревню, счастливый дядя вернулся в церковь, и молодой человек остался один, вольный делать со своей жизнью, что ему угодно. Теперь в его распоряжении было большое подспорье — новенький автомобиль.

—     Ничего. Ничего!

—     Не шуми больше. Понял?

Грегори сдержал слово — навещал родителей; он лихо подкатывал к домику привратника, ласково трепал уши собакам — детям и даже внукам тех, первых шотландских овчарок, которых так любила его мать. Говорил с отцом о праве и с матерью о своей жизни в Дублине.

Винсент повернулся и исчез прежде, чем Лонни успел ответить. Он вытер глаза, натянул на себя одеяло и, под­жав колени, повернулся лицом к стенке. «Еще один день, и мы тебя отпустим». Слова Винсента снова и снова зву­чали в его ушах. Еще один день... Слезы опять набежали на глаза Лонни, но постепенно он перестал всхлипывать и забылся тревожным сном.

Судя по всему, у него было много друзей, как мужчин, так и женщин (с гордостью рассказывала Лора брату), они приходят друг к другу домой и даже готовят друг для друга еду. Лора всегда давала ему с собой хлеб, бекон, хорошей деревенской ветчины ломтями, масло целыми фунтами, иногда специально зажаривала бифштекс и пекла пирог с почками, чтобы сын полакомился у себя в Дублине. Пару раз Джеймс Хёрли даже удивился: интересно, чем, по ее мнению, торгуют продовольственные магазины в районе, где снимает квартиру его племянник. Но вслух ничего не сказал. Его сестре было в радость чувствовать, что она, как и прежде, заботится о красивом сыне, которого произвела на свет. Зачем препятствовать этому хорошему, доброму чувству? Как говорит его племянник, в этом нет смысла.

Когда он проснулся, фургон стоял. Плечо, которым Лонни ударился о стенку, болело, а на лбу появилась при­личная шишка. Он медленно повернулся и почувствовал, что скоро ему нужно будет в туалет. За сеткой стояла женщина и смотрела на него. На ней была голубая боль­ничная одежда, такая, какую носили доктора, вырезав­шие ему грыжу, а поверх нее — белая кофта. На стянутых сзади волосах красовалась голубая больничная шапочка. Позади женщины показался Винсент, он постукивал по своей ладони короткой черной палкой. Дверь за ним была закрыта.

Практически никогда не совпадало так, чтобы они с Грегори одновременно гостили в доме у Лоры. По выходным священник никогда не бывал свободен: в субботу — исповеди и посещения домов прихожан, в воскресенье — приходские мессы, вызовы к больным и вечернее благословение. Но когда он выбирался к Лоре и Алану с ночевкой посреди недели, он видел, что радость, которую приносили им визиты сына, совершенно затмевала то, что можно было бы счесть эгоизмом в его поведении.

— Привет, Лонни! — сказала женщина, поправив очки и глядя на него сверху вниз. — Меня зовут доктор Праути. Тебе Винсент или Конни про меня говорили?

Лора с восторгом расписывала, как охотно Грегори пользуется тем большим красным мешком для грязного белья, который она ему сшила, как часто он бегает на кухню и запихивает его содержимое в их стиральную машину.

Лонни покрутил головой, что должно было означать «нет».

Она говорила об этом с гордостью, будто это стоило ему большого труда. Она только забывала упомянуть о том, что сама вынимала белье из машины и вывешивала сушиться, сама гладила его рубашки, сама все укладывала ему в дорогу и оставляла в готовом виде на заднем сиденье его машины.

— Ну ничего, — продолжала доктор Праути, — бояться не надо. Я тебе померяю температуру и осмотрю, как врач. Ты меня понимаешь?

Алан говорил, что Грегори с большим удовольствием ходит с ними по субботам обедать в гольф-клуб, хвалит тамошние вина и хорошую еду.

На этот раз Лонни кивнул. Несмотря на спокойный го­лос и внешнее добродушие, было в этой женщине нечто такое, от чего у Лонни пропал дар речи.

Отец Хёрли удивлялся, почему Грегори хотя бы изредка не отвезет родителей на машине, которую они ему купили, в какую-нибудь гостиницу неподалеку и сам не угостит их обедом.

— Хорошо. А сейчас я хочу, чтобы ты сказал мне, что если я открою дверь и войду к тебе, ты будешь мне помо­гать... Помогать, Лонни! Ты понимаешь, что это значит?

-Да.

Но, как обычно бывает, нецелесообразно было поднимать такие бестактные вопросы. И потом, вспоминал он с чувством вины, ему самому в прежние времена никогда не приходило в голову угостить сестру обедом, доставить ей такое удовольствие. Впрочем, он имел в свое оправдание обет бедности, но были вещи, о которых он просто не думал. Может быть, в молодости все мы такие.

— Хорошо.

Доктор Праути кивнула Винсенту, тот щелкнул замком и открыл дверцу. Палку он при этом держал так, чтобы Лонни ее все время видел.

Грегори всегда был душой компании. Он мог говорить без умолку и при этом ни о чем. Таким определением можно похвалить человека, а можно и оскорбить. В случае Грегори это вызывало у окружающих только восторг и восхищение.

— Все в порядке, Лонни, — произнесла она. — Сейчас я сделаю тебе укол, а потом осмотрю. Только сначала я хочу, чтобы ты снял свою одежду и надел вот эту рубашку с за­вязками на спине. Ты меня понимаешь?

Иногда Грегори ездил с дядей купаться в Сэндикоув, на мужской пляж Форти-Фут. Иногда заходил к отцу Хёрли, в его дом при церкви, промочить горло и, подняв к вечернему свету стакан прекрасного уотерфордского[8] хрусталя, любовался игрой золотистого виски в его гранях.

—     Мне надо пописать.

— Хорошая штука аскетизм, — говорил он со смехом.

—     Хорошо. Винсент тебе поможет, а потом переоденет тебя. Но сначала давай сделаем укол.

—     А потом мне можно будет пописать?

Невозможно было на него обижаться, и только самый отъявленный скряга заметил бы, что сам он никогда не принесет бутылочку виски, чтобы пополнить дядин запас, не важно — аскетический или нет.

—     Конечно! — В голосе женщины послышалось нетер­пение.

Визит племянника посреди ночи явился для отца Хёрли полной неожиданностью.

Когда игла вошла в руку, Лонни лишь чуть-чуть вздрог­нул. Потом он встал и пошел в туалет. После этого Винсент взял его за руку, привел обратно и помог переодеться в ру­башку. Но даже в рубашке Лонни чувствовал себя голым. Ему стало страшно, и этот страх, как обручем, сжимал его грудь. Доктор Праути вернулась из передней части фурго­на и закрыла за собой дверь. Пока она осматривала Лонни, у него стали закрываться глаза.

—     Он отключается, — услышал Лонни голос доктора. — Давайте его сюда, пока он еще может стоять на ногах.

— У меня маленькие неприятности, Джим, — сказал он, едва переступив порог.

Винсент помог Лонни встать, доктор Праути открыла дверь.

Ни тебе «дядя», ни извинения за то, что поднял тебя с постели в три часа ночи.

Отцу Хёрли удалось успокоить престарелого кюре и не менее престарелую экономку и загнать их обратно в спальни. «Чрезвычайная ситуация, я сам разберусь», — объяснил он. Вернувшись в гостиную, он увидел, что Грегори уже налил себе большую порцию. Глаза парня слишком ярко блестели, на лбу выступили капельки пота, по виду он уже и без того порядочно набрался. — Что стряслось?

В первый раз с того дня, как фургон остановился ря­дом с ним, Лонни оказался в его передней части. Там все было по-другому. На потолке ярко горел светильник в форме блюдца, а под ним находилась узкая кровать, за­крытая зеленой простыней. Около кровати стоял высо­кий доктор, его нос и рот закрывала голубая маска.

— Проклятый велосипед, выскочил прямо мне навстречу. Ни фар нормальных, ничего. Идиоты несчастные, их надо привлекать к ответственности. Надо сделать для них отдельные полосы, как в Европе.

— Что стряслось? — повторил священник.

—     Укладывайте его, пока я мою руки, — приказала док­тор Праути.

— Я не знаю. — Грегори казался совсем мальчишкой.

Лонни повернул голову и увидел, что докторша тоже надела маску. Его охватила дрожь, он едва мог стоять на ногах. Винсент помог ему лечь на кровать лицом вниз, а потом перекинул через его спину ленту. Лонни накрыли простыней, затем высокий доктор воткнул ему в руку иглу и оставил ее там. Глаза Лонни закрылись и больше не хо­тели открываться, страх куда-то исчез.

— Ну ладно, велосипедист в порядке? Не пострадал?

—     А теперь, Лонни, — сказал высокий доктор, — я на­дену тебе на лицо специальную дыхательную маску... От­лично. Теперь дыши, просто: вдох-выдох, вдох-выдох. Это будет совсем не больно.

— Я не остановился.

Отец Хёрли встал. Но ноги его не держали, он снова сел.



— Но ты его сбил? Он упал? Матерь Божья, Грегори, ты что, так и бросил его на дороге?!

* * *

— Пришлось, дядя Джим. Я был под этим делом. Сильно под этим.

—            Тело принадлежит хорошо упитанному белому муж­чине двадцати с небольшим лет. Рост пять футов[1] девять дюймов, вес — сто девяносто семь фунтов[2], волосы кашта­новые, глаза голубые, татуировок нет...

— Где он сейчас? Где это произошло?

Во время работы патологоанатомом Стэнли Войцек использовал для записи микрофон над головой и ножную педаль. Уже второй год он трудился медэкспертом на де­вятнадцатом участке штата Флорида. Участок включал в себя округа Сен-Люси, Мартин, Индиан-Ривер и Окичо- би, расположенные к северу и западу от Уэст-Палм-Бич. Войцеку нравилось решать сложные задачи, которые были постоянными спутниками его работы, и он еще не очерст­вел к человеческим трагедиям. Некоторыми случаями он занимался неделями, а то и месяцами. Сейчас Стэнли был уверен, что данное дело именно из таких. Молодой чело­век без всяких документов вышел из лесополосы и оказал­ся на безлюдном участке трассы № 70, где на него налетел грузовик с прицепом. Шофер утверждал, что ехал со ско­ростью шесть миль в час[3], когда этот человек возник бук­вально из ниоткуда. Войцек подумал, что парню повезло: смерть от удара оказалась практически мгновенной.

Грегори объяснил: неосвещенная дорога на окраине Дублина.

Первичные тесты на алкоголь и наркотики, сделанные водителю, оказались отрицательными. А если предполо­жить, что и более тщательное токсикологическое исследо­вание тоже ничего не покажет, оставались еще два вопро­са, на которые экспертиза вряд ли могла ответить. Кто и почему?

— Что ты там забыл?

—В левой паховой складке хорошо зарубцевавшийся шрам, предположительно после хирургического удаления грыжи. Рваная рана головы длиной семь дюймов и перелом черепа в левой височно-теменной области, вертикальный разрыв тканей длиной двенадцать дюймов в левой стороне груди, сквозь который видна часть порванной аорты. 

Вопрос не имел отношения к делу, но священник пока еще не чувствовал себя в силах встать, подойти к телефону и сообщить в полицию и в «скорую помощь» о несчастном случае.

— Я поехал домой тем путем, думал, так оно спокойней, меньше вероятность, что остановят, ну… проверят на алкоголь.

Войцек кивнул ассистентке, показывая, что тело жерт­вы можно переворачивать.

Грегори поднял глаза на дядю. Точно так же он взглядывал еще мальчишкой, когда, случалось, забудет погулять с одной из собак или закрыть калитку в дальнем поле.

Но теперь дело посерьезней — в темноте на дороге лежал сбитый велосипедист.

—     Далее, имеется глубокая потертость на правой лопат­ке, других...

— Ради Бога, Грегори, скажи мне, как по-твоему, что с ним?

Эксперт замолчал, вглядываясь в поясницу жертвы, сначала с правой стороны, над бедром, потом с левой.

— Не знаю, Господи, я не знаю! Я только понял, что это был велосипедист.

Он умолк. Выражение лица было совершенно бессмысленное.

—     Шанталь, как вам кажется, что это такое?

— А потом?..

— Я не знаю, дядя Джим. Мне страшно.

—     Колотые раны, — сказала она.

— Мне тоже, — сказал Джеймс Хёрли. Он поднял трубку.

—     Несомненно!

— Нет! Нет! — вскричал племянник. — Ради Бога, ты погубишь меня!

—     Подождите, доктор Войцек, здесь с каждой стороны их штук по шесть, а то и больше!

Джеймс Хёрли уже набрал номер полиции.

—     Надо сделать микроскопическое исследование, что­бы установить время нанесения, но я уверен, что они све­жие. Кажется, здесь есть еще кое-что.

— Заткнись, Грегори, — отрезал он. — Я не собираюсь называть твое имя, я просто сообщу им место происшествия, а потом сам туда поеду.

Доктор отошел на шаг и снял перчатки.

— Ты не можешь… Не можешь!..

— Здравствуйте, сержант. Это отец Хёрли из дома священника при здешней церкви. Мне стало кое-что известно, произошел несчастный случай…

—     Шанталь, пару минут подержите оборону, а я вызо­ву детективов. Конечно, я могу ошибаться, но, кажется, не сейчас. В последние сутки, максимум двое, у этого бедняги брали для пересадки костный мозг.

Он указал дорогу и район. Какое время? Наверное, с полчаса назад. Он глянул на Грегори — тот несчастно кивнул.



— Да, судя по всему, водитель не стал останавливаться и скрылся с места происшествия.

Страшные слова звучали как приговор. Грегори на сей раз даже не поднял головы.

ГЛАВА 1

— Нет, сержант, больше ничего не могу вам рассказать, извините. Мне сообщили об этом на исповеди. Я немедленно отправляюсь туда, взглянуть, что с несчастным… Нет, мне признались в этом на исповеди, я ничего не знаю ни о машине, ни о том, кто в ней был.

Завзятый спорщик, если возникает разногла­сие, не заботится о том, как обстоит дело в действительности; как бы внушить присутс­твующим свое мнение — вот что у него на уме.

Отец Хёрли направился за пальто. Его взгляд скользнул по лицу племянника, и он увидел, что оно просветлело. В глазах Грегори светилась благодарность.

Платон, «Федон»

— Я как-то не подумал… Ну конечно — элементарный здравый смысл! В самом деле, ты ведь не можешь раскрыть тайну исповеди.



— Не было никакой исповеди, и я мог бы рассказать, но не стану.

—     Продолжайте, мисс Рейес. Можете зашивать его.

— Ты не смог бы нарушить священный…

Натали смотрела на разрез, проходящий по лбу Дар­рена Джонса, через бровь и вниз по щеке. До этого мо­мента самым большим ножевым ранением, которое ей доводилось видеть, был порез, когда она сама нечаянно поранила себе палец. Тогда лечение ограничилось дву­мя кусочками пластыря. Натали постаралась не встре­чаться глазами с Клиффом Ренфро, старшим хирургом-ординатором приемного покоя, и вышла вслед за ним в коридор.

— Заткни свою глотку!..

За три года и один месяц обучения медицине она за­шила бесчисленное число подушек, несколько разновид­ностей фруктов и мягких игрушек, а недавно (и Натали считала это большим достижением) даже порвавшиеся на заднице любимые джинсы.

Таким он дядю никогда еще не видел.

Но сегодняшнее распоряжение Ренфро! Прошло всего два часа второго дня ее практики в приемном покое боль­ницы Метрополитен в Бостоне, а Ренфро, хотя и проверил ее умение ставить диагноз на нескольких пациентах, захо­тел еще посмотреть, как она накладывает швы.

Отец Хёрли взял маленькую сумку на случай, если потерпевший серьезно пострадал и придется соборовать его прямо у обочины неосвещенной дороги на окраине Дублина.

— Доктор Ренфро, я... м... думаю, что, может быть, мне стоит вместе с вами...

— А мне что делать?

— Нет необходимости. Когда закончите, выпишите ему рецепт на какой-нибудь антибиотик — любой, а я подпишу.

— Идти домой. И лечь в постель.

Ординатор повернулся и исчез, прежде чем Натали успела что-нибудь ответить. Ее подруга Вероника Келли, которая уже прошла хирургическую практику в больнице Метрополитен, говорила, что в будущем году Ренфро зай­мет должность главного хирурга-ортопеда в Уайт Мемо­риал, одной из ведущих клиник, где проходят стажировку студенты-медики. За годы своей работы Ренфро приобрел репутацию человека, повидавшего почти все и вконец из­мученного той категорией пациентов больницы, которую он называл уличной. «Ренфро умен и очень грамотен, — говорила Вероника, — он здорово справляется с самыми тяжелыми травмами. А на простые случаи и смотреть не хочет».

— А машина?

Очевидно, что и чернокожего подростка, которому не повезло в уличной драке, Ренфро считал «простым слу­чаем». Натали стояла у двери палаты и думала о том, что будет, если она разыщет Ренфро и попросит его продемон­стрировать свое мастерство.

— С машиной я разберусь. Отправляйся домой… С глаз моих!



— Вы в порядке, Нат?

Велосипедистом оказалась девушка. Судя по студенческому удостоверению в ее бумажнике — мисс Джейн Моррисси. Ей было девятнадцать. Она была мертва.

Медсестра с голосом, осипшим за многие годы работы в приемном покое, приобрела и некоторые привычки вчерашних студентов, включая традицию называть друг друга в таких заведениях, как Метрополитен, по имени. Сестру Беверли Ричардсон все звали Бев.

Вот всегда так, сказали полицейские. Они достаточно насмотрелись на подобные случаи. Вечно одно и то же — труп на обочине, дело рук какого-нибудь ублюдка, который и не подумал остановиться… Кошмар! Один полицейский снял фуражку и вытер лоб, второй закурил. Они обменялись взглядами через голову священника, приятного, с мягкой речью человека лет пятидесяти с лишним. Он читал молитву над мертвой девушкой, всхлипывая, точно ребенок.

—     Я попросилась сюда на практику, потому что здесь, как мне сказали, приходится делать много разных про­цедур, но уже на второй день зашивать лицо парнишке — к этому я как-то не готова.